Изд. АН СССР. М. и Л. 1944. 348 стр. 35 руб.

Книга акад. Грекова "Киевская Русь" выходит уже 4-м изданием. И это не случайно. Несмотря на то, что отдельные её разделы по научным приёмам и аргументация, по источникам и изложению доступны лишь осведомлённому читателю, книга представляет огромный интерес для самых широких слоев советских читателей, прежде всего в силу самого характера затрагиваемых ею вопросов.

Как возникла русская государственность, "откуда есть пошла Русская земля", как работали и жили, в какие отношения вступили друг с другом жители "градов" и "весей" земли Русской, страды, "яже ведома и слышима есть всеми концы земля", как воевали за Русь, "боронили" её рубежи, как думали на "снемах" и "уставляли" землю Русскую, - разве эти вопросы могут не интересовать самые широкие слои советских читателей?!

Книга акад. Грекова приобретает особую значимость сейчас, в дни Великой отечественной войны, когда, естественно, возрос интерес к прошлому русского народа, народа, принявшего на себя основную тяжесть борьбы с гитлеризмом.

Как указывает автор, 4-е издание его книги "Киевская Русь" является пересмотренным и дополненным. В частности в 4-и издания совершенно новой является глава "Организация военных сил восточных славян и Киевского государства". Значительно расширены разделы, посвященные соотношению рабовладельческого и дофеодального миров, политической истории и культур Киевской Руси.

Автор не оставил без внимания замечания своих оппонентов по поводу 3-го издания его книги и обстоятельно ответил на рецензии и возражения, хотя и "не нашёл возможным менять что-либо в основных своих положениях".

В "Предварительных замечаниях" к своей книге автор совершенно справедливо указывает, что не случайно в своём эпосе русский народ отводят самое видное место киевскому периоду. "Былины - это история, рассказанная самим народом", - отмечает автор. Киевский период, период богатырей и их славных дел, период "стольного града Киева", Владимира Красное Солнышко, в памяти народной остаётся героическим периодом отечественной истории.

Б. Греков своевременно обратил внимание советских историков на значение народного эпоса при изучении древней и древнейшей истории русского народа. Почин Б. Грекова, призвавшего к изучению этого периода, следует всячески приветствовать.

Нельзя обойти молчанием постановку автором вопроса о месте Киевского государства во всемирной истории. Этой проблеме в книге посвящена особая глава. В этой части своего труда Б. Грехов совершенно правильно напоминает читателю о вредных и ни на чём не основанных попытках Щербатова и Шлецера изобразить наших предков X в. "дикарями", жившими "подобно зверям и птицам" и бродившими по лесам и полям необъятной восточноевропейской раввины. Автор подчёркивает, что уже под собственным названием славяне, и в частности восточная их ветвь - анты, создали на территории государств с рабовладельческим строем и в сопредельных землях свои, варварские, дофеодальные политические образования и этим самым "дали возможность созреть феодальному строю, что по сравнению с рабовладельческим строем было большим шагом вперёд" (стр. 22).

Как и в предыдущих изданиях, Б. Греков уделяет большое внимание сельскому хозяйству древней Руси. Вряд ли кто-либо будет оспаривать теперь основной тезис автора - о господстве земледелия в хозяйственной жизни древних восточных славян.

Б. Греков в двух главах своей книги рассматривает процесс развития земледельческих орудий труда и земледельческой техники и показывает, как в связи с этим изменялись общественные отношения людей и формы социальной жизни.

Не имея оснований опровергать основные положения автора, выдвинутые им в разделах "Сельское хозяйство древней Руси" и "Сельское хозяйство и сельскохозяйственная техника древней Руси", мы всё же считаем необходимым сделать некоторые замечания.

Когда мы говорим о составных элементах славянства, и в частности восточного славянства, мы не должны забывать их разнохарактерность и разнообразие культур. Восточное славянство складывалось в результате слияния двух очагов славянского этногенеза в Восточной Европе, а именно древнейшего, южного, среднеднепровского, связанного с Волыно-Прикарпатским и Поднестровским, и более позднего, северного, лесного, верховьев Днепра, Оки, Волги и Западной Двины. Первый характеризуется древними земледельческими традициями, восходящими к Триполью и скифам-пахарям, во втором длительное время сохраняются остатки быта охотников и рыбаков, создателей культуры "ямочно-гребенчатой керамики". Здесь, как это показало в работах П. Третьякова, земледелие заняло первое место позднее, лишь с середины I тысячелетия нашей эры¹ . Поэтому в лесах, особенно на Севере, ещё в течение длительного времени охота и рыбная ловля сохранились в качестве существенного подспорья к земледелию древнего славянина.

Нам кажется недостаточно обоснованным умаление подсеки в земледелии лесостепной полосы. При изучении карты распространения лесов и расселения славян на территории Восточной Европы обращает на себя внимание тот факт, что они почти полностью совпадают. В степь славяне заходят

¹ См. Третьяков П. К истории племён Верхнего Поволжья в первом тысячелетии нашей эры, стр. 84.

мало и даже в степи придерживаются балок, поросших лесом. И это, конечно, неслучайно.

Даже древний языческий календарь, связанный с циклом сельскохозяйственных работ, говорит о том, что земледелие славян возникло не в степях, а в лесах. Б. Греков прав, говоря о пашенном земледелии: "Это не значит, что оно сразу убило подсеку, но это значит, что появился более прогрессивный способ обработки земли, которому предстояло будущее" (стр. 43), и "что предшествовавшие архаические формы земледелия были окончательно изжиты" (стр. 50).

Оригинальна трактовка "хором" древнейшей части "Правды Русской" как укреплённых усадеб, своего рода рыцарских замков, хотя, как нам представляется, вряд ли он? опровергает мнение о "мужах" древнейшей "Правды Русской" как о дружинниках-горожанах и о самом источнике как о памятнике, отражающем жизнь дружина не в селе, а в городе (стр. 43 - 46). Для того чтобы подтвердить своё положение, автор апеллирует к "Правде" Ярославичей с её крупной и развитой, сложной вотчиной и указывает, что процесс её создания очень длителен: "Десятилетиями такие процессы не измеряются, тут необходимы столетия" (стр. 46).

Конечно, корни вотчины XI в. лежат в IX - X вв. и даже в более раннем периоде. Ещё у варварской знати антских времён были рабы, и нелепо было бы думать, что они не использовались для обработки земли господина. Но в отличие от этих времён вотчина "Правды" Ярославичей заключает в себе нечто принципиально новое, отражающее этап общественного развития, который может быть назван временем складывания и консолидации феодальных отношений. Не случайно по мере утверждения вотчины "Правды" Ярославичей распадалась "империя Рюриковичей". Это означало окончание дофеодального периода, когда крестьянство ещё не было закрепощено, и переход к феодальной раздробленности. Новое в способе производства вызвало новое в государственном строе. Феодальные отношения ликвидировали варварскую "империю Рюриковичей" и создали политическую систему, свойственную данному этапу развития производственных сил и феодальных форм господства и подчинения. Если бы феодальные отношения, феодальные формы земельной собственности имели место и ранее, не было бы государства Олега, Игоря, Святослава и Владимира. Новое заключается здесь в том, что в XI в. хозяйство варварской, полупатриархальной, полуфеодальной знати перерастает в хозяйство феодальной верхушки, строящееся на основе эксплоатации труда не всякого рода "челяди", живущей во дворе своего господина, а сельского "людья", вчера ещё свободного общинника, члена "верви", "мира".

В разделе "Древнейший общественный строй восточных славян" автор ставит наиболее сложный в истории социальной жизни восточных славян вопрос - о природе общины, о социальном содержании термина "вервь".

Б. Греков правильно разрешает спор о "верви", указывая на эволюцию самого термина, который обозначал когда-то большую семью, семейную общину (на это указал Энгельс в своём известном сочинении "Происхождение семья, частной собственности и государства"), и утверждая, что "вервь в известный момент своего существования есть не что иное, как община-марка" (стр. 59).

Не вызывает никаких сомнений и утверждение автора о сосуществовании в Киевской Руси семейных и сельских, территориальных общин. И те и другие находились в процессе разложения. Община, рабство (не античное рабство, а специфическое рабство, свойственное варварам и в том числе славянам) и варварская знать, идущая по пути трансформации в феодалов, зарождение государства - таковы социальные факторы, определяющие собой дофеодальный период в русской истории. Отсюда и противоречия "Правды Русской" Ярослава, в которой сохраняется кровная месть - пережиток родового строя - и выступают холоп и челядин, дружинная знать и купцы, русин и словенин и, казалось бы, смешиваются социальные и этнические понятия. Всё это вдобавок усложняется особенностями обстановки, в которой родился дошедший до нас вариант "Правды" Ярослава, а именно новгородскими событиями 1015 - 1016 годов. В этой части своего труда Б. Греков использует не привлекавшийся им ранее материал (о ремесле, о племенных и территориальных особенностях в материальной культуре и т. д.) и весьма удачно полемизирует со своими оппонентами - С. Юшковым и С. Ватутиным.

Продолжая развивать свой тезис о том, что процесс складывания крупного землевладения "шёл и в VI, и в VII, и в VIII вв. (стр. 77), автор привлекает новые и по-новому освещает известные ранее материалы (посольства в Византию, Устав Святослава Ольговича и др.), на основании которых он приходит к выводу о широком распространении на Руси крупного землевладения. Нужно сказать, что и в этом разделе Б. Греков приводит много нового по сравнению с соответствующей главой 3-го издания своей книги, учитывая замечания своих рецензентов и оппонентов.

Чрезвычайно удачно Б. Греков анализирует термин "челядь" и самое это социальное понятие. Как и целый ряд других социальных терминов древней Руси, термин "челядь" должен рассматриваться в его историческом развитии, в эволюции. И если мы таким образом подойдём к нему, то найдём его корни в родовом строе, когда первоисточник рабства находился в связи с семейным правом, когда "челядь", "челядо", как и "чадь", были младшими членами семья, семьянинами, находящимися под властью отца - главы семейной общины. Со временем, с разложением родовых связей, в семье появляются люди, занимающие такое же подчинённое место, какое занимали некогда

младшие её члены. Эти люди - чужие, подневольные, зависимые. И на них переходит теперь старый термин "челядь", или "чадь". Этот термин охватывает ряд категорий, занимающих различное место в социальной жизни, от рабов до привилегированных слуг включительно.

"В этом термине, как, впрочем, и во многих других, отражена история общественных отношений с очень отдалённой поры" (стр. 101), - указывает автор. Это положение Б. Греков применяет и при анализе других социальных категорий древней Руси (рабы, рядовичи, закупы).

В главе "Смерды" автор подробно рассматривает историю сложного и запутанного вопроса о смердах и приходит к выводу, что "смерд может быть и свободным общинником и зависимым, вырванным из общины человеком, может оказаться в зависимости и не порывая связи с общиной, поскольку вся общинная земля с сидящим на ней населением могла попасть и попадала под власть любого землевладельца" (стр. 124).

Б. Греков, внимательно разбирая аргументацию своих оппонентов, доказывает, что в давней Руси было два типа смердов: "Ещё не освоенные феодалами и уже попавшие к ним в непосредственную зависимость" (стр. 142).

К сожалению, Б. Греков почти не уделяет внимания анализу самого термина "смерд", а это дало бы возможность показать эволюцию этнического наименования в название социальной категории и вскрыть глубокие этноязыковые корни слова "смерд", уводящие его в палеоевропейские, доиндоевропейские времена.

Останавливает на себе внимание и трактовка изгойства. И в этом вопросе Б. Грехов придерживается своей основной линии - показывать явления не статически, а в динамике. Термин "изгой" уходит в родовой строй, но "термин этот жил вместе с изгоем и наполнялся новым содержанием" (стр. 143).

Весь раздел книги Б. Грекова, названный им "Общественные отношения Киевской Руси", является серьёзным вкладом в изучение истории социального строя древней Руси.

В разделе "Важнейшие черты политического строя Киевской Руси" Б. Греков, развивая известные места из "Хронологических выписок" К. Маркса и его "Истории секретной дипломатии XVIII века", утверждает, что киевский период в нашей истории - период складывания, развития и распада Киевского государства.

В своей полемике с С. Бахрушиным, В. Пархоменко, М. Приселковым, Н. Рубинштейном и др. Б. Греков приводит настолько неопровержимые аргументы в пользу своей концепции, что вряд ли в советской исторической науке можно противопоставить что-либо серьёзное автору рецензируемой книги.

Нет никакого сомнения в том, что своей решительной борьбой за утверждение Киевского государства как мощного политического образования, сыгравшего исключительно важную роль в жизни народов Восточной Европы, да и не только их одних, Б. Греков опроверг утверждения не только М. Покровского, отрицавшего наличие единого государства во времена Владимира и Ярослава, но и многих других.

Ошибка исследователей, отрицавших Киевскую Русь как государство, заключалась прежде всего в том, что к этой эпохе подходили с мерилом, пригодным для изучения Московской Руси XV - XVI вв., т. е. не диалектически, не исторически. "Готическая" Русь времён "славного варварства" (К. Маркс) была порождением определённых общественных отношений со всеми присущими им особенностями. Полупатриархальная, полуфеодальная держава была примитивной, "нескладной и скороспелой... составленной Рюриковичами из лоскутьев" (К. Маркс), но державой, а не прибежищем бродячей дружины. Киевское государство, киевский период в русской истории сплотили восточнославянские племена единством политической жизни и традиций, законов и обычаев, культуры и быта, языка и религии, единством, положившим начало национальному самосознанию ("мы - русские", "едина власть, едина вера"; "един язык").

Киевский период в русской история сделал русскими (в широком смысле) отдельные племена восточных славян, которые ранее "живяху кождо родом своим", и именно потому, что это был период единого государства.

Всякий, отрицающий Киевское государство, вряд ли окажется в состоянии достаточно убедительно объяснить причины исключительной популярности Руси на Востоке, на Западе и в Византии, причины того, что Русь "ведома и слышима есть всеми концы земля", что русские княжны оказываются в Норвегии, Польше, Чехии, Франции, что с Русью завязывают сношения и шлют в Киев послов германский император и римский папа, болгарский хан и византийский император, английский, чешский, венгерский, польский, норвежский, шведский короли, что Русью и её столицей Киевом восхищаются и поражаются, что Русь ставят в пример, Русь уважают, её боятся, с ней считаются и перед ней заискивают. Со стоянкой бродячей дружины, где "раздуванивают" добытое в войнах и походах, с "эфемерным" не то государством, не то пространственным понятием, с "этапом" в русской истории никто бы не стал считаться, нечем было бы восхищаться. Да и в самой истории русского народа такой "этап" не оставил бы и следа, и "мати градом русским" - Киев был бы так же забыт, как забыты были бесчисленные становища русских дружин во время их бесконечных походов. Если бы Киевское государство было просто сказанием, преданием, передававшимся из уст в уста, или же измышлением учё-

ного, оно никогда не могло бы оставить после себя такой неизгладимый след в история великорусского, белорусского и украинского народов и заставить помора в краю непуганых птиц, в царстве холода и мрака, в дремучей тайге и тундре рассказывать былины о киевских временах и вспоминать "стольный Киев-град", его "зелены сады", голубой Дунай, Владимира Красное Солнышко и его славных богатырей.

Приковав внимание читателей к Киевскому государству и определив его место в русской и всемирной истории, Б. Греков со всей остротой ставит вопрос и о роли русского народа в истории человечества. Он подчёркивает культурно-исторические традиции русского народа, восходящие к древнейшим очагам античной цивилизации Причерноморья и к цивилизации Востока, и включает ab ovo восточнославянский мир в историю передовых народов мира.

Затем автор последовательно изучает рост государственности среди варварских племён Восточной Европы и указывает на наличие государственных политических образований восточных славян ещё до времён пресловутого "призвания варягов". Этим самым Б. Греков вводит русский народ в семью Народов, самостоятельно строивших свою политическую жизнь ещё а "готический период" истории Европы, в те времена, когда предки современных французов и немцев, англичан и итальянцев были ещё варварами, такими же варварами, со всеми присущими им положительными и отрицательными качествами, как и предки русских - анты.

Этим самым он раз и навсегда кладёт конец каким бы то ни было попыткам реставрировать и подновить норманизм - теорию создания русской государственности пришельцами-варягами.

Указывая на самостоятельные пути складывания древнерусской государственности, обращая наше внимание на политические объединения восточных славян, существовавшие на территории нашей стран задолго до того, как какие бы то ни было скандинавские элементы проникли в Восточную Европу, Б. Греков вбивает осиновый кол в могилу "норманской теории".

Нет никакой необходимости подчёркивать, что рассмотренные нами места в рецензируемой книге приобретают особый интерес и большую политическую острогу. В 4-м издании своей книги Б. Греков ввёл главу "Организация военных сил восточных славян и Киевского государства". В этом разделе вопросы поставлены автором заново и интересно.

В самом деле, без учёта участия "воев" в военных предприятиях киевских князей, "воев", вышедших из масс общинников и горожан, мы не поймём успехов Святослава, Владимира, Ярослава. Образы и деятельность этих "воев" запечатлены навеки в народном эпосе и были олицетворены народом ввиде любимого героя былинного эпоса - Ильи Муромца, "сына крестьянского", боронящего землю русскую от ворога. Он ещё дарует за столом у Владимира, но уже тяжко, душно ему в хоромам княжеских, неровня он богатым боярам-дружинникам. Так в памяти народной отращу лось укрепление феодальных отношений, а вместе с ними развитие новой организации военных сил.

Во всех частях раздела "Важнейшие черты политического строя Киевской Руси" Б. Греков показывает две стороны изучаемого им периода. С одной стороны, растёт и крепнет древнерусская государственность, усложняется политическая структура, крепнет объединение, усиливается престиж Руси на мировой арене, совершенствуется военная организация, с другой, - крепнут феодальные формы господства и подчинения, расту эксплоатация и закабаление, усиливается государственная регламентация, распространяются феодальные права, отягчается положение народных масс.

В состав рецензируемой книги входит раздел "Краткий очерк политической историй Киевского государства". Особенно следует приветствовать попытку Б. Грекова дать политическую историю Руси по крайней мере за несколько столетий до летописной даты 862 года.

К сожалению, меньше внимания Б. Греков уделил вопросу о термине "русь", "рось".

Большего внимания заслуживают взаимоотношения Руси, Болгарии и Византии при Святославе и др. Нужно пожелать, чтобы в следующих изданиях автор дал более подробную политическую историю Киевского государства.

Много оригинальных и интересных мыслей, ряд новых и забытых материалов заключает в себе раздел "Истоки русской культуры и культура Киевской Руси". Б. Греков совершенно прав, когда ставит вопрос об исторических корнях русской культуры. Без учёта наследия культуры далёких предков славян мы не можем понять и оценить культуру Киевской Русл. И в этом разделе автор верен своей концепции - искать древнейшие истоки русской государственности и русской культуры и находить их в периодах, предшествующих традиционной дате "начала Руси". Перед нами проходят периоды: эллино-скифский, римский, антско-византийский и восточный. Во всём прослеживается преемственная, генетическая связь, всё последующее вытекает из предыдущего и связано с ним.

Б. Греков, анализируя характер христианства на Руси, отмечает его своеобразную русификацию. С христианской религией на Руси произошло то же, что и со всевозможного рода "влияниями", - она обрусела, восприняла национальные черты. Эта способность русского народа к восприятию и переработке воспринятого характерна для искусства, литературы, религии и т. д.

Совершенно по-новому автор ставят вопрос о дописьменной истории Руси, о творчестве "баянов", "соловьев старого времени", о народной саге, устных преданиях, эпосе.

Следует приветствовать высказанную Б. Грековым мысль о зарождении русской письменности до крещения Руси. Об этом говорят Черноризец Храбр, Житие Констан-

тина Философа, Эль-Недим, договоры русских с греками, Ибн-Фадлан, находки Городцова, Самоквасова и др.

Б. Греков поставил перед собой благородную и благородную цель - обелить развенчанные гиперкритической школой в нашей науке древнерусские источники и, представив их как нечто цельное, избавить от прикосновения скальпеля тех, кто полагает, что основная задача исследователя - отвергать, отбрасывать и обличать источники.

Конечно, есть вопросы, которые автором ещё не решены до конца, но это нисколько не умаляет достоинств рецензируемого труда. Можно высказать своё особое мнение по поводу многих положений, выдвинутых автором.

В книге Б. Грекова не всегда соблюдается соответствие во внутреннем содержании между отдельными разделами. Наряду с тщательно разработанными главами есть такие, которые заставляют просить у автора их дальнейшей доработки. Это особенно относится к последним разделам.

Б. Греков уделил мало внимания проблемам этно- и глоттогонии. Хотелось бы, чтобы автор высказал свою точку зрения по вопросу об этногенезе русского народа.

Можно было бы увеличить список претензий к автору, но все они будут сводиться к одному: расширить, увеличить, добавить, доработать. И надо полагать, что в следующем издании своего труда Б. Греков многое добавит и по своей собственной инициативе и уступая справедливым пожеланиям читателя.

Проф. В. Мавродин

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - В. МАВРОДИН:

Comments: