Автор: Сергей Земляной

К 75-летию Михаила Горбачева и Бориса Ельцина

С течением времени стилистика юбилеев меняется в не меньшей мере, нежели техника скандалов. Эту объективную философско-историческую констатацию навеяли в моем случае две вещи: празднование юбилея Бориса Ельцина в русском неоимперском стиле по месту возникновения такового стиля, то есть в Кремле, и вполне эквивалентный обмен тяжкими политическими обвинениями между Михаилом Горбачевым и Борисом Ельциным накануне их 75-летия. Сразу же признаюсь: эти явления интересуют меня не сами по себе, а с точки зрения стоящих за ними ведущих тенденций времени.

Кремлевские торжества Бориса Николаевича (как и аналогичные празднования Михаила Сергеевича пятилетней давности в гранд-отеле "Марриотт"), подобно сеансу рентгеноскопии, выявили тот глубочайший кризис, в котором ныне находится левое сознание России. И ту гигантскую дистанцию, то зияние, которое уже отделяет нас от 1980-х. Подумалось: как бы отнесся к подобному щедрому подношению Кремля, ныне смакуемому всеми СМИ, к своей биографической дате тот далекий Ельцин 1987 года, которого мудрый Гавриил Попов публично обвинял в "авангардизме" (политический эвфемизм, означающий "троцкизм", "левую оппозиционность"); тот Ельцин, который громил номенклатурные излишества и проповедовал партийный аскетизм? Тот Ельцин, который 12 сентября того же года, снедаемый революционным нетерпением, писал в Ливадию генеральному секретарю ЦК КПСС Михаилу Горбачеву, мирно редактировавшему тогда рукопись о перестройке и новом мышлении, составленную его помощниками и спичрайтерами, дабы передать текст своего бесполезного шедевра в издательства "Харпер энд Роу" и "Саймон энд Шустер": "Партийные организации оказались в хвосте всех грандиозных событий. Перестройки практически нет <...> Задумано и сформулировано по-революционному. А реализация, именно в партии, - тот же, прежний конъюнктурно-местнический, мелкий, бюрократический, внешне громкий подход. Вот где начало разрыва между словом революционным и делом в партии".

Только ленивый не упрекает сейчас западных советологов в том, что они не сумели предвидеть скорый крах СССР. Но перестройка кроет в себе и другие загадки: кто в 1987 году мог даже лишь допустить возможность того, что самый левый, революционный перестроечник Борис Ельцин через пять лет запретит КПСС и станет мотором капиталистической реставрации в России? "Революция жива, пока жив хоть один революционер", - говорил Максимильен Робеспьер, который знал толк в таких штуках. Левое сознание в своих прежних формообразованиях умерло в России, как ушел в небытие тот нетерпеливый Ельцин, и даже с помощью венецианского зеркала невозможно обнаружить живое дыхание ни у кого из левых тогдашнего чекана. А кто когда-то был самым левым, тот сидит в Георгиевском зале Кремля за ломящимся от яств столом и, как поют барды, "смеется с новыми друзьями" Биллом Клинтоном и Гельмутом Колем. Вот, собственно, главное, что высветил прошедший день рождения Ельцина и, полагаю, высветит надвигающийся день рождения Горбачева. Тут между ними разницы не предвидится.

Отступники

Политическими скандалами в России сейчас никого не удивишь. И последний раунд публичной междоусобицы Михаила Горбачева и Бориса Ельцина в содержательном плане не принес ничего нового. Ничем, так сказать, не обогатил. Однако он интересен как симптом, поскольку еще раз обнаружил уже не только внутреннюю, но и внешнюю драму шестидесятничества: драму отступничества. Отступничества, которое является опять-таки особенностью Горбачева и Ельцина. Разумеется, я имею в виду здесь не предательство в банальном понимании (государственная измена и т.п.), а отступничество в метафизическом смысле слова. Что здесь имеется в виду? Проиллюстрирую свою неоднозначную мысль евангельской историей об Иисусе и Иуде: она далеко не так безыскусна, как принято считать. Судя по всему, среди учеников Иисуса Иуда был единственным апостолом с миссией, трансцендентной братской общине: он был в ней оком государевым, осуществлял тайный государственный надзор за общиной. Изгнание менял из Иерусалимского храма - это, знаете ли, цветочки. Знал ли о тайной миссии Иуды Иисус? Скорее всего, знал или догадывался,

стр. 29

потому как на Тайной вечере он молвил Иуде знаменательные слова: "Что делаешь, делай скорее" (Ин 13, 27). Когда Иуда пришел с храмовой стражей, которой было поручено арестовать Христа, Иисус его встретил словом "друг". Он воспринимал Иуду не как своего личного врага, а как идейного противника, поборника совсем другого - государственного - Дела, другой - корпоративной - этики. А Иисус был твердым антигосударственником, провозвестником братской морали, этическим анархистом. Вот в чем суть конфликта между Иудой и Иисусом. Но здесь возникает вопрос: не совершил ли Иуда, выполняя свой государственный долг, метафизическое отступничество от Иисуса? Совершил, ибо своим самоубийством он осудил себя.

Теперь уместно вернуться к Горбачеву и Ельцину. Оба они 1931 года рождения; значит, в 1956 году им было по 25 лет. Иными словами, они, как общественно активные люди, были представителями поколения "детей ХХ съезда", поколения шестидесятников. Для этого поколения, которое многие поторопились объявить лучшим в советской истории, был характерен не только особый Habitus, то есть поколенческий облик в сочетании с типовыми пристрастиями, вкусами и реакциями, но и особая поколенческая солидарность, которую лучше всего выражали слова гимна шестидесятников: "Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке". И потом, это было первое послевоенное поколение, которое еще было способно по-настоящему авторизовать гордость Советским Союзом как страной, которая все-таки победила непобедимую Германию, поставившую на колени всю Европу, за вычетом Великобритании. В совокупности все это вместе породило и окрасило поколенческий шестидесятнический проект, реализация которого имела необозримые социальные, культурные, политические и прочие последствия. Приверженные этому проекту люди узнавали и признавали друг друга мгновенно.

Мне вспоминается в связи с этим повесть 1930-х годов Андре Мальро "Годы презрения" о немецком подпольщике-коминтерновце Касснере. В ней есть эпизод, когда Касснер чудом вырывается из нацистских застенков и впервые в жизни встречается с летчиком, который должен тайно переправить его в безопасное место. "Касснер, - пишет Мальро, - снова поглядел на этого человека. Он знал о нем одно: коммунист. Они вместе будут рисковать жизнью. Они были связаны не частной судьбой, а общей страстью. Каждый шаг к аэродрому приближал его к дружбе суровой и большой, рассеянной по всей земле". О такой примерно солидарности я толкую.

Я не намерен здесь вести речь об отступничестве Горбачева и Ельцина от коммунизма и коммунистов: равнодушные подъяремные коммунисты образца августа 1991-го не имеют ничего общего, кроме ярлыка, с коммунистами, о которых пишет Мальро; а доктринальный советский коммунизм был мертв задолго до того, как его похоронили. Тут нет проблемы. Но есть проблема метафизического отступничества Горбачева и Ельцина от поколенческого шестидесятнического проекта, с которым связано все лучшее, что в них было. И ведь было на самом деле! Да, очень многое в этом проекте оказалось иллюзорным; да, подобно Иисусу, он был не от мира сего; да, шестидесятническая солидарность, как любая солидарность, зиждилась ни на чем, то есть основывалась на "как если бы": Царство Божие внутри вас. Но этот проект был подлинным, и отступничество от него есть метафизический грех. Я считаю, что именно отступничеством объясняется шокирующая безоглядность суждений и огульность обвинений, которые обрушивают друг на друга Горбачев и Ельцин. Артиллерия бьет по своим. Шестидесятничество в них и через них подписало акт о капитуляции: оно потерпело сокрушительное поражение. Проблема еще и в том, что такое же метафизическое отступничество совершила часть шестидесятнической интеллигенции, которая их поддержала.

Я вовсе не апологет шестидесятничества, и я не верю в моральную политику. Но мне кажется, что политик вполне может обладать хоть какой-то моралью, пусть даже поколенческой. Иначе - беда.

Близнецы-братья

Если со сверхличной, философско-исторической точки зрения поглядеть на не столь уж давнее прошлое юбиляров и наше собственное, то становится очевидным: Горбачев и Ельцин суть два главных участника и даже отчасти автора одной и той же всемирно-исторической интриги, в результате реализации которой исчез с политической карты мира коммунистический Советский Союз и на ней появилась демократически спрягаемая Россия. В этом смысле они - однояйцевые близнецы, которые до конца дней своих обречены существовать в неотступном присутствии друг друга. Один всегда тикает в другом. "Ад - это другие", - как-то обмолвился Жан-Поль Сартр.

Однако термин "участие" производен от термина "участь", и это не простая игра слов. Суть в том, что Горбачев и Ельцин как политики в своих классических формах являются не капитанами той стихии, которую они разбудили, а ее порождениями. Вопреки тому, что пишут о Горбачеве и Ельцине многие просвещенные авторы, им обоим - и их участию - равным образом присуща размытая субъектность. Остановлюсь сначала на Горбачеве. Феноменологическое наблюдение журналиста: о нем почти невозможно повествовать в третьем лице - "он сказал", "он решил", "он сделал" и т.п. Если и сказал, то имел в виду другое; если и решил "за", то потому, что был "против"; если и сделал нечто, то одновременно сделал и противоположное. Это литературное затруднение имеет глубокую онтологическую основу: Горбачев так и не научился жить "в третьем лице", хотя очень хотел этого и даже подстраивал под такое хотение свою речь. Ближайший сотрудник и биограф Горбачева Андрей Грачев вспоминает в своей книге о нем: "После смерти Черненко избрание Горбачева становилось неотвратимым", - говорит он о себе, как обычно, в третьем лице" (курсив мой. - С. З. ). Главные результаты деятельности Горбачева не могут быть им авторизованы, ибо они не достигнуты им, а как лавина сошли от его присутствия и потому принадлежат не ему, а "духу времени". Тот же Грачев констатирует: "Главное же, Горбачев не знал, чего хочет История, куда в конце концов она вывезет и выведет его самого, его страну и затеянную им реформу".

стр. 30

Язвительный поляк Веслав Брудзиньский как-то заметил: "Каждый способен на что-либо великое. К сожалению, не каждому удается в этом помешать". Во многом эти слова можно отнести к Ельцину. В отличие от Горбачева он не уходил от ответственности, но отвечал, как правило, не за то, что сам имел в виду, делая некий шаг, а за что-то совсем другое. Далее, как правило, Ельцин действовал главным образом под давлением обстоятельств, сообразно их, а не своей логике. Вот лишь один хрестоматийный пример размытой субъектности такого типа. 25 декабря 1991 года президент СССР Михаил Горбачев официально сложил свои полномочия. Вся полнота власти в России перешла к Ельцину. И уже 2 января 1992 года началась либерализация цен. О реформе Ельцин еще в октябре 1991-го заявил в "Обращении к народам России": "Хуже будет всем примерно полгода. Затем снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а к осени 1992 года, как обещал перед выборами, стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей". В противном случае Ельцин устно пообещал "лечь на рельсы". Что было с ценами, плохим полугодьем, стабилизацией к осени и рельсами потом, хорошо известно всем, кто пережил этот кошмар. Здесь не было обмана как такового. Просто Ельцин искренне обещал своей пастве то, что она искренне хотела от него услышать. Но ведь примерно то же самое говорил китайцам Мао Цзэдун.

Таким образом, ни Горбачев, ни Ельцин не отдавали себе отчета в объективных последствиях того, что они делали. Результаты их политики находились вне светлого поля сознания политиков. Этим объясняется одинаково присущая им политическая толстокожесть, неуязвимость для критики: да, конечно, мы-де совершали ошибки, но вектор-то развития был избран верный и люди, мол, для нас всегда были на первом месте, но события приняли такой оборот, что...

Без иронии: "Нам удалось вывести страну из тоталитарного строя к свободе, к демократии, - сказал Михаил Горбачев. - Другие страны потратили и 100, и 200 лет, пока они освоились, как надо жить в условиях демократии и свободы. Просчеты? Я мог бы сейчас много назвать, но главный из них - это то, что мы затянули процесс реформирования КПСС, в которой возникли не только реформаторские силы, но в конце концов и силы торможения - силы, которые привели к путчу. В момент, когда мы выходили из тяжелой полосы - и новый Союзный договор, антикризисная программа, на ноябрь 1991 года было намечено реформирование партии, - произошел путч, который подорвал мои позиции, и открыл дорогу для авантюрных шагов Ельцину". Какие "силы торможения", какие "реформаторские силы": в клуб путчистов вошли сплошь самые близкие Горбачеву люди, которых он сам выдвигал и продвигал. Или он опять не понимал, что делал?

Для любого ответственного и сознательного политика это абсолютный бред: для такого политика, как отмечал Макс Вебер, аксиомой является то, что ему "надо расплачиваться за (предвидимые) последствия своих действий", что "он не в состоянии сваливать на других последствия своих поступков" ("Политика как призвание и профессия"). Иначе нужно искать себе другое применение. Если перефразировать Борхеса, то Горбачев и Ельцин хотят, чтобы о них судили по их замыслам, в то время как сами они судят о других по их поступкам. Ввиду такой ситуации для обоих в активной фазе их политической деятельности единственным ориентиром были собственная власть и необходимость ее ограждения от посягательств. И соперничество между Горбачевым и Ельциным в 1991 году в конце концов фатальным образом свелось к выяснению

стр. 31

того, кто из них чисто конкретно будет занимать главный кабинет в Кремле.

Царица смута

Отсюда непреложно следует: всемирно-историческая интрига, в которой на главные роли эпоха ввела Горбачева и Ельцина с их размытой субъектностью, не была революцией. Ни один, ни другой, собственно, до путча не сознавали даже, чьи интересы кроме своих личных они отстаивают в своей деятельности, за что кроме власти борются. Тогда что же произошло в Советском Союзе и России в апреле 1985 - декабре 1999 года? СМУТА. Повторяющаяся, как возвратная лихорадка, русская смута. Что это была именно смута, свидетельствуют основные итоги происшедшего. Первое: произошла конвертация права распоряжения госсобственностью в право собственности, произошел ее частичный передел, произошли легализация теневых капиталов и смена режима, но не было смены правящей элиты. Сменилась династия. Если убрать политическую пену и посмотреть, кем в эпоху Ельцина-Путина замещались главные посты в государстве, то нетрудно убедиться: это были по преимуществу представители советской номенклатуры и советских спецслужб, а также их порученцы. Старое советское дворянство, которое предстало в облике новых русских. И второе: итогом смуты явилось ее пресечение Ельциным-Путиным с укреплением государственности и престолонаследием. Посредством смут в российской истории осуществляются властегенез и перераспределение долей в государственном пироге между группировками в правящем классе. Вот почему эпохе понадобились для очередной метаморфозы русской власти и России не Петр Великий и Ленин, а Горбачев и Ельцин: смута на то и смута, что не нуждается в ясности и определенности, она чужда всякой запрограммированности. Оттого ни Горбачев, ни Ельцин так и не признались, какие у них были заветные программы. Их просто не было! В этом, на мой взгляд, - ключ к политическим личностям последних.

В этой же констелляции, в центрированности смуты вокруг подвижек внутри правящего класса, по-видимому, кроется объективное объяснение того, что Горбачев и Ельцин одинаково ставят себе в субъективную заслугу: что переход от так называемого тоталитаризма к так называемой демократии произошел относительно бескровно, без гражданской войны (Ельцин: ускоренные приватизация и реформы "помешали кровопролитию и гражданской войне в период перехода от тоталитаризма к нормальному обществу"). Прежде всего правящий класс, как было отмечено, хотя и перестроил свои ряды, мутировал, но сохранился. Далее. Владимир Булдаков в свой книге "Красная смута" правомерно указывает на существенное различие между "классической смутой" и Октябрьской революцией с попутной ей Гражданской войной: "Террор не приобрел характера волн планомерной репрессивности. Последнее было связано с тем, что в Смуте были размыты идеократический и эгалитарный моменты. Вероятно, в этом и состоит принципиальное отличие Смутного времени, как и крестьянских войн, от Октябрьской революции". Террор - это ведь что: класс против класса, партия против троцкистского охвостья. Один из соратников Ельцина, правда, как-то назвал его Сталиным без 1937 года. Идеократический момент: речь идет о том, были ли вооружены движущие силы перемен какими-то программными установками и целями, руководствовались ли они какой-то цельной идеологией, в сравнении с которыми в их глазах меркла бы ценность не только отдельного человека, которого не жалко, но целых общественных слоев и классов (уничтожение кулачества как класса). Ни у Горбачева, ни у Ельцина с их сторонниками не имелось таких программных установок, такой идеологии ("больше демократии", "больше социализма" - это не идеология; в Царстве Божием на земле вопрос "сколько?" бессмыслен и неуместен).

Эгалитарный момент: имеется в виду использование в борьбе с режимом лозунга социальной справедливости. У Горбачева этот лозунг выродился в дежурную фразу: какая справедливость при пустых полках магазинов? А Ельцин после схода на нет сугубо пропагандистской кампании борьбы с "привилегиями" благополучно и навсегда забыл о равенстве и братстве, хотя, как почему-то полагает Владимир Путин, дал свободу. Тем не менее бескровность помянутого выше перехода фиктивна: на совести Горбачева - Тбилиси, Карабах, Сумгаит, Вильнюс; на совести Ельцина - Чечня.

Триптих?

Итак, оба они - Горбачев и Ельцин - суть люди смуты, хотя результаты их государственной деятельности диаметрально противоположны: в их метаморфозах можно проследить, как, по счастливому выражению Бориса Слуцкого, "меняются уравнения Бога". Горбачев закончил свою карьеру распадом Советского Союза, Ельцин - государственным возрождением России, которое стало главным делом назначенного им преемника Владимира Путина. Они являются живым воплощением двух разных фаз смуты: как формулировал это замечательный русский историк Сергей Платонов, фазы разрушения государственного порядка и фазы восстановления государственного порядка.

стр. 32

Но как таковые Горбачев и Ельцин подлежат выведению в одном, двуедином портрете. Чтобы не получилось, как в анекдоте, который любил Зигмунд Фрейд. Два не очень хороших человека велели художнику изобразить их друг подле друга на двух полотнах. Но к этому диптиху подошел некто злоречивый и спросил: "А где же третий?" Имеется в виду, конечно, евангельская сцена с Христом на кресте между двух распятых разбойников.

И распределение обязанностей в смуте между ними совсем не такое, как это мнится нашей критической общественности, зараженной психологизмом: условно говоря, один-де - трезвенник и государственный деятель с добрыми намерениями ("он милость к падшим призывал"); другой, мол, - пьяница и, по словам Юрия Лужкова в день рождения Ельцина, руководитель государства, чье время правления надо оценить "как время, потерянное для страны. Многое можно было бы сделать в экономике, в общественной сфере, чтобы избежать громадных лишений, потерь для авторитета страны, но сделано не было". При ближайшем рассмотрении выясняется, однако, что именно Горбачев обратил все свое аппаратное искусство (а больше он ничего и не умел!) на то, чтобы развалить аппарат; а с ним - и государство. (Это не Зиновьев целил в коммунизм, а попал в Россию, а Горбачев, этот "партийный диссидент", по определению американцев). Вопреки всему как раз Ельцин уже к концу 1993 года придал бесформенному расплывающемуся собранию племен, народов и регионов на все еще громадной территории виртуальной России контуры государственности и урегулированности.

Образно выражаясь, Горбачев индивидуально - провиденциальный коллективный Лжедмитрий, без которого, однако, не было бы и обновленного Московского царства; а Ельцин - негаданный Козьма Минин, который ровнял стези Михаилу Романову - Владимиру Путину.

Что же есть фундаментально общего и фундаментально различного между Горбачевым и Ельциным, взятыми как лицевая сторона смуты? Общее заключается прежде всего в том, что они оба отдали высшую власть в государстве не по-шекспировски, без кроваво-красной помпы - без силовых маневров. Без слишком крупных государственных осложнений. Разное: Ельцин, Кравчук и Шушкевич в Беловежье Горбачева убрали, как взятую фигуру, с политической шахматной доски; Ельцин же ушел сам планомерно, добровольно и заблаговременно, обеспечив себе удобную посадочную площадку.

Общее: они оба из самой гущи русского народа, это не натовские парашютисты и не инопланетяне. Но они представляют разные черты русского национального характера: Горбачев - это Емеля с его неделей; он всерьез считал себя умом и голосом этого народа, превращая всю свою политическую деятельность в один беспрестанный монолог, в который никто не мог вставить даже реплики. Правда, и тут у него находятся апологеты: "Чтобы политически разрушить империю, достаточно (!) было поменять форму и стиль. Государство, которое держалось на идеях и словах, развалилось от перемены слов и идей, от смены стиля. Даже то обстоятельство, что Горбачев говорил без бумажки, оказалось шоковой терапией. Не важно было, что он говорил, важно - как. Сам стиль разговора и управления стал первым, возможно, самым прочным институтом советской демократии" (Андрей Колесников).

Ельцин же - тот народный герой, который норовил большую часть времени проводить на печи, в "работе с документами"; он, скорее, был поражен государственным косноязычием (знаменитое "шта..."), но когда он слезал с печи, то нередко произносил незаемные слова и совершал совершенно оригинальные, нетрафаретные поступки, чем и запал в память многих. Владимир Яковлев о Ельцине в преддверии юбилея: "Запомнился он нестандартными решениями".

Общее: они оба были помешаны на Западе, на Америке. Разное: Горбачев пытался учить Америку и Запад новому мышлению и общечеловеческим ценностям. Ошеломляющее впечатление производит простая стенограмма заседания Политбюро после его речи в ООН, где в декабре 1988 года он выступил со своими широковещательными "инициативами". На заседании Политбюро 27 - 28 декабря 1988 года Горбачев в самоослеплении токовал, как глухарь, ничего не видя и не слыша вокруг, кроме безудержных восхвалений Шеварднадзе и Яковлева, которые вскоре его "кинут":

"Горбачев. Я хочу сразу сказать, что, развивая нашу линию, наши инициативы, мы вышли на очень важный этап в реализации концепции нового мышления. <...> То, что мы вышли с такими предложениями, - на них этот мощный фактор действует сильно. Он застал многих врасплох. Мне кажется, что мы очень правильно поступили, что не только продумали содержательную часть, но и тактику реализации задуманного. Мы не стали ждать переговоров, а инициативно пошли <...> Столь впечатляющие позитивные сдвиги вызвали среди консервативной части политической элиты США, да и не только США, обеспокоенность, озабоченность и даже страх" - и т.д. и т.п. Потёк сознания.

Ельцин брал в Америке уроки демократии лично у статуи Свободы, то есть у истукана, уверовав там в благодетельность капитализма для житья человеческого.

стр. 33

И мгновенно стал антикоммунистом почище Бжезинского. Из дневника близкого к Борису Николаевичу на рубеже 1980 - 1990-х Александра Ольбика, соавтора Льва Суханова по книге "Три года с Ельциным" (о поездке Ельцина в США в 1989 году): "Газета "Нью-Йорк пост" отметила остроту критических высказываний советского депутата о ситуации в СССР, остроту, сочетающуюся с восторженной тональностью отзывов об Америке. Серию таких высказываний газета сопровождает заголовком: "Ваши трущобы нам кажутся мечтой", - говорит Ельцин. Странное дело, а почему, собственно, Ельцин, увидев Америку такой, каковой она перед ним предстала, должен говорить что-то другое?" А он ничего другого больше и не говорил.

Общее: оба они вместе с собой привели к подножию власти свиту, команду из новых карьерных людей. Причем в обоих случаях команда состояла из двух частей - из команды внешней, составленной методом политического компромисса и союзничества до достижения какой-то вехи; и команды внутренней, составляющей аппарат личной власти. Специальное изучение команды Горбачева предпринял Рудольф Пихоя, принадлежавший как свердловчанин к внутренней команде Ельцина, когда она строилась по земляческому принципу.

Изменения в составе руководства начались практически сразу после утверждения Горбачева на посту генсека. Уже на апрельском (1985 г.) Пленуме ЦК КПСС по предложению Горбачева в состав Политбюро вошел Егор Лигачев. Сразу же после избрания Горбачев предложил ему вести пленум. Это означало, что Лигачев становится вторым человеком в партии. Членами Политбюро стали заведующий экономическим отделом ЦК Николай Рыжков и председатель КГБ Виктор Чебриков, секретарем ЦК, отвечающим за сельское хозяйство, - Виктор Никонов. Кандидатами в члены Политбюро были избраны министр обороны СССР маршал Сергей Соколов, упомянутый секретарь ЦК по сельскому хозяйству Виктор Никонов. Было достигнуто численное превосходство над "стариками" - Тихоновым, Кунаевым, Щербицким и Гришиным. Из этой команды к моменту развязки уцелел только Горбачев.

В 1985 году сформировался интеллектуальный "штаб" Горбачева. В него вошли заведующий Отделом пропаганды ЦК, в недавнем прошлом посол в Канаде, а затем директор академического института Александр Яковлев, руководитель секретариата Горбачева и опытный журналист Валерий Болдин, философ и журналист Наиль Биккенин, заведующий Отделом науки ЦК экономист Вадим Медведев; часто в его работе принимали участие заведующий Общим отделом ЦК юрист Анатолий Лукьянов, помощники Горбачева - философ Иван Фролов, давно работавший в ЦК юрист и политолог Георгий Шахназаров, специалист по международным отношениям Анатолий Черняев. Практически постоянно в обсуждениях участвовала жена Горбачева. К работе часто привлекались известные экономисты Леонид Абалкин, Абел Аганбегян, Сергей Шаталин, Николай Петраков, другие сотрудники академических и ведомственных научных учреждений, специалисты из Министерства иностранных дел, Совета Министров СССР, КГБ, военные. Подавляющее большинство этих людей либо было отброшено Горбачевым, либо самостийно оставило его.

Президент Ельцин стал создавать собственные команды, причем сразу две: "свердловскую мафию" как аппарат личной власти (Петров, Бурбулис, Илюшин, Царегородцев, Рудольф и Людмила Пихоя) и команду радикальных реформаторов в правительстве во главе с Егором Гайдаром при номинальном главенстве Геннадия Бурбулиса, до назначения Гайдара и.о. премьер-министра. Без чрезмерного преувеличения можно назвать гайдаровское правительство "командой политических камикадзе", разумеется, не считая Чубайса. Хотя на этот счет у японцев есть замечательная поговорка: кто может плавать, тот может и утонуть. Но ведь не тонет мегаэнергетик Чубайс, не тонет! Между тем Ельцин исподволь готовил смену гайдаровской команды. Для начала он заменил Владимира Лопухина на посту министра топлива и энергетики Виктором Черномырдиным с назначением его вице-премьером по ТЭКу. Вслед за Черномырдиным в правительство на видные должности стали приходить "железные практики" - Шумейко, Хижа, затем Сосковец. Политический антураж федеральной исполнительной власти стал неуклонно изменяться. С безошибочным инстинктом матерого аппаратчика Ельцин вел дело к созданию новой номенклатуры и новой бюрократии, кормившихся из его рук и составлявших главную опору ельцинского режима. Потом, в 1993 - 1994 годах, Ельцин редуцировал свою команду к "компании" почти в стиле Петра Великого (Коржаков, Барсуков, Сосковец, Бородин, Тарпищев, а также Грачев и Ерин), которая, в свою очередь, попыталась конституироваться во властную команду. Эта чехарда компаний и команд, к которым подключилась еще и "семья", продолжалась до последних дней президентства Бориса Ельцина.

Разное: люди свиты сплошь оставили Горбачева и сохранились почти поголовно в окружении Ельцина. На банкет по случаю 75-летия Ельцина пришли даже обиженные им премьеры.

Общее: в политический стиль обоих было заложено очень невысокое мнение о человеке. Добрый человек из Ставрополья ломал людей шеренгами. Бывший секретарь ЦК КПСС Яков Рябов вспоминал: "Вот какие результаты были достигнуты за шесть лет горбачевского правления. Из состава Политбюро ЦК КПСС 1985 года в нем остался один Горбачев. Никого не осталось в Совете Министров СССР. Помню, в начале 1990 года на Пленуме ЦК КПСС из состава ЦК вывели более 100 его членов, а позднее были отозваны все наши послы (разом - из 90 стран мира). Поймите правильно: речь не о том, что шел разгром партии, а о том, что чохом убирались лучшие специалисты, хозяйственники, дипломаты". Не отличался особой бережностью к людям и Ельцин - ни в свой партийный, ни в свой государственный период. В недолгую бытность первым секретарем МГК КПСС он не только поменял практически всех его секретарей, он сменил также 23 из 33 первых секретарей московских райкомов. Модус действий его был такой: при подведении в январе 1987 года итогов выполнения годового плана всех не справившихся с ним Ельцин сразу же снимал с работы. О кадровых импровизациях первого президента России ходили легенды: дескать,

стр. 34

приехал в Кремль на три часа и "порешал все кадры". Разница в том, что Горбачев был мстителен, а Ельцин нет; что Ельцин покаялся, попросил прощения при уходе у общества за все, что натворил, и за худое, и за доброе; а Горбачев так и остался нераскаянным.

Общее: у обоих - мания периферийной столичности, центрированность в основном аппаратных занятий в пределах Кремля, Садового кольца и правительственного аэропорта при полном пренебрежении провинцией и окраинами. А ведь Россия - страна уездная и материковая. Горбачев с супругой бывал с несравненно большей охотой за границей, нежели в республиках и регионах, особенно проблемных (за исключением Прибалтики).

Этот перекос был настолько разителен и неприемлем для массового сознания, что соответствующие пропагандистские ведомства даже выработали особое идеологически выдержанное учение о желательной и нежелательной манере одеваться партийного лидера и первой леди (1988: "В данной и без того очень критической ситуации просто нельзя недооценивать этот момент народной психологии"). Ельцин гораздо больше бывал на местах до августа 1991 года, чем после него; а его истинное отношение к региональным руководителям проявилось в том, что после подписания Беловежских соглашений Ельцин пообщался только с руководителями силовых структур и президентом США Бушем-старшим, которого с места в карьер стал называть по имени.

Оба руководителя оглядывались на республики и регионы тогда, когда им нужна была поддержка - политическая или электоральная, а в остальное время они не обращали на них особого внимания. Сергею Филатову стоило больших трудов заставить президента (при наличии фактора дудаевской мятежной Чечни) вникать в ситуацию на Северном Кавказе. Начиная с 1994 года и Ельцин сильно полюбил встречи "без галстуков" со своими зарубежными друзьями.

Разное: Горбачев упустил республики Советского Союза; например, по каким-то своим причинам он всячески оттягивал проведение пленума ЦК по национальному вопросу, а своим контрпродуктивным президентством он навел республиканских лидеров на мысль немедленно обзавестись собственным президентским статусом, чем были созданы организационные и персональные предпосылки для ухода национальных республик из СССР при любой на то возможности (зачем мне - законному президенту (!) - Москва?). Ельцин же дал регионам столько суверенитета, сколько они смогут проглотить; и, если бы они не подавились суверенитетом без внешних границ с другими государствами, без федеральных дотаций, России уже не было бы.

Общее: долгие годы они прямо-таки не могли жить друг без друга, выполняя попеременно одни и те же функции в этом симбиозе. Более конкретно речь идет о том, что сперва роль провокатора исполнял Горбачев по отношению к Ельцину (пресловутый Пленум ЦК), а затем в той же роли по отношению к Горбачеву выступил Ельцин (пресловутая пресс-конференция после возвращения Горбачева из Фороса, оскорбительное досрочное удаление его из Кремля). Тонкость, однако, состоит в том, что, даже поменявшись ролями, выступив в качестве провокатора, человек, вовлеченный в эту двойную фигуру провокации, никогда не перестает ощущать себя спровоцированным. Ярчайшим тому свидетельством являются три подряд антигорбачевских интервью, которые дал Ельцин непосредственно перед своим юбилеем. Некоторые тонкие наблюдатели полагали, что теперь Ельцин равнодушен к Горбачеву. Оказалось, что это совсем не так. Нет никаких серьезных оснований полагать, что с Горбачевым дело обстоит по-иному. На очереди - его провокационная контратака.

Разное: если Горбачев при активировании этой двойной фигуры провокации стремится принять позу учителя, находящегося в обладании высшей истиной (на пресс-конференции после Фороса: "Всей правды вы никогда не узнаете!") и скорбящего о мирской скверне; то Ельцин пытается вырваться из нее путем доведения провокации до максимума, является ли он при этом провоцируемым (покушение на самоубийство после ссылки в Госстрой) или провокатором (беспощадное оголение бывшего президента СССР от всех возможных и даже оговоренных с самим Ельциным привилегий и благ).

Общее: после окончания своих полномочий оба они остались в своей стране. Однако мотивы решения не покидать Россию в случае Горбачева не вполне прозрачны: он ведь великолепно сознавал и сознает, что на Западе, который он избавил от Советского Союза, его любят гораздо больше, чем в России, где его совсем не любят, за вычетом горстки либеральной интеллигенции и сотрудников его фонда. Почему он остался, а не уехал? Некую психологическую загадку представляет собой и Ельцин: он ведь не может не отдавать себе отчет, что заключенный при его добровольной отставке пакт с Путиным о его замечательном существовании за государственный счет и иммунитете от всякого судебного преследования будет действовать ровно до того момента, пока Путин не сложит свои президентские полномочия. Чего же он ждет в этой Москве, которая, как известно, слезам не верит?

Разное: Горбачев остается в той, давно не существующей России, которая продолжает видеть в нем мессию; Ельцин - в той, которой он дал независимость от собственного прошлого, которую он чуть не довел до края, но которая чудом уцелела и еще пребудет.

* * *

И последний штрих к двуединому портрету Горбачева и Ельцина. Почему не распалась окончательно страна, которой они встали в такую историческую цену (нам еще два года ковылять по колено в нефти и задыхаясь от газа до уровня экономического развития 1990 года, когда Россия вышла из состава России, объявив суверенитет и верховенство собственных законов над союзными)? Потому что даже у смуты наличествует какой-то контур управления. Божественный, если верить Владимиру Сергеевичу Соловьеву. Поставив роковой вопрос "о смысле существования России во всемирной истории", он в "Русской идее" ответил на него так: "Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности". Если не верить никому, то в сухом остатке остается внешний контур.

Permanent link to this publication: