Н. Г. Кузнецов, Герой Советского Союза*
Героическая оборона Ленинграда заняла особое место в истории Великой Отечественной войны, а Балтийский флот сыграл важную роль в боях за город Ленина. Поэтому мне хочется поделиться воспоминаниями о событиях тех лет и дополнить то, что уже написано историками и мемуаристами.
Несколько слов о предвоенном периоде. В 1939 г. мы получили возможность базировать свои корабли на Таллин, Либаву и другие незамерзающие порты. На островах Эзель и Даго мы построили ряд береговых батарей. На арендованном у Финляндии полуострове Ханко в 1940 г. была создана военно-морская база. Все это, конечно, укрепляло силу нашей обороны на западе.
Совместно с частями Красной Армии соединения Балтийского флота усиленно занимались боевой подготовкой. Маневры и учения проводились таким образом, чтобы в случае необходимости преградить врагу путь к Ленинграду. Тогда еще никто не ожидал, что начало войны будет таким неудачным, а на долю Ленинграда и ленинградцев выпадут столь тяжелые испытания. Здесь не место вспоминать о причинах, которые сделали неожиданным для нас нападение немецких войск в июне 1941 года. Нужно, правда, признать, что хотя и проводились очень серьезные мероприятия по повышению готовности страны к войне, но запланированные сроки готовности, масштабы и размах этих мероприятий не соответствовали обстановке, которая складывалась в 1939 г., особенно после нападения фашистской Германии на Польшу. Тогда война в Европе стала уже фактом.
Приведу пример, хорошо знакомый ленинградцам. В предвоенный, по сути дела, период, в 1938 г., в СССР была развернута широкая программа военного судостроения. На ленинградские заводы было возложено решение сложной задачи строительства головных кораблей различных классов - от линкоров до небольших тральщиков и катеров. В 1939 г. на выполнение этой программы затрачивались большие средства, но боевой эффект эти затраты могли дать только через несколько лет. Когда началась война в Европе, мы все еще продолжали строить крупные корабли со сроком их готовности через три - пять лет. Не случайно в годы войны и после ее окончания мне не раз приходилось слышать недоумевающие вопросы, почему была принята такая долгосрочная программа, когда в воздухе уже пахло войной, почему после того, как война уже началась, эта программа не была быстро пересмотрена с тем, чтобы сосредоточить все усилия на мероприятиях, дающих более быстрый боевой эффект. И действительно, мы только в октябре 1940 г. решительно пересмотрели планы строительства линкоров и крейсеров, сосредоточив все внимание на строительстве подлодок, эсминцев и более мелких кораблей. Еще летом 1940 г. был доставлен в Ленинград купленный в Германии, но далеко не готовый крейсер "Лютцов", за который мы платили Германии, не будучи уверенными, что его строительство будет закончено, как и произошло на самом деле. Так, уделяя немало внимания военным мероприятиям, но исходя из более отдаленных сроков возможного столкновения с Германией, мы двигались вперед как бы широким фронтом, но в ущерб конкретным и срочным делам, требующим немедленного решения на случай скорой войны. Однако и при этом несоответствии нашей политики (а с ней и стратегии) со сложившейся в 1939 - 1940 гг. обстановкой военное руководство много занималось вопросами обороны.
* В годы Великой Отечественной войны Н. Г. Кузнецов являлся народным комиссаром Военно-Морского Флота.
Ленинград всегда представлялся нам одним из ответственных направлений в случае войны с Германией как на суше, так и на море. Поэтому Балтийский флот самым форсированным образом строил базы и укреплял их для обороны с моря, воздуха и меньше с суши. После выдвижения соединений флота в Таллин, Ригу, Либаву моряки рассматривали Кронштадт-Ленинград уже как свою тыловую базу. Воевать мы готовились на просторах Балтики, опираясь на позиции Ханко-Даго, Таллин-Ханко и на берега Ирбенского пролива. Из этого исходили наши планы, к этому систематически готовились корабли, авиация и береговая оборона флота. Когда обстановка весной 1941 г. начала явно осложняться и с возможностью нападения уже нельзя было не считаться, Балтийский флот проделал к этому времени большую работу как по приведению в боеспособное состояние всех своих кораблей, так и по повышению постоянной его готовности "на всякий случай". Да, именно "на всякий случай", потому что официальная директива на этот счет появилась гораздо позднее - в феврале 1941 г., - когда целый ряд мер, принятых для того, чтобы обезопасить себя от внезапного нападения, уже был осуществлен.
В отличие от других морских театров на Балтике мы непосредственно граничили с Германией, да и флот имели самый крупный. Уже в марте-апреле 1941 г. в этом районе наблюдались признаки явно враждебного поведения немцев. Самолеты все чаще и чаще нарушали наши границы, в портах Финляндии появились немецкие корабли, а немецкие армейские части перевозились через Швецию к нашей границе. В районе передовой базы - Либавы наблюдалось сосредоточение войск, переброшенных немцами с запада. Был и еще один тревожный симптом, относящийся непосредственно к Ленинграду. Немцы начали срывать поставки для крейсера "Лютцов", что было так необычно при их традиционной пунктуальности. Около сотни немецких инженеров, занятых в достройке крейсера, под разными предлогами уезжали к себе на родину и больше не возвращались. В мае 1941 г. их оставалось не более 20, а к середине июня уехали и последние. Занимавшийся достройкой крейсера военно-морской атташе Германии фон Баумбах успел пересечь границу буквально в последние предвоенные часы. В это время наши торговые моряки еще направлялись в Германию для приемки заказанных там судов, а наши корабли по-прежнему пребывали в немецких портах. В результате, когда началась война, 40 советских торговых судов были захвачены немцами и около 900 моряков различных специальностей были заточены в концлагеря.
Напряженными были май - июнь. Командующий флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц все чаще докладывал в Москву о "недружелюбном" поведении немецких самолетов. Считаясь с возможностью военного конфликта, флот уже давно занимался обучением всех своих морских, авиационных и сухопутных соединений быстро, по определенному сигналу переходить на повышенную боевую готовность в случае внезапного ухудшения обстановки. Так было и в последние предвоенные недели. По указанию Главного морского штаба Балтийский флот 19 июня перешел с учебной целью на оперативную готовность N 2, отрабатывая детали этого кропотливого и сложного дела. Пригодится, рассуждали мы, если обстановка не разрядится. Но как-то еще не верилось, что от этой учебной оперативной готовности флот 21 июня перейдет на готовность N 1 без всяких условностей мирного времени и получит приказ- "Отражать врага всеми силами", если он нападет. Об этой роковой ночи с 21 на 22 июня полезно вспомнить.
Когда в субботу 21 июня 1941 г. около 6 часов вечера заместитель начальника Главного морского штаба контр-адмирал В. А. Алафузов (начальник штаба адмирал И. С. Исаков был в командировке) докладывал обстановку на морских театрах, то наше особое внимание было привлечено к Балтике. Теперь уже не только немецкие самолеты появлялись в воздухе, но и "неизвестные" корабли неоднократно обнаруживались то тут, то там в наших водах. Вечером у меня произошел разговор по телефону с командующим флотом В. Ф. Трибуцем. Его тревожило необычное оживление немецких кораблей, и он вместе со своим штабом находился уже на командном пункте. Беспокоило это, конечно, и меня, но официально я еще не мог дать приказ о применении оружия. Последовало лишь ничего не говорящее распоряжение "быть начеку". У моряков есть такой сигнал: "Держать канат по силе ветра". Так вот "быть начеку" - нечто похожее на этот сигнал: приказ отдан, и в то же время никакие директивы высшего начальства не нарушены.
Были у меня в это же время разговоры и с командующими других флотов, о чем я уже писал на страницах журнала "Вопросы истории" (1965, N 4), но Балтика не выходила из головы. Мы понимали, что здесь особенно нельзя позволить застигнуть себя врасплох. У высшего начальства до позднего вечера 21 июня было все спокойно. Меня никто не вызывал и не интересовался готовностью флота. "Значит, по-прежнему правительство уверено, что войны пока не будет", - рассуждал я. Мне уже было известно, что Рузвельт и Черчилль предупреждали И. В. Сталина о возможности нападения, не одно донесение о недопустимом поведении немцев на границах было направлено и моряками. Значит, видимо, были какие-то веские основания, чтобы не поднимать тревоги раньше времени, думали мы. Но, как потом выяснилось, должных оснований для этого не было. Все говорило о скорой войне. Немецкие части в эти часы уже заняли свои исходные позиции для нападения на нашу Родину. Около Таллина противник ставил мины, а его подводные лодки заняли свои позиции у входа в Финский залив и Ирбенский пролив. Танки стояли с прогретыми моторами, а самолеты подвешивали бомбы, чтобы через несколько часов совершить вероломный акт нападения.
Когда нарком обороны получил приказ "быть в готовности отразить врага", мне точно неизвестно, но я оставался в неведении до 23 часов 21 июня. В 23 часа 35 минут я закончил разговор по телефону с командующим Балтийским флотом1 . А в 23 часа 37 минут, как записано в журнале боевых действий, на Балтике уже была объявлена оперативная готовность N 1, то есть буквально через две минуты все соединения флота начали получать приказ об отражении возможного нападения. Вот тут, пожалуй, пригодилось и малоговорящее "быть начеку". Согласно официальным докладам с мест, в 04 часа 22 июня все соединения и военно-морские базы Балтийского флота перешли на готовность N 1, то есть были готовы встретить врага.
Оперативная готовность N 1 для флота - это был только первый шаг, и означал он самые необходимые мероприятия на случай нападения врага. Авиация была приведена в готовность к немедленному вылету, зенитные орудия сменили учебные снаряды на боевые, а корабли рассредоточились по гаваням военно- морских баз. Но главное заключалось в развертывании флота для ведения боевых действий. Балтийскому флоту пришлось делать это в более сложных условиях, чем на других театрах. Война для балтийцев началась сразу на море, на суше и в воздухе. Благодаря системе оперативной готовности и мерам, принятым командованием на местах, Балтийский флот, как и другие флоты, не был застигнут врасплох. Но дальнейшие события свели на нет это удачное начало вынужденным отступлением по всему фронту.
Первые тревожные сигналы с ленинградского направления поступили к нам в Наркомат Военно-Морского Флота относительно Либавы. Уже 22 июня эта база подвергалась многократным налетам вражеской авиации с одновременным наступлением на нее с суши. 27 июня Либаву пришлось оставить. Несколько дней спустя корабли Балтийского флота вынуждены были уйти из Риги и, проведя ряд операций в районе Ирбенского пролива, перебазировались на Таллин. Между тем мотомеханизированный вал немецкой армии катился через Ригу на Псков и Таллин. Непосредственно для Ленинграда создалось критическое положение. В середине августа я попросил разрешения выехать в Ленинград и уже совсем было собрался, как события в северо-западном районе Черного моря (наступление на Одессу) заставили временно отложить эту поездку. В конце августа я был вызван к И. В. Сталину по какому-то вопросу и вновь напомнил о необходимости выехать на Балтийский флот. Адмирал И. С. Исаков, уже побывавший в Таллине и Кронштадте, теперь был назначен заместителем главнокомандующего Северо-Западным направлением по морским вопросам и находился в Ленинграде, помогая Главному командованию в решении вопросов, связанных с флотом. Разрешение было получено. Я, кроме флотских дел, получил задание доставить важ-
1 Такие же разговоры, как я уже писал, произошли с командующими Черноморским и Северным флотами. Теперь я был относительно спокоен. Около 2 часов ночи состоялся последний предвоенный доклад заместителя начальника Главного морского штаба контр-адмирала В. А. Алафузова, и я прилег отдохнуть. Всем известное "Если завтра война..." приобрело реальное значение. Война с немцами не представлялась легким делом, и, по правде сказать, не верилось, что ее удастся быстро перенести на территорию противника, но о том, что мы отдадим противнику в течение трех месяцев Либаву, Ригу, Таллин и отойдем с флотом в Кронштадт, не было и мысли. Наступило затишье перед бурей. Ни одного звонка. Все, видимо, были заняты срочными делами.
ный документ для личного вручения Главному командованию Северо- Западного направления. В ходе обсуждения сложившегося под Ленинградом положения было принято решение послать туда ответственных представителей Ставки, а мне заняться там только "флотскими" делами. Изменился в связи с этим и мой маршрут. Вместо прямого перелета в Ленинград было решено самолетом добраться до Череповца и там специальным поездом следовать дальше. Насколько обстановка под Ленинградом была неясной, видно из того, что мы, добравшись до станции Мга, вынуждены были остановиться у семафора. В это время несколько немецких самолетов кончали свой налет, произведя разрушения и вызвав ряд пожаров. Ждать рассвета было нежелательно, а поврежденные пути не позволяли двигаться дальше. Выход был найден. Оставив вагоны, мы перешли через разрушенный участок пути, пересели на дрезину и двинулись навстречу бронепоезду, который по распоряжению К. Е. Ворошилова вышел на станцию Мга. Самое любопытное то, что, уже находясь в Ленинграде, через два дня - 30 августа - мы узнали, что станция Мга занята немцами и что бомбежка, которую мы наблюдали, видимо, предшествовала наступлению автоматчиков противника. В военной обстановке иногда приходится сталкиваться с неожиданными положениями. Однако положение, в котором могли оказаться представители Ставки, говорит о недостаточной в те дни информации и контроле за положением даже там, где это было необходимо.
В Ленинграде представителей Ставки встретили К. Е. Ворошилов и А. А. Жданов. Оба они были озабочены положением под Ленинградом. Противнику удалось замкнуть кольцо окружения, выйдя на берег Ладожского озера.
Еще до отъезда из Москвы мне пришлось докладывать Ставке о критическом положении в Таллине и получить разрешение на эвакуацию главной морской базы флота. Хотя Балтийский флот в оперативном отношении подчинялся Главнокомандованию Северо-Западного направления и оно должно было решить, как и когда следует оставлять Таллин, но на практике в таких случаях все получалось сложнее. Кому хочется докладывать начальству о такой неприятности и спрашивать разрешение на отступление? Поэтому командование тянуло с докладом. Понимая, что промедление может привести к излишним потерям, я вынужден был проявить инициативу и ускорить ход дела, предоставив командующему флотом больше времени на планирование и обеспечение такого сложного маневра под пушками противника, который уже вплотную подошел к Таллину. Когда я был в пути, то знал, что эвакуация города уже проводится, и, естественно, беспокоился за ее окончание.
Встретивший меня в Ленинграде командующий флотом В. Ф. Трибуц доложил, что во время эвакуации Таллина потери оказались довольно велики: 16 боевых кораблей и 35 транспортов, - но порядок соблюдался во время всего перехода полный, и в момент доклада последние корабли подходили к Кронштадту. На сухопутном фронте противник находился недалеко от наших фортов Красная Горка и Серая Лошадь - на южном берегу Финского залива и в районе Выборга - со стороны Финляндии. Нужно было отправиться в Кронштадт, куда прибывали корабли из Таллина. Но в первый день пребывания в Ленинграде я был связан поручениями представителей Ставки и отложил поездку на следующий день.
Где-то вдали раздавались звуки зенитных трехдюймовок. Представитель Ставки генерал-полковник артиллерии Н. Н. Воронов рассказал мне о положении на сухопутных фронтах, а я поделился с ним данными об отходе флота из Таллина. Мы оба старались подбодрить друг друга. Вечером мы присутствовали на одном из совещаний у К. Е. Ворошилова, на котором обсуждалось положение на фронте. Разговор почти не касался флота, и я, отпросившись с совещания, выехал в Кронштадт. Но перед поездкой я решил побывать на крейсере "Максим Горький", который только что вышел из ремонта после подрыва на мине 23 июня 1941 года. Меня встретил А. Н. Петров - командир корабля и мой старый товарищ по совместной службе в бригаде крейсеров на Черном море. Корабль стоял в Торговом порту без перспектив выйти в ближайшем будущем в море, но готовый использовать свои орудия на сухопутном направлении. Однако легкого оружия было мало. Командир корабля доложил, что в распоряжении экипажа имелось всего несколько винтовок. Недостаток оружия лимитировал в те дни использование людей. В дальнейшем, когда эта трудность была преодолена. Балтийский флот сформировал 10 бригад морской пехоты и множество различных подразделений для действия на сухопутном направлении. Более 125 тыс. балтийцев бы-
ло выделено на сухопутные фронты. Особенно прославились в боях 1-я, 5-я и 2- я морские бригады. Они были брошены на направления Нарва-Кингисепп-Луга и Котлы - Копорье. Ленинград обороняли также 3-я и 4-я бригады морской пехоты; немного позднее были сформированы 6-я и 7-я бригады. В тот день, когда я посетил крейсер, до этого было еще далеко, но над городом нависла серьезная угроза с суши, и флоту следовало быть готовым ко всему.
На следующее утро я выехал в Кронштадт. Уже на пристани в Ораниенбауме чувствовалось дыхание только что совершенного отступления. Неорганизованные группы матросов, не соблюдая формы одежды и без строя, толпой двигались куда-то, почти не реагируя на окружающую обстановку.
Кронштадт внешне выглядел мрачным, но знакомым, со своим видным издалека морским собором, высокими маяками, старыми фортами и желтым зданием бывшего штаба флота. При подходе катера к крепости сразу же бросалось в глаза необычно большое движение различных катеров и буксиров. Один из линкоров стоял на рейде; контуры другого вырисовывались внутри гавани. Одному из них вскоре выпала доля, активно маневрируя на "пятачке", стрелять своими 12-дюймовыми орудиями по танкам противника, когда тот наступал на Петергоф. Это был линкор "Октябрьская революция" 2 , которым командовал М. З. Москаленко, хорошо знакомый мне еще по тем годам, когда мы оба с ним плавали командирами крейсеров на Черном море. Внутри гавани кормой к стенке стоял популярный в стране линкор "Марат" 3 .
Первое, что пришлось увидеть в Кронштадте, - это команды кораблей, подорвавшихся на минах во время перехода из Таллина. Экипажи теперь ожидали нового назначения. Это было орлиное племя матросов, способных пережить все невзгоды, а если нужно, то и отдать свои жизни за Родину, за ее правое дело. Но в этот день их настроение было подавленным.
Командование флотом здесь же, в Кронштадте, подробно доложило о только что совершенном переходе и потерях. Складывалось общее впечатление, что управление соединениями кораблей даже в самых тяжелых условиях сохранилось до последнего момента. Это не было бегством, а явилось организованным отступлением в исключительно трудных условиях. Потом мне не раз приходилось беседовать на эту тему с командующим флотом В. Ф. Трибуцем и командующим эскадрой В. П. Дроздом. Конечно, были и серьезные критические замечания в их адрес, но все это задним числом, когда события представлялись гораздо проще, чем то, как они происходили на самом деле.
Однако, поставив себя в положение командующего флотом, которому пришлось пережить неожиданно быстрый отход от Либавы до Кронштадта, я могу сказать, что нужно отдать должное той выдержке и силам, которые он нашел в себе в тот критический момент. В. П. Дрозд, командующий эскадрой, был мне хорошо знаком по войне в Испании, в том числе по боевым операциям на море. Мне запомнился один эпизод этой войны, когда, будучи советником у командира флотилии эсминцев Висенте Рамиреса, Валентин Петрович, ни минуты не сомневаясь, посоветовал ему напасть в дневное время пятью эсминцами, на одном из которых находился он сам, на два крейсера Франко. Это было необходимо для оказания помощи попавшему в беду республиканскому кораблю. Крейсеры не приняли боя и отошли в море. Корабль республиканцев был спасен. В. П. Дрозд был, безусловно, храбрый моряк. Нелепый случай стал причиной его гибели: он ехал на машине по льду из Кронштадта в Ленинград и попал в свежую полынью от неприятельской бомбы.
Часть кораблей еще находилась на островах Моонзундского архипелага. Самым же беспокойным участком, от которого зависела теперь судьба Кронштадта и всего Балтийского флота, неожиданно стал южный берег Финского залива в районе форта
2 Позднее линкор стоял на Неве у стенки Балтийского завода в Ленинграде, отражая атаки немцев на Ленинград и перенося всю тяжесть блокады города. Прямое попадание бомбы разрушило его носовую часть, но пушки действовали безотказно, отражая налеты немецкой авиации и стреляя по батареям противника. Таким мне довелось видеть этот линкор в ноябре 1942 года.
3 Этому кораблю не повезло. Попадание бомбы разрушило всю носовую часть судна до второй башни, и он, участвуя в обороне города, уже никогда больше не вышел в море и с этого места был сдан на слом.
Красная Горка. Вот туда мы и поехали на следующий день. По дороге нам встречались отдельные части, идущие, как правило, без оружия в. сторону Ленинграда. Это были дни, когда 8-я армия под сильными ударами противника еще отступала. С 6 сентября она заняла позиции Копорский залив - Ропша (15 км южнее Петергофа). На этом рубеже при поддержке морской пехоты, артиллерии фортов и кораблей Балтийского флота удалось остановить наступление немцев, и фронт на долгое время стабилизировался. Во время нашей поездки в первых числах сентября положение еще было неустойчивым. Комендант Красной Горки доложил, что он выделил часть бойцов на сухопутное направление и сам занят укреплением своей сухопутной обороны, ожидая возможного прорыва противника к фортам. Не исключалось и наступление с моря. Когда мы затем проехали дальше на запад, то увидели моряков береговой обороны, которые заняли окопы. Они жаловались, что не хватает оружия. Командовавший ими лейтенант обратился за разрешением отбирать оружие у неорганизованных подразделений и бойцов, отходивших в сторону Ораниенбаума. Пришлось такое согласие дать с оговоркой, что это будет сделано без всяких эксцессов. Я еще был в Ленинграде, когда узнал, что эта "матросская" рота подобным "самодеятельным" порядком полностью обеспечила себя не только винтовками, но и пулеметами.
Форт Красная Горка и плацдарм около Ораниенбаума, как известно, потом в течение всей блокады Ленинграда оставались в наших руках и оказали большую помощь фронту сначала в отражении атак, а затем и в подготовке и проведении наступления. Это были дни тяжелого положения Ленинграда. Отступавшие части героически оборонялись, нанося противнику большие потери. Однако необходимой устойчивости фронта не было. Не хватало и организованности. Все помыслы руководства армейскими соединениями авиации и флота были направлены к одному - к обороне города. Корабли повернули свои пушки в сторону берега и по сухопутным картам обстреливали квадраты, где отмечалось скопление врага. Самолеты-торпедоносцы, длительно готовившиеся для борьбы с кораблями, вылетали для атаки на танки и несли при этом большие потери. Отряды моряков, составленные из команд различных кораблей и наспех вооруженные, шли в атаку в своих черных бушлатах и бескозырках, пренебрегая всякими правилами маскировки. В этом отношении балтийцы напоминали матросов из отрядов И. Кожанова, действовавших на Волге в гражданскую войну. Сам он однажды говорил, что никакие приказы не могли заставить их снять бушлаты, хотя моряки и несли большие потери, представляя собой хорошую цель. Здесь тоже иногда приходилось встречать матросов, обвешанных пулеметными лентами. Но главное теперь заключалось не в форме одежды, а в их желании драться, подражая морякам эпохи революции. До маскировки ли, когда решалась судьба города и, стало быть, Балтийского флота!
Быстротечность событий в начале войны и недостаток боевых средств приводили к тому, что командование не поспевало реагировать на обстановку и нередко приходило в изумление от неожиданных действий врага. Это особенно чувствовалось там, где немецкие войска, не считаясь с потерями, стремились добиться победы. Ленинград, как известно, они решили захватить любой ценой. Несколько дней спустя сидел я в кабинете адмирала И. С. Исакова в Смольном, вернувшись из поездки по флотским частям. Адмирал в это время был на заседании Военного совета. Вдруг звонок по обычному городскому телефону. Я беру трубку и слышу отчаянный женский голос: "Немцы в районе Ивановских порогов вышли к Неве". Мне случайно довелось накануне смотреть карту этого участка реки, потому что именно здесь на другом ее берегу моряки приступили к строительству 180-мм и. 130-мм береговых батарей для оказания помощи фронту. "Значит, враг где-то вот здесь, почти около самого города, немного вверх по Неве", - подумал я. Это было полной неожиданностью. "Я комсомолка", - уверяла меня незнакомка в доказательство правдивости своих слов и все просила подтверждения, что она действительно соединилась со Смольным и, стало быть, докладывает, куда нужно. Это сообщение явилось неожиданным не только для меня, но и для командования фронта. Когда я позвонил в штаб, где заседал Военный совет, то командующий Ленинградским фронтом М. М. Попов с недоверием отнесся к моему сообщению, склонный, видимо, считать это плодом паники или досужей фантазии. Но, к сожалению, все это оказалось действительностью, и посланные в тот район два боевых катера вскоре донесли, что они были обстреляны минометами противника. Выскочив на берег Невы,
фашисты затем в течение всей блокады находились там, ведя позиционную войну с флотскими батареями, расположенными на другом берегу. Именно на этих батареях мне довелось быть год спустя - в ноябре 1942 г. - и наблюдать окопавшихся на другом берегу Невы немцев. Мы с командующим флотом там вручали ордена девушкам-снайперам, которые обстреливали позиции врага, поражая всякого неосторожно появившегося у них на оптическом прицеле.
Хотя все внимание сосредоточилось на обороне Ленинграда, у командования Балтийским флотом было много и других забот. После оставления Таллина в наших руках были еще острова Эзель и Даго и база на полуострове Ханко. Там борьбу с противником возглавляли опытные командиры береговой обороны: на островах - А. Б. Елисеев, на Ханко - С. И. Кабанов. Положение частей этих гарнизонов было тяжелым. Немедленно эвакуировать их не представлялось возможным, поэтому ничего не оставалось, как предложить им держаться до крайней возможности, изматывая наступавшие немецкие части4 .
Такая обстановка сложилась для Балтийского флота к началу сентября 1941 года. Вместо борьбы с противником на море, к чему мы готовились, пришлось защищать Ленинград на сухопутном направлении, от которого зависела и судьба флота. Все понимали, что достаточно хотя бы на несколько дней оказаться городу в руках противника, и Балтийский флот прекратит свое существование.
В этих условиях встал вопрос: какой тактики придерживаться? Никаких оперативных директив в той обстановке давать было просто невозможно. Командование еще не овладело инициативой. Ему приходилось решать задачи с многими неизвестными: то, получив донесение об отступлении 8-й армии, требовалось как-то остановить противника, наступавшего на Ленинград с запада; то принимать чрезвычайные меры; еще не предвиденные несколько часов назад, когда противник оказался на берегу Невы, у Ивановских порогов. В беседах с адмиралом И. С. Исаковым и командующим флотом В. Ф. Трибуцем мы старались уточнить, как лучше использовать флот для обороны города; ответ напрашивался сам собой: на сухопутных направлениях, - но самым неприятным здесь нам представлялась нехватка оружия у личного состава кораблей, готового драться до последней капли крови. После доклада командира "Максима Горького" А. Н. Петрова о том, что у матросов недостает даже винтовок, мы обнаружили аналогичное положение и на других кораблях. Его пришлось исправлять на ходу.
Задержавшись по флотским делам, я вылетел из Ленинграда на сутки позднее других представителей Ставки. Поднявшись в воздух, летчик на бреющем полете, почти чиркая колесами по воде Ладожского озера, пролетел десяток минут и, не доходя до берега, взмыл вверх, в черное дождливое облако. С правого борта блеснула молния, капли воды потекли по стеклам окна самолета, который продолжал набирать высоту.
Обстановка на других флотах также осложнилась. Но самым серьезным было, конечно, положение в Ленинграде. Кольцо блокады фактически уже было замкнуто, с 4 сентября в городе стали падать первые снаряды противника. Я не знал подробностей разговоров представителей Ставки с К. Е. Ворошиловым и А. А. Ждановым, но догадывался, что они, составив какое-то впечатление, будут докладывать И. В. Сталину о положении в Ленинграде. Мне до сих пор неизвестно содержание этого доклада, но, вернувшись из Ленинграда, я смог судить о нем по своему разговору с И. В. Сталиным.
Москва еще не чувствовала непосредственной угрозы и жила напряженной, но спокойной жизнью. Налеты, как правило, совершались с наступлением темноты, и тогда женщины с детьми при первом сигнале воздушной тревоги занимали место в метро или убежищах, а город готовился к отражению противника. Наркомат Военно-Морского Флота теперь работал в нескольких помещениях, а органы штаба и связи
4 Вернувшись в Москву, я доложил Ставке о тяжелом положении на островах и на п-ве Ханко. Было решено, оказывая им возможную помощь, драться за эти территории, пока не представится возможность эвакуировать их. Фактически это удалось сделать только частично. Острова держались до 19 октября, и остатки их гарнизонов перебрались на Ханко. Когда в начале ноября перспективы для Ханко не улучшились. Ставка приняла решение эвакуировать героический гарнизон базы.
пользовались специальными укрытиями, чтобы не прерывать службы во время налетов. Обязанности начальника Главного морского штаба выполнял контр- адмирал В. А. Алафузов, а заместитель наркома по судостроению адмирал Л. М. Галлер являлся временно моим первым заместителем.
Не успел я ознакомиться с обстановкой, как был вызван в Кремль. Было около 12 часов дня, в то время как обычно вызовы происходили вечером. Ставка вечерами и ночью находилась в особняке поблизости от подземного укрытия, но днем, когда воздушных тревог было мало, все разъезжались по своим обычным кабинетам. В своем кабинете в этот день находился и И. В. Сталин. Когда я вошел, он разговаривал с кем-то по телефону. Он был один. Я попытался доложить положение на Балтийском флоте, но он вскоре перебил меня и спросил, известно ли мне, что в Ленинград вместо К. Е. Ворошилова назначен Г. К. Жуков. Когда я ответил, что мне это неизвестно, он коротко, буквально в двух словах, рассказал о том, что только вчера состоялось такое решение, и Г. К. Жуков уже, видимо, на месте. Походив по кабинету, а потом присев на диван, который стоял у стены, он задал мне несколько вопросов: какие корабли у нас на Балтике, где они сейчас стоят и участвуют ли в обороне Ленинграда, который он назвал "Питером". Я развернул морские карты с нанесенной на них обстановкой на Балтийском море. Между находившимися в наших руках островами Эзель и Даго и полуостровом Ханко на западе и островами Гогланд, Лавансари и другими в восточной части Финского залива в руках противника находились оба берега и все водное пространство. Я снова попытался завести разговор о положении на Балтийском море, но И. В. Сталин подошел к сухопутной карте мелкого масштаба, на которой линия фронта проходила непосредственно у самого Ленинграда, и перешел к вопросу, по которому я был так спешно вызван.
Он считал положение Ленинграда исключительно серьезным. "Его, возможно, придется оставить", - сказал он и опять задал ряд вопросов о составе Балтийского флота. "Ни один боевой корабль не должен попасть в руки противника", - продолжал он. Переспросив меня, понял ли я, о чем идет речь, он подчеркнул, что в случае невыполнения приказа о затоплении кораблей виновные будут строго наказаны. Я понимал, что обсуждать этот вопрос не время, и ждал дальнейших указаний.
"Составьте телеграмму командующему и отдайте приказание, чтобы все было подготовлено на случай уничтожения кораблей". "Я такой телеграммы подписать не могу", - как-то неожиданно вырвалось у меня, а И. В. Сталин, очевидно, не ожидавший такого ответа, остановился и удивленно посмотрел на меня. "Почему?" Я доложил, что флот оперативно подчинен командующему Ленинградским фронтом и такую директиву можно дать только за его, Сталина, подписью. Потом, немного помолчав, я добавил, что при выполнении такого ответственного задания требуется особый авторитет и одних указаний наркома Военно-Морского Флота недостаточно. Мне трудно сказать, почему И. В. Сталину не хотелось подписывать эту директиву, но впоследствии я убедился, что поступил правильно, не подписав ее единолично5 . После короткого размышления И. В. Сталин приказал мне отправиться к начальнику Генерального штаба Б. М. Шапошникову и заготовить эту телеграмму за двумя подписями: маршала Шапошникова и моей, как наркома Военно-Морского Флота: Против этого я уже не возражал. Разговор с Борисом Михайловичем был таким, каким я его и ожидал. "Что вы, голубчик", - ответил он, когда я передал ему указание И. В. Сталина. "Это дело чисто флотское, и я своей подписи ставить не буду". "Но есть приказание Сталина", - возразил я, и тогда он изменил тон, хотя по-прежнему еще стоял на своем. После обмена мнениями мы решили заготовить телеграмму и отправиться к И. В. Сталину, настаивая на его подписи. И. В. Сталин согласился. Однако директиву сразу не подписал, оставив ее у себя.
Сейчас, когда пишутся эти строки, я задаю себе вопрос: считался ли И. В. Сталин с возможностью оставления Ленинграда? Безусловно. Иначе не было бы принято
5 Спустя приблизительно год, когда положение Ленинграда несколько улучшилось и вопрос об уничтожении флота отпал, в адрес Сталина поступило сообщение из органов госбезопасности: кто-то обвинял командующего флотом В. Ф. Трибуца в паникерстве и преждевременном минировании кораблей. Копия этого сообщения оказалась и у меня. Пришлось срочно напомнить, как было дело, и отвести обвинение от руководства флотом.
такое серьезное решение. Правда, это вовсе не означает, что положение признавалось настолько безнадежным, просто это говорит о том, как И. В. Сталин опасался возможности захвата флота противником.
Теперь известно, что критическое положение в Ленинграде и возможность уничтожения Балтийского флота были известны и Черчиллю, который предлагал "возместить частично ущерб" в случае "уничтожения советских кораблей в Ленинграде". Советское правительство тогда ответило, что если придется это сделать, то "ущерб должен быть возмещен после войны за счет Германии"6 .
Нетрудно представить, как неприятно и тяжело было командованию и всему личному составу выполнять директиву о заминировании кораблей на практике. Нужно было детально разработать план выполнения этого приказа, назначить исполнителей и в то же время не допустить возможной паники и избежать пораженческих настроений. Мне потом не раз приходилось беседовать на эту тему с непосредственными исполнителями приказа и вновь убедиться, как много сил и отваги проявили защитники Ленинграда и как непоколебима была их вера в победу. Команды кораблей в те критические дни сосредоточили максимум усилий на обороне города и тем самым внесли свой вклад в успех обороны, которая сделала ненужным готовящееся мероприятие.
Сентябрь оказался для Балтийского флота, пожалуй, самым тяжелым. Гарнизоны моряков на Ханко и островах Эзель и Даго были отрезаны от основных сил. Пришлось создавать Невскую морскую укрепленную позицию, высаживать тактические десанты в районе Шлиссельбурга и обстрелом кораблей сдерживать врага на подступах к городу. Во второй половине сентября начались массированные налеты немцев на Кронштадт, в результате которых получил крупные повреждения линкор "Марат" и были потоплены некоторые корабли. Да и октябрь еще не принес существенного облегчения. Флот участвовал в известных перегруппировках войск Ленинградского фронта и, в частности, обеспечивал передвижение частей 8-й армии с Ораниенбаумского плацдарма в Ленинград, заменяя их частями морской пехоты. Как уже говорилось, именно в октябре пришлось оставить острова Эзель, Даго, а в конце этого же месяца было решено эвакуировать Ханко и все острова в восточной части Финского залива.
С обороной островов и полуострова Ханко связано много интересных и героических страниц в деятельности Балтийского флота, и об этом лучше расскажут непосредственные участники, а я напомню только о нескольких эпизодах. Еще в июле, когда противник наступал на Таллин, вызвал меня как-то И. В. Сталин. Он находился в кабинете маршала С. К. Тимошенко, который формально в начале войны являлся председателем Ставки Главного командования, а Сталин - ее членом. "Не следует ли нам вывезти артиллерию с островов Эзель и Даго?" - опросил он меня, хотя обстановка там еще не являлась критической.
На следующий день я доложил, что при эвакуации стационарных батарей мы, очевидно, понесем большие потери и едва ли сумеем использовать эти пушки где-нибудь в другом месте. Я добавил, что если придется оставлять острова, то самым правильным будет использовать гарнизоны при обороне каждого объекта, и тогда они нанесут противнику большие потери. К этому времени чувствовался недостаток в оружии, и снятые с островов люди не могли принести большой пользы, а там, на месте, и при небольшой численности они были сильны, опираясь на свои береговые батареи и построенные укрепления. Кроме того, оставление островов в июле ослабило бы оборону Таллина, где Балтийский ? флот готовился к упорной борьбе. Сталин согласился.
В свете всего происшедшего нужно признать правильным принятое решение. Эвакуация островов Эзель и Даго и полуострова Ханко в июле - августе лишила бы флот возможности сосредоточить все внимание на обороне Таллина. Эти гарнизоны сначала прикрывали Таллин, а затем отход флота. Как известно, в те дни - в июле и августе - возник вопрос об отводе основных сил флота из Таллина, на чем настаивало командование флотом. Однако принимать такое решение было неправильно в условиях
6 "Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентом США и премьер-министром Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941 - 1945 гг.". Т. I. М. 1957, стр. 22 - 23.
уже развернувшегося сражения за Эстонию, что, видимо, привело бы к преждевременному оставлению Таллина, а затем островов и полуострова Ханко. Это не помогло бы и обороне Ленинграда, а лишь позволило бы противнику быстрее развернуть наступление на город, в то время когда каждый день был очень дорог 7 . Ставка решила не эвакуировать острова, а организовать сопротивление.
8 августа с этих островов был даже произведен первый налет нашей авиации на Берлин. Дело было так. В. А. Алафузов, замещавший тогда начальника Главного морского штаба, доложил, что наши "ДБ-3-Ф", хотя и на пределе радиуса действия, могут бомбить Берлин. Раньше об этом как-то не думали. Но в сложившейся обстановке было крайне желательным нанести удар по столице противника. Острова оказались ближе всего расположенными к Берлину, если прокладывать курс морем. Проверив возможности у командующего ВВС С. Ф. Жаворонкова, я доложил об этом Ставке, прося разрешения произвести такой налет. Согласие было получено, и командир полка Е. Н. Преображенский лично повел свои самолеты на фашистское логово. Затем еще и еще наши летчики геройски летали через море на Берлин, возвращаясь оттуда, когда горючего в баках оставалось всего на несколько минут. В Ставке придавалось этому такое огромное значение, что мне было приказано лично и немедленно докладывать о каждом налете. Именно тогда были сделаны попытки использовать для этой же цели соединение М. В. Водопьянова, но без особого успеха. К сожалению, общая обстановка вскоре вынудила прекратить эти полеты.
Однако вернемся к Ленинграду.
Когда в сентябре и октябре 1941 г. все атаки противника были отбиты, фашисты попытались задушить город голодом. Ледовая "дорога жизни" через Ладожское озеро явилась тогда единственным путем спасения и поддержания обороноспособности Ленинграда. Участие Балтийского флота в этом деле известно.
К весне 1942 г. система обороны была уже отработана. Командование знало обстановку буквально на каждую минуту. Каждому кораблю, могущему поражать противника своими пушками, был назначен свой сектор, и в случае необходимости судовая артиллерия вместе с артиллерией фронта отражала атаки неприятеля. Однако у Балтийского флота были задачи и на море. Все труднее становилось удерживать острова Гогланд, Лавансари и другие, когда оба берега почти до самого Кронштадта находились в руках врага. Борьба вокруг этих островов шла с переменным успехом, а Кронштадт вынужден был организовать самооборону, предупреждая наступление по льду.
Разгром немцев под Москвой в декабре 1941 г. изменил обстановку в лучшую сторону и на Северо-Западе. Надежды на успешное окончание кампании под Ленинградом сменились твердой уверенностью в победе, хотя на пути еще стояли огромные трудности. Командование Балтийским флотом готовилось к летней боевой деятельности на море. Подводные лодки успешнее всего могли преодолевать препятствия, не считаясь с трудностями блокады. Противник хотя и рассчитывал на скорое окончание войны, все же укреплял свои морские тылы и создал несколько специальных позиций против подводных лодок (Гогландскую и Наргон - Порккала-Уддскую). Балтийцы собирались бороться на коммуникациях противника силами подводного флота и авиации. Но в условиях крайне тяжелой зимы 1941 - 1942 гг. много сделать не удалось. Подготовка к боевым действиям на море по-настоящему началась лишь весной. Подводные лодки, рассредоточенные по многочисленным рукавам Невы и часто ютившиеся у какой-нибудь мастерской, проверяли свои механизмы, принимали запасы топлива и продовольствия, тут же отрабатывая преодоление различных препятствий и выходы в атаку на вражеские корабли. Не прерывая своей боевой работы зимой, готовились и летчики. При помощи одиночных полетов они собирались искать и атаковать вражеские транспорты, удаляясь в море на предельный радиус действия. Так прошла зима.
Боевые действия Балтийского флота на море летом 1942 г. вписали славную страницу в борьбу с фашистской Германией и оказали существенную помощь обороне Ленинграда. Они показали гитлеровцам, что город-герой живет, что он имеет силы не только обороняться, но и активно нападать.
7 Теперь следует признать ошибкой то, что из Таллина своевременно не были вывезены военные и гражданские организации (пребывание которых в городе уже не вызывалось необходимостью), что привело к излишним потерям во время эвакуации.
Доставка продовольствия в Ленинград через Ладожское озеро по-прежнему оставалась важным делом. 9 апреля 1942 г. директивой Государственного комитета обороны на Балтийский флот (Ладожскую флотилию) возлагались организация и обеспечение перевозок грузов для Ленинграда и эвакуация населения. Эти перевозки через озеро имели настолько большое значение, что занимались ими, конечно, не только моряки. Командование фронтом и представители партийных и советских организаций города принимали самое активное участие в решении важной задачи. Да это и понятий. Часто наибольшая трудность заключалась не в самих перевозках через озеро, а в доставке и обеспечении сохранности грузов на берегу. Но на всякое действие противника мы находили средства противодействия и оберегали наши бесценные грузы. Говоря б "Дороге жизни" через Ладожское озеро, принято понимать под этим прежде всего автомобильный путь по льду. Между тем это не совсем так. Еще в конце 1941 г. корабли Ладожской флотилии Балтийского флота начали доставлять грузы в окруженный Ленинград. Это были опасные операции под охраной небольшого числа истребителей или под покровом темноты и тумана. Конечно, незабываемой останется ледовая дорога зимой 1941 - 1942 гг., но летом эту коммуникацию целиком обеспечивали моряки под руководством командующего флотилией контр-адмирала В. С. Черокова. Не случайно, понимая это и пытаясь воспрепятствовать нашим операциям, противник в октябре 1942 г. попробовал высадить десант, что привело к бою у острова Сухо, где фашисты понесли большие потери.
Докладывая Ставке об этой операции, я просил разрешения на поездку в Ленинград и после ноябрьских праздников 1942 г. вновь вылетел туда. В Новой Ладоге меня встретил В. Ф. Трибуц и показал немецкие трофея. Разбитые немецкие Катера и десантные средства, в общем-то, не представляли особой ценности, да и количество их было невелико. Но если вспомнить, что до этого чаще всего нам приходилось испытывать горечь отступления и потери кораблей, то и этот небольшой разгром, который мы учинили немцам на озере, служил символом дальнейших успехов, и в этом заключалось тогда самое отрадное.
Под прикрытием истребителей мы прилетели в Ленинград. В городе падали снаряды, и фронт проходил так близко, что с наблюдательного пункта на окраине города можно было рассмотреть вражеские позиций. Но все уже знали, что готовятся операции по разблокированию города, что такой тяжелой зимы больше не будет. Наши войска к этому времени оправились от неудачного начального периода войны. Для Ленинграда самое трудное оставалось уже позади.
Прямо с аэродрома мы направились в штаб Балтийского флота, разместившийся на Петроградской стороне. Под зданием было сооружено убежище с использованием броневых плит. Недалеко от штаба находились квартиры руководителей флота. Фронтом командовал Л. А. Говоров, а членом Военного совета по-прежнему оставался А. А. Жданов. Всегда немного мрачный на вид и редко улыбающийся, Л. А. Говоров высказал мне свое удовлетворение действиями Балтийского флота и особенно обеспечением перевозок по Ладожскому озеру. Я пригласил его участвовать при вручении наград балтийским летчикам и подводникам, на что он с удовольствием согласился и точно выполнил свое обещание. Он, как и я, безусловно, знал, что уже накапливаются силы для ликвидации блокады Ленинграда. Однако Л. А. Говоров больше говорил со мной о том, какова роль флота на случай серьезных атак немцев. Уже позднее мы вспоминали, как гитлеровцы в первые месяцы 1943 г., когда начались наши операции по прорыву блокады, предприняли в бессильной злобе яростные артиллерийские атаки города, как полезна оказалась тогда мощная и точная морская артиллерия для контрбатарейной борьбы. Толк в артиллерии он знал.
Еще с осени 1941 г. все корабли и береговые батареи Балтфлота нашли свое место в общей системе обороны города. Поврежденный, но боеспособный "Марат" оставался в Кронштадте, а линкор "Октябрьская революция находился у стенки Балтийского завода. Крейсеры "Киров" и "Максим Горький" занимали места, наиболее выгодные для поддержки сухопутного фронта. Эти места менялись, когда они становились известны противнику. Естественно, посещение кораблей явилось нашим основным делом. Странно было наблюдать, как огромный линкор "Октябрьская революция" превратился в плавучую батарею и моряки стали, по сути дела, береговиками. Командир линкора М. З. Москаленко Встретил
нас на борту своего корабля, доложив о его состоянии. Развороченный нос судна еще носил следы попадания крупной бомбы, но это почтя не сказывалось на боеспособности корабля: выходов в море пока не предвиделось. Коснулись самого тяжелого положения, которое уже пережил корабль. "Линкору приходилось маневрировать как эсминцу", - докладывал командир, вспоминая сентябрьские и октябрьские бои за город. Тогда церковь в Петергофе служила для корабельных батарей хорошим ориентиром для стрельбы по танкам противника. Затем с большим риском линкор пришел в Ленинград и встал у завода. Но это не крейсер и не эсминец, чтобы так легко передвигаться на небольшом пространстве, поэтому и он вынужден был стоять в определенном месте, представляя хорошую цель для самолетов противника. Но другого выхода не было. Хотя флот имел достаточно боеприпасов, снаряды приходилось экономить, и артиллерия линкора использовалась фронтом только в исключительных случаях для стрельбы по важным объектам. С большим удовольствием я снова встретился во время этой поездки с командующим эскадрой В. П. Дроздом. Он отважно вел себя при обороне города 8 . "Не любит уходить в боевую рубку даже при самых сильных налетах", - жаловались на него подчиненные. А он тогда вспоминал, как Чапаев говорил: "Так это - когда нужно", - и все случаи относил к этому "когда нужно". Свой флаг он держал на крейсере "Киров", который в то время стоял у стенки набережной между мостами лейтенанта Шмидта и Дворцовым. Один из крупных налетов был специально нацелен на этот крейсер, нему крепко" досталось, но и он немало сбил самолетов Метким огнем своих зенитных пушек и по-прежнему оставался в строю.
Более мелкие корабли были рассредоточены по различным притокам Невы, готовясь к зимней стоянке. Подводные лодки явились предметом специального внимания в штабе флота. Они в летние месяцы осуществили ряд смелых выходов в Балтийское Море, хотя Финский залив уже был усеян минами, и теперь готовились к кампании 1943 Года. Но, как показал опыт, противник также учитывал их возросшую активность и укреплял свои минные позиции, особенно в районе Таллин - Порккала-Удд, поэтому использование подводных лодок в 1943 г., в борьбе с врагом было делом не таким уж легким. Правда, мы несли потерь меньше, чем в 1942 г., но наши подводные суда так и не смогли преодолеть противолодочную оборону противника.
Кронштадт и плацдарм около Ораниенбаума с фортами Красная Горка и Серая Лошадь уже стали неприступны для немцев, как и сам город. Так, в Ораниенбауме, на самом передовом крае борьбы, стоял крейсер "Аврора". Он не представлял серьезной боевой ценности, но нес посильную службу всё годы войны. Его орудия использовались для обороны ораниенбаумского плацдарма, оставление которого поставило бы в тяжелое положение Крондштадт и Балтийский флот.
Сообщение с Кронштадтом поддерживалось с большим трудом через Морской канал лишь в темное время суток и обязательно с применением той или иной отвлекающей операции и различных средств маскировки или дымовых завес. Нужно признать, что немцам так и не удалось нарушить наши коммуникации с крепостью. У кораблей же иного пути, кроме канала, не было. Кронштадт, этот город-крепость, выглядел в те дни как-то особенно сурово.
В обороне Ленинграда Кронштадт играл Особую роль, надежно закрывая подходы с моря и обеспечивая плацдармы на южном и северном берегах залива. В критические месяцы конца 1941 г. через Кронштадт шли интенсивные перевозки воинских частей и грузов, надежно охраняемые всей мощью артиллерии крепости и стоявших там кораблей.
В здании Военно-морской академии на 11-й линии Васильевского острова размещалось командование морской артиллерией, включенной в оборону города. Огромным количеством морских пушек, кораблей, железнодорожных батарей и просто береговых батарей командовал опытный моряк-артиллерист контр-адмирал И. И. Грен. "Он участвовал в защите Петрограда еще в годы Гражданской войны и геройски сражался на подступах к нему против Юденича. У И. И. Грена в 20-х годах, будучи курсанта-
8 Память о нем навсегда сохранится в сердцах тех, кому довелось работать вместе с Валентином Петровичем. Жизнь таких людей заслуживает более подробного описания. Это наши герои, и подчас нет нужды обращаться к далекому прошлому, чтобы "в пример потомству" показать, как следует поступать каждому в часы опасности, нависшей над Родиной.
ми, мы учились артиллерийскому делу и с тех пор искренне уважали его знания, опыт, а больше всего любили его как человека. От многолетней службы в артиллерии (а может быть, и не от этого) Иван Иванович был глуховат, и после длительных бесед с ним, накричавшись, я некоторое время еще и после продолжал громко говорить, беседуя с другими людьми, пока не перестраивался на обычный лад.
Разбирая комбинированную карту, где по флотскому обычаю были обозначены районы моря, а по сухопутному - квадратами районы суши на подступах к Ленинграду, И. И. Грен подробно доложил об участии морской артиллерии в обороне города.
За время блокады большого совершенства достигла наша контрбатарейная стрельба. Все объекты противника, и прежде всего его батареи, были нанесены на карту, рассчитаны все данные для стрельбы по ним. Стоило какой-нибудь немецкой батарее начать стрельбу, как по ней немедленно открывался огонь с тем, чтобы заставить ее прекратить обстрел. "Вот только нас здорово ограничивают в снарядах", - жаловался Грен. Когда я спросил его, может ли он быстро уничтожить какую-нибудь батарею врага полностью, И. И. Грен ответил утвердительно. Вскоре представился и случай. Как-то во второй половине дня мы отправились на один из командных пунктов И. И. Грена, расположенный на высоком здании в непосредственной близости от линии фронта.
Поднялись на самый верх. Когда в бинокли мы старались рассмотреть линию фронта, несколько вспышек подсказали, что одна из батарей противника открыла по городу огонь. И. И. Грен назвал номер этой батареи и даже калибр ее орудий. "Сколько снарядов вам требуется, чтобы уничтожить батарею?" - спросил я, как бы продолжая разговор, начатый еще на Васильевском острове, в штабе. "Около восьмидесяти снарядов, - ответил он, - а привести к молчанию, пожалуй, хватит и двадцати пяти". И. И. Грену была предоставлена такая возможность. Уже через несколько минут разрывы наших снарядов наблюдались в расположении немецкой батареи, которая сразу прекратила огонь. Когда положенное количество снарядов было выпущено, Иван Иванович доложил, что батарея уничтожена. Я, правда, сомневался в этом. Ведь известно, как много требуется снарядов, чтобы по-настоящему уничтожить батарею, но на какое-то время она, безусловно, была выведена из строя. Кстати, через несколько дней И. И. Грен доложил мне, что одна из пушек той немецкой батареи снова действует.
Хорошо запомнились встречи с морскими летчиками на одном из аэродромов. Истребители в те дни имели передышку, и только дежурные звенья стояли с прогретыми моторами. Самолеты-торпедоносцы частенько улетали на одиночную "охоту" за немецкими транспортами в Балтийском море. Авиация Балтийского флота встретила противника в первые же часы войны в Либаве, затем, не считаясь с потерями, атаковала вражеские колонны танков и моточастей. Потом самолетам пришлось оставить ряд аэродромов и стянуться к Ленинграду, а теперь, в ноябре 1942 г., только некоторые части находились в Ленинграде, а остальные базировались на аэродромах тыла. На морскую авиацию мы всегда возлагали большие надежды. Теперь же, когда флот был скован блокадой и льдами, летчики продолжали свои боевые действия на море. Кроме того, они готовились к массированным ударам по вражеским объектам в Таллине и Хельсинки, к постановке мин около портов и на коммуникациях противника.
В конце 1942 г., когда противник уже не помышлял о захвате города, а стремился только удержать свои позиции, ожидая решения исхода боев на других направлениях, надвигались события, которые вскоре привели к прорыву блокады. Почти одновременно с уничтожением группировки гитлеровцев на Волге с 12 по 30 января 1943 г. происходила операция Ленинградского и Волховского фронтов по прорыву блокады Ленинграда, хотя, как известно, полностью враги были изгнаны с ленинградской земли годом позже. Еще не сразу корабли вернулись на свои базы в Таллине, Риге и Либаве. Но чем дальше наша армия продвигалась на запад, тем более активными становились действия флота и на море.
Освобожденный от блокады Ленинград сразу же принялся залечивать раны войны, а моряки все дальше уходили на запад с сознанием того, что они выполнили свой долг, защищая город.
Новые публикации: |
Популярные у читателей: |
Новинки из других стран: |
![]() |
Контакты редакции |
О проекте · Новости · Реклама |
Цифровая библиотека Украины © Все права защищены
2009-2026, ELIBRARY.COM.UA - составная часть международной библиотечной сети Либмонстр (открыть карту) Сохраняя наследие Украины |
Россия
Беларусь
Украина
Казахстан
Молдова
Таджикистан
Эстония
Россия-2
Беларусь-2
США-Великобритания
Швеция
Сербия