I

1628 - 1629 годы - рубеж в развитии Тридцатилетней войны. Первый этап закончился почти полной победой императора и католической реакции внутри Германий. Теперь вся Европа стоит перед угрозой осуществления универсалистских замыслов Империи и Испании. К этому габсбургско-католическому блоку тесно примыкает также Польша. Остальные государства Европы встревожены развертывающейся агрессией, и в 30-х годах мы увидим их уже сплотившимися в широкую антигабсбургскую коалицию, которая и повернёт ход Тридцатилетней войны. Смутные контуры этой будущей коалиции были заметны ещё в так называемый датский период (1624 - 1620), но два главных её участника - Франция и Швеция - в то время находились на заднем плане.

Однако именно этим двум государствам грозила непосредственная опасность: Франций - удушение в кольце габсбургских владений1 , которое она при Ришелье дважды пыталась разорвать в Италии - в 1624 и в 1628 гг. (войны за Вальтелину и за мантуанское наследство); Швеции - утеря балтийского господства и восстановление на шведском престоле католика Сигизмунда IIІ польского руками его родственников и союзников - Габсбургов.

В роли организатора всеевропейской антигабсбургской коалиции выступил Ришелье. Он ещё в 1624-1625 гг. выдвинул мысль, что гибельной для Империи была бы только война на два фронта, тиски между Двумя армиями, и при посредстве голландцев пытался осуществить эту идею, двинув на Германию с северозапада Данию, с севера-востока - Швецию. Но тогда же этот план сорвался из-за отказа шведского короля Густава-Адольфа начать войну в Империи, прежде чем он не покончит войну с Польшей за балтийское побережье, принадлежавшее Польше, За Ливонию и Пруссию. Эта война, давняя, затихшая было в 1652 - 1634 гг. снова разгорелась с 1625 года 1 . Несмотря на все уговоры Густав- Адольф оставался непреклонным в своём отказе. Это, между прочим, на время расхолодило и Ришелье и способствовало тому, что он даже стал было искать сближения с Габсбургами, но вскоре должен был убедиться в гибельности такого пути для Франции.

Таким образом, на долю Швеции выпала совершенно исключительная, ключевая роль в развитии Тридцатилетней войны. Не столько по своей силе, сколько По своему стратегическому положению Швеция оказалась вершителем судеб Европы. Англия и Дания в конце 20-х годов вышли из игры, Франция против Испании имела превоссходного союзника в лице Голландии, но против Империй союзника не имела несмотря на напряжённые дипломатические усилия. Турция была слишком связана иранскими делами, и повернуть её против Империи французской дипломатии так и не удалось до конца Тридцатилетней войны.

Иное дело Швеция: она сама мечтала ринуться на империю, так как с нараставшей тревогой следила за габсбургско-католическими приготовлениями к "похищению Европы". Король Густав- Адольф, "отнявший море", по его собственным словамя, у Московского государства по Столбовскому миру 1617 г. и приближавшийся к тому же результату в ожесточенной войне с Речью Посполитой, беспокойно озирался на Габсбургов, готовых лишить его не только всех приобретений, но и короны. Император, по его словам. "метил в самое сердце шведского государства"3 .

* Основная часть настоящей статьи представляет собой главу из подготовляемой автором книги "Тридцатилетняя война и Вестфальский мир". Роль Московского государства в истории Тридцатилетней войны, игнорируемая западноевропейскими историками, освещена и в других главах этой книги, там, где говорится о международном положений до войны, о шведском периоде войны, о кризисе 1644 - 1645 гг. и о международных последствиях войны.

1 Новейшие исследований единодушно отвергают традиционный тезис немецких историков об агрессивности политики Ришелье в Тридцатилетней войне. См, Beller E. "Recent studies on the Thirty years war" "The Jurnal of Modern History". Vol. III, N 1, March 1931.

2 Основным источником по историй этой войны является сочинение современника, бургграфа г. Эльбинга. J. Hoppe "Geshichte des erstens schwedisch-polnischen Krieges in Preussen". Herausgegeben von M. Tooppen, 1107.

3 Форстен Г. "Балтийский вопрос " XVI - XVII столетиях". Т. II, стр. 304. 1804.

стр. 3
Но повернуть оружие против Империй, не окончив войны с Польшей, было бы, по мнению Густава-Адольфа, безумием, о чём он сообщил ещё в 1626 г. английским, голландским и бранденбургским дипломатам. Впрочем, Густав-Адольф был убеждён в возможности быстро достигнуть окончательного разгрома поляков.

Однако в габсбургском лагере тоже видели эту перспективу. Валленштейн смертельно боялся вмешательства Густава-Адольфа в войну в Германии. Ещё на брюссельском конгрессе габсбургской коалиция в 1626 г. было решено оказывать Польше тайную военную помощь, чтобы связать силы Швеции. С 1627 г. значительная часть армии Валленштейна находилась в Померании, чтобы оттуда помогать полякам; в портах Померании сжигались шведские корабли и пр. В 1629 г. 10-тысячный корпус под командованием Арнима действовал в Пруссии совместно с войсками Сигизмунда III против шведов. Таким образом, план Густава-Адольфа быстро окончить войну с Польшей был сорван. Но уже в 1628 г. " Густав-Адольф втянулся в небольшой мере в войну о императором, оказав посильную помощь "осаждённому померанскому порту Штральзунду, в союзе с датчанами, против армии Валлештейна.

Это событие окрылило Ришелье новыми надеждами и придало новую энергию его дипломатии. Правда, сохранить в антигабсбургской коалиции Данию, непоправимо разбитую, он в конце концов не смог. Но он прилагает все усилия, чтобы поддержать её дух, и одновременно, засучив рукава, принимается за основную задачу - вовлечь Швецию в войну с Империей.

Эта задача была по-прежнему исключительно трудна. Во-первых, Швеции недоставало средств для найма и содержания войск, её казна, была пуста. Этому Ришелье мог пособить, предоставив ей крупные субсидии из французской казны. Во-вторых, надо было во что бы то ни стало примирить Швецию с Польшей - положение в Европе не позволяло уже дольше ждать. Но как их примирить? Голландские и бранденбургские посредники уже пытались этого добиться в 1627 и 1628 гг., но безрезультатно. Следовательно, Ришелье надлежало обратить свой дипломатический талант на распутывание весьма сложных противоречий в далёкой Восточной Европе, Не погрузившись в восточноевропейскую политику, он не разрешил бы и общеевропейской проблемы организации антигабсбургской коалиции.

Сам Ришелье так изложил эту тему в своих мемуарах: Густав-Адольф был "новым восходящим солнцем" в Северовосточной Европе. Французский король "обратил свой взор на этого юного государя, дабы попытаться использовать его для отвлечения со временем большей части сдал императора и тем помешать императору вести несправедливую войну в Италии и Франции и отвратить его тем ужасом и злом, которые тот ему причинит, от намерения подавить общественную свободу... Многие князья Империи, несправедливо лишённые обоих государств оружием императора, смотрели на шведского короля, как моряки смотрят на север. Однако он был занят войной с Польшей. И хотя он имел довольно смелости и честолюбия, он должен был быть избавлен от этого врага, прежде чем приобрести другого, да ещё такого, как Австрийский дом" 1 . Ришелье удалось выполнить эту задачу. В сентябре 1629 г. при французском посредничестве в Альтмарке было заключено перемирие между Швецией и Польшей. Густав- Адольф мог обернуться против Габсбургов.

Многие историки считают это перемирие самым блестящим дипломатическим достижением Ришелье. "Какая это была, - восклицает Карл Лампрехт, - несравненная фигура, этот шведский король, на шахматной доске французской политики, столь враждебной Габсбургам! Он мог, если только у него будут развязаны руки, из своего уголка громко и решительно провозгласить: шах. императору ! Поэтому французская политика сделала образцовый, мастерский ход, когда в 1929 г. при её посредничестве между Швецией и Польшей было заключено благоприятное для Швеции шестилетнее перемирие"2 . Можно было бы процитировать целый хор таких восторженных оценок историками дипломатического мастерства Ришелье в связи с Альтмаркским перемирием.

К сожалению, на этом западноевропейские историки и останавливаются. Между тем тут-то и возникает вопрос: а в чём же состоял этот мастерский ход, какими же средствами удалось Ришелье разрешить ключевую задачу общеевропейской политики - прекратить польско-шведскую войну? Нельзя ограничиваться, как они это делают, указаниями на ловкость" Ришелье или на какие-то его "обширные связи" в Польше.

Постараемся осветить эту проблему.

Донесения барона Шарнасэ, которого Ришелье послал в начале 1629 г. в Восточную Европу с посреднической миссией, показывают, что он встретился со значительный трудностями. Когда голландцы ещё в 1627 г. пытались склонить Сигизмунда III польского к миру с Швецией, тот и слышать не хотел о мире по причине, как сообщает одно донесение, "больших обещаний папы, императора и испанского короля, предложивших польскому королю могущественную помощь" 3 . И в самом деле, император прислал Сигизмунду III, как мы, знаем, вспомогательный корпус для борьбы со шведами, испанцы - военные корабли и пр. Правді, Ришелье уже в 1627 г. знал от своих осведомителей из Польши, что вельможа и сейм настаивают на скорейшем мире со

1 Richelieu "Memoires" (Gollection Michaud et Poujoulat. T. XXII), p. 67 - 69.

2 Лампрехт К. "История германского народа", Т. III. Ч. 5-я, стр. 516. 1896.

3 "Акты и письма к истории балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях, изданные Г. Форстэном. Вып.. 2-й, N 31, стр. 91. 1893.

стр. 4
Швецией именно из-за этой военной помощи, боясь, как бы Сигизмунд III, опираясь на неё, не объявил себя наследственным и абсолютным монархом 1 . Открытые приготовления Империи к борьбе за господство на Балтике настраивали также и часть польского купечества и шлихты против прогабсбургской политики Сигизмунда III, в пользу сближения со Швецией. На эти-то оппозиционные настроения в Польше, естественно, Шарнасэ и должен был прежде всего опереться, о чём прямо свидетельствует одно из донесений о его миссии2 . Но королевская партия имела всё же в Польше, безусловное преобладание, и вмешательство французского дипломата не могло бы изменять этого соотношения сил. Сигизмунд III, одержавший в июне 1626 г. победу над Густавом-Адольфом в Пруссии с помощью имперского вспомогательного войска, по-прежнему не хотел мира.

Что касается Густава-Адольфа, то он тоже отнюдь не чувствовал себя слабым и в июле взял небольшой реванш под Мариенбургом. Главный аргумент шведского правительства против мира с Польшей был совершенно откровенно изложен канцлером Оксеншерной в ответ на посреднические предложения Шарнасэ: Швеция не видит никаких гарантий того, что поляки не используют перемирие только для военных приготовлений и не ударят ей в спину, как только она начнёт войну с Империей 3 .

Таковы были почти непреодолимые трудности, с которыми встретился Шарнасэ в Восточной Европе. Но Ришелье имел ключ к решению задачи.

Чтобы понять, чем же Шарнасэ всё-таки принудил Сигизмунда III сменить непримиримую - воинственность на податливое миролюбие, достаточно прочесть краткую инструкцию, которой он был снабжён 25 января 1629 г., отправляясь в путь. Главное её содержание как раз и сводятся к пункту, указывающему, чем надо побуждать к миру польского короля: предлагая своё посредничество для заключении мира, должен говорить Шарнасэ Сигизмунду III, "его величество (король французский) руководствуется главным образом интересами польского короля, ибо если шведский король объединят с собою московита (vnist avec luy le tnoscouitte), как он собирается, о чём стало известно его величеству (французскому королю), то этот союз может причинить ему (польскому королю) значительный вред"4.

Вот в чём состояла идея Ришелье: пугать Польшу шведско-русским военным союзом, войной сразу с двумя противниками, в то время как, и с одной Швецией война давалась ей с трудом. По свидетельству мемуаров Ришелье, Шарнасэ уверял поляков, что Людовику XIII доподлинно известно о решении московского царя "этой зимой нарушить перемирие с Польшей и втортуться в её пределы с огромной армией", вследствие чего у Польши "окажется на руках одновременно два столь сильных арата"5 .

Известие о решении московского правительства не было выдумкой Ришелье, а, как увидим, соответствовало действительности. Ришелье лишь энергично использовал информацию, доставленную ему его виртуозными международными осведомителями. Но он не остановился на этом, а решил активно способствовать укреплению решения Московского гооудрстра воевать с Польшей: в Восточную Европу было направлено не одно посольство: вслед за бароном Шарнасэ, направившимся в Пруссию к Сигизмунду III, из Франции выехал, окружённый не меньшей дворянской свитой, в Москву к царю Михаилу Фёдоровичу, барон Дезэ де Курменен (Deslias de Courmesnin).

Таком образам, "мастерский ход" Ришелье состоял из двух частей, связанных в одно целое: 1) Информации польского правительства о решении Москвы нарушить Деулинское перемирие, 2) отправки особого посольства в Москву.

Проанализируем, что могло толкнуть мысль Ришелье на такой как будто неожиданный ход. Можно указать три источника:

1. Ещё в 1625 г. Ришелье замышлял посольство в Москву, о чем сообщает голландец Масса, собиравшийся тогда пристроиться к этому несостоявшемуся посольству6 . Формально оно должно было явиться ответом на русское посольство Кондырева и Неверова во Францию в 1615 году. Почему же именно в 1625 г. Ришелье вспомнил о Москве? Несомненно потому, что именно в это время, как мы говорили, у него была реальная надежда вовлечь Швецию в войну с Империей. Логика вещей требовала позаботиться, чтобы в Восточной Европе ничто не мешало Швеции заниматься западноевропейским" делами. Но в 1625 г. планы Ришелье в отношении Швеции не осуществились. Естественно, что в 1629 г., когда эти планы возродились, вместе с ними возродилась и идея о посольстве в Москву.

2. В 1628 г. группа французских купцов, желавших образовать компанию для, торговли с Московией, подала, Ришелье докладную записку с изложением основных проблем франко- русской торговли. Они предлагают, между прочим, ответить, наконец, на посольство Кондырева 1615 г.,

1 "Акты и письма к истории балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях". Вып. 2-й, N 31, стр. 91.

2 "Relation de ce qu'a faict le s. Сhагnace en Brandenbgurg et en la treve entre fes rois de Pologne et de Suede". Octobre 1629. "Акты и письма". Вып. 2-й, стр, 103.

3 "Акты и письма. Вып. 2-й, N 56, стр. 135. Форстен Г. Указ. соч. Т. II, стр. 279.

4 "Instruction et depesche baillee a Mons de Charnasse allant еn Allemagne, du. 25 januier 1629". Форстен Г. Указ соч., стр. 278.

5 Richelieu "Memoires". Т. XXII, р. 70.

6 Центральный государственный архив древних актов (ЦТАДА), Дела голландские, 1625 г., стб. N 2.

стр. 5
т. е, организовать посольство в Москву. Важно подчеркнуть, что один пункт этой докладной записки не мог не подтолкнуть мысль Ришелье непостредственно и идее, что сближение Франций с Москвой может послужить рычагом политического давления на Польшу. Этот пункт гласил: "Кроме тех выгод, которые Франция может извлечь из этих сношений с Московией посредством торговли, король станет ещё намного значительнее среди северных государей и особенно перед королем польским, который, не имея врага более могущественного, чем московиты, воздержится впредь способствовать интересам Австрийского дама, ибо его величество (король французский) сможет я повредить ему и оказать услуги перед великим князем московским"1 . Несомненно, что эта докладная записка являлась одной из предпосылок посольства Дезэ в Москву в 1629 г., хотя не она послужила ближайшей причиной этого посольства.

3. Не подлежат сомнению, что ближайшей причиной посольства и Шарнасе и Дезэ явилось какое- то полученное в Париже известие о важнейшем политическом решения, действительно принятом в Москве; не ждать, когда окончится срок перемирия с Польшей, и качать воевать с ней, помогая тем самым шведам. Это известке прибыло в Париж, несомненно, не из Швеции, ибо указанное решение было впервые под секретом сообщено в Москве боярами шведским послам Мониеру и Бергарту в марте 1629 г.2 , а Ришелье уже знал о нём за два месяца до того, в январе 1629 г., когда была составлена инструкция для Шарнасэ, гласящая: "...о чём стало известно его величеству". Нам удалось обнаружить другой источник информации Ришелье - турецкий. Дело в том, что первым, кому сообщили в Москве о решения нарушить перемирие с Польшей, был турецкий посол грек Фома Кантакузин, который тотчас к повёз это известие в Турцию (1628). А в Константинополе при дворе султана Мурада IV не было тайн от тех, кто умел платить. Таковым прежде всего являлся постоянный французский посол в Турции Сези. Выдержки из донесений Сези в Париж за 1620 - 1627 гг., извлечённые из архива французского министерства иностранных дел3 , показывают отличную осведомленность этого французского агента в политике Москвы, а следовательно, и осведомленность в ней парижского правительства. К сожалению, именно интересующее вас донесение Сези за 1628 г, не опубликовано в, по-видимому, вообще отсутствует в архиве. Мы можем только догадываться о нём.

Шарнасэ, выполнивший по пути ряд дипломатических поручений в Германии, прибыл в лагерь Сигизмунда III под Марненбургом в середине июля 1629 года. В это же время туда пришли сведения из Дании о миссии Дезэ де Курменена, который отплыл из Дании 6 июня и 29 июня высадился в Дании, где его пребывание было отмечено с большой торжественностью 4 Таким образом, обе составные части "мастерского хода" Ришелье одновременно оказали воздействие на политику Сигизмунда III.

Шарнасэ был сначала принят поляками недружелюбно; под предлогом спора о титулах и полномочиях его не допускали к королю. На него посыпались упрёки в том, что его государь, т. е. король французский, выставляя себе другом Польши, одновременно послал Дезэ в Москву поднимать на Польшу московского царя. Шарнасэ парировал этот упрёк заготовленным ответом: миссия Дезэ в Москву преследует чисто торговые цели5 , Правдоподобие этого тезиса было, по-видимому, предметом особенных забот в Париже: Дэзэ де Курменену были в самом деле даны, кроме политических, весьма общинные торговые поручения. Более того, в главах общественного мнения его поездка в Москву была вообще всего лишь ответом правительства на упомянутую докладную записку о затруднениях в торговле с Московией, врученную Ришелье группой французских купцов в предшествовавшем, 1628 году6 . Всё это лишало поляков формального права на какие-либо упрёки. Но, разумеется, ничто и не препятствовало им всё же догадываться о политическом содержании миссии Дезэ. И эта миссия и информация, доставленная Шанасэ, крайне взволновали польское правительство. Но оно не сразу сдалось. Пока Шарнасэ задерживали бесконечными препирательствами, в Москву был стремительно пущен пробный дипломатический шар. Об этом мы узнаем из грамоты Михаила Фёдоровича к Густаву-Адольфу: в июле 1629 г. на русскую границу к Вязьме вдруг явились два польских посланника для восстановления польско-русских дипломатических отношений, прерванных ещё с 1622 года, Посланники заявили, что за ними следует "великое посольство" польского короли. Несомненно, это было попыткой Сигизмунда III парировать удар или, по крайней мере, окончательно выяснит положение. Вторая цель безусловно была достигнута: не только "великое посольство" не было принято, но с посланниками не стали и разговаривать, им отказали в аудиен-

1 "Recueil des instructions donnees aux ambassadeurs et ministres de France, Russie". T. VIII, 1890, publie par Rambaud, p. 23; См. также Безобразов П. "О сношениях России с Францией", стр. 5 - 6. 1892.

2 ЦГАДА. Дела шведские. 1629 г., сб. N 2, л. 275, 319, 353 - 354.

3 "Акты исторические, относящиеся к Росени, извлеченные из иностранных архивов и библиотек", Т. II. 1842.

4 "Les voyages de M, Des Hayes baron de Courmesvin en Dannerrtarc, anrichis d'annotations par le sieur P. M. L.". Paris, 1664.

5 Richelieu "Memoires", p. 71.

6 "Les voyages de M. Des Hayes", p. 1 - 2.

стр. 6
ции в Москве и приказали немедленно покинуть территорию Московского государства1 .

Тем временем Шарнасэ, потеряв терпение, в конце июля уехал в шведский лагерь, почти отчаявшись в успехе. Но 1 августа, по-видимому, тотчас по возращении посланников из-под Вязьмы, он вдруг был срочно вызван письмом обратно в польский лагерь и милостиво принят Сигизмундом III - все дипломатические препятствий сразу рухнули. 6 августа начались мирные переговоры2 .

В самом деле, Сигизмунду III ничего не оставалось, как довериться Шарнасэ и согласиться на перемирие со Швецией. Более того: он теперь проявляет нетерпение, всё большую поспешность и уступчивость при переговорах. Он согласился оставить Швеции на время перемирия почта всё Балтийское побережье, принадлежавшее Польше. Переговоры происходили весь август, прерываемые ещё военными действиями, и в сентябре 1629 г. увенчались Альтмарским перемирием3 . Следует упомянуть, что английский посредник Томас Рё, подоспевший в конце августа, старался очернить перед поляками своего конкурента Шарнасэ, именно тем, что было тому на пользу: разоблачениями о миссии Дезэ в Москву.

Согласие Густава-Адольфа на перемирие было достигнуто отчасти с помощью той же самой миссии Дезэ в Москву. Это посольство укрепляло надежду, что русско-польская вражда будет активизирована и Швеция сможет без оглядки, никого уже не опасаясь, ринуться в великую битву с Империей. Именно с такой перспективой Густав-Адольф пошёл на Альтмаркское перемирие. Впрочем, он и без французской помощи уже имел к этому времени обещание Московского государства начать войну против Польши. Он даже несколько испугался: не ослабит ли решимость Московского государства это французское посольство примирив Москву с католицизмом4 .

Для дипломатической школы Ришелье чрезвычайно характерно, что в то самое время, когда Шарнасэ должен был отрекаться от Дезэ, изображая его путь ли не простым торговым агентом, Дезэ должен был в Москве отрекаться от Шарнасэ и его миссии в Польше. Поскольку прекращение польско-шведской войны, по мнению Ришелье, не отвечало интересам московской политики, Дезэ уверял бояр, что французская дипломатия не причастна ни к каким попыткам примирения, исходящим от английского посла в Польше Томаса Рё и голландцев; Франция же, напротив, помогает в войне шведам5 . Может быть, именно для того, чтобы придать больше естественности взаимному дезавуированию двух своих послов, Ришелье назначил на эти роли двух непримиримых врагов. Шарнасэ и Дезэ продолжали ожесточённую политическую борьбу в течение ближайших лет посла своей миссии в Восточную Европу, пока Шарнасэ не одержал победу: Дезэ, уличённый в связях с враждебной Ришелье придворной партией Гастона Орлеанского, в 1632 г. окончил жизнь на эшафоте 6 . Этот биографический момент следует упомянуть потому, что он, видимо, объясняет чрезвычайную сдержанность французских мемуаристов и историографов XVII в., в том числе самого Ришелье, в оценке миссии Дезэ в Москву в 1629 году. А оттуда и позднейшие историки почерпнули пренебрежение к этому важнейшему факту дипломатической истории Тридцатилетней войны, тем более, что во французских архивах не сохранялось ни инструкции, составленной для Дезэ, ни каких-либо отчётов о его миссия7 .

Характерно, что грамота Людовика XIII Михаилу Фёдоровичу, с которой поехал Дезэ, подписана в Союзе 22 апреля 1629 г.8 ,т. е. через несколько дней после подписания там савойско- французского мирного договора и за два дня до подписания там же англо-французского мирного договора. Это был момент лихорадочной, поистине титанической деятельности Ришелье. Переговоры между Данией и победительницей - Империей - подходила к концу, Ришелье уже не удавалось их больше задержать. В мне был заключён Любекский мир. Нельзя было терять ни минуты, ибо черная туча габсбургско-католической агрессии нависла над Европой. Внутри Франции Ришелье поспешно заканчивал борьбу с гугенотами (КИМСКИЙ "ЭДИКТ МИЛОСТИ" был издан в июне 1629 г.). В сентябре 1629 г. состоялось Альтмаркское перемирие. И уже 26 июня 1630 г. Густав-Адольф, освобождённый от войны с Польшей, высадил десант на северо-восточной окраине Империи. Началась роковая для Германии вторая половина Тридцатилетней войны.

Но не будем преувеличивать роль Ришелье. Он сам отмечает, что Франция не могла повлиять на политику Москвы9 .

Позиция Москвы в размежевании Европы на две коалиции - габсбурскую и антигабсбурскую - определилась не интригой Ришелье, а всей предшествовавшей историей сношений Московского государства с Европой.

1 ЦГАДА. Дела шведские. 1630 г., стб. N 2, л. 246.

2 Hoppe J. Op. cit., S 434 - 459; Richelieu "Memoires", p. 72 - 75.

3 Текст договора см. у Ноppe J. Op. cit, S. 666 - 676.

4 Форстен Г.Указ. соч. Т. II, стр. 358.

5 ЦГАДА. Дела французские, 1629 г., кн. 2-я, лл. 115, 161, 227 - 229.

6 Richelieu "Lettres". Т. VIII. р. 82; Richelleu "Memoires", р. 414

7 Rambaud "Recueil des instructions". p. 24.

8 ЦГАДА. Дела французские. 1620 г., л. 11 - 12.

9 Richelleu "Memoires", p. 70.

стр. 7
IV

Историк Тридцатилетней войны, ограничивающий своё внимание Западной Европой, мог бы представать себе роль, сыгранную Москвой в истории Альтмаркского перемирия, как роль невольную, как простое совпадение во времени двух рядов событий, как счастливую случайность, использованную Ришелье. Кажется, даже вероятнее предположить, что московское правительство, принимая своз решение, и не помышляло о тех последствиях, какие оно будет иметь для Европы.

Но, с другой стороны, здравый смысл и противится такому представлению: несомненно, что Даже самая близорукая внешняя политика какого-либо государства учитывает не только силу своего соседа, но и силу его возможных союзников и противников, И Москва на практике уже давно постигла элементарную политическую истину, что всякое изменение в её отношениях, скажем, с Польшей, затрагивает так или иначе не только её я Польшу, но целую систему государств, сочувствующих этому изменению или, напротив, оказывающих ему противодействие. Несомненно также, что Московское государство в XVII в. стремилось знать состояние всей системы европейских государств я действительно имело о нём представление. Оно знало не только друзей и врагов Польши, но даже и врагов её друзей и друзей её врагов.

Известно, что в эпоху Тридцатилетней войны посольским приказ в Москве располагал штатом доброкачественных переводчиков (толмачей) для всех европейских языков. Менее известно, что в недрах посольского приказа тогда уже производилась большая, кропотливая работа по собиранию информации от резидентов и всякого рода осведомителей со всех концов Европы. С отписками новгородских воевод в Москву систематически присылалась обширные сводки из европейской прессы и информации1 . Русские послы слали из-за границы, например из Швеции, тоже подборки из газет и других источников. Всё это, невидимому, суммировалось в посольском приказе, как видно по сохранившемуся столбцу за 1632 г. ("Переводы из европейских ведомостей и всяких других вестей в Москву писанных"), Но даже, и не заглядывая в архив посольского приказа, единственный историк, занимавшийся до сих пор вопросом о роли России в истории Тридцатилетней войны, Г. В. Форстен, справедливо констатировал: "Напрасно думают, что в Москве ничего не знали о событиях западноевропейских; напротив, там внимательно следили за великой религиозно-политической борьбой, занимавшей Европу целых 30 лет"2 .

Знали в Москве и тесные союзные отношения между Польшей и Империей, принявшие с начала Тридцатилетней войны характер открытой ссуды друг другу войск в критические минуты. Все европейские политика знали, - что Сигизмунд III опирается на могущественную помощь австрийского (Габсбургского) дома.

Изучение внешних сношений Московского государства в 20-х годах XVII в. убеждает в том, что буквально все иностранные послы, касавшиеся в Москве польской проблемы, послы Турции, Швеции, Франции, Голландии сходились в одном тезисе: Польша сильна помощью, которую ей оказывает Империя; если международная обстановка в Европе сложится так, что Империя не сможет помогать Польше, то Польша будет слаба и может быть побеждена. Ниже будет показано, что собственная точка зрения Московского государства на польско-имперские отношения также соответствовала этим рассуждениям иностранцев. Но сначала приведём некоторые иллюстрации к сказанному.

Уже через три года после Деулинского перемирия, в 1621 г., отношения между Московским государством и Польшей настолько обострились, что дело чуть не дошло до" войны, причём союз Москве против поляков предлагали, с другой стороны, шведский король Густав-Адольф, с другой - турецкий султан Осман II. Характерно, какими аргументами от имени султана склонял турецкий посол Кантакусин московского царя к совместной работе с Польшей: "Тебе, великому государю, ведомо, что в немецкой земле у императора рознь великая с лютеранами, ему теперь не до помощи полякам, а султан со своей стороны велел правителям Семиградья, Валахии и Молдавии выступать против императора, чтобы императору не дать помогать польскому королю" 3 . Однако в 1621 г. проектируемая коалиция не состоялась.

Густав-Адольф не переставал мечтать о вовлечении Московского государства в войну с Польшей. В 1625 г. шведское правительство получило донесение из Москвы, в котором сообщалось, что некоторые бояре требовали у царя не медлить с войной против поляков 4 . По-видимому, в связи с этим сообщением Густав-Адольф в начале 1626 г. поручал своим ревельским штатгальтерам Броману и Унгерну отправиться в Москву для переговоров. Чрезвычайно интересна составленная для них инструкция, опубликованная Форстеном. Она исходит из правильного Наблюдения, что в шведско-польской борьбе как таковой московский царь не поддержит ни ту, ни другую сторону. "Поэтому на послов возлагалась задана объяснить, что, воюя с Польшей, Швеция, в сущности, воюет с Империей, стоящей за спиной Польши. В том случае, если послы увидят, что это выслушало с пониманием и

1 ЦГАДА. Дела шведские за 20 - 40-е годы XVII века.

2 Форстен Г. Указ. соч. Т. II, стр. 497

3 Бантыш - Каменский Н. "Переписка между Россиею и Польшею по 1700 год. Ч. III. "Чтения в Обществе истории и древностей российских" за 1862 г., стр. 22.

4 Форстен Г, Указ. соч. Т. II. стр. 207 - 208.

стр. 8
сочувствием, они должны ознакомить царя с грандиозными планами Империи и её союзницы - Польши - об универсальной монархии. Этому посвящён шестой параграф инструкции: имеется в виду раздел Европы с таким расчётом, чтобы Империя получила Германию, Италию, Францию, Испанию, Англию, Нидерланды и Венгрию, а Польша - Россию, Швецию и Данию; всюду будет введён католицизм; затем намечается крестовый поход против Турции и раздел её между Империей и Польшей. Вот почему, говорится в седьмом параграфе, московский царь должен примкнуть к врагам Польши и Империи, а восьмой параграф советует ему поднять на поляков также татар и запорожских казаков 1 .

В грамоте Густава-Адольфа от 19 февраля, вручённой шведскими послами царю, подробно даложены некоторые из этих идей пятого и седьмого параграфов. Приведем отрывка из этой грамоты в русском переводе из дел посольского приказа2 . Густав-Адольф сообщает Михаилу Фёдоровичу, что польский король "объединился с римским цесарем (императором) и королём испанскими умыслили (они) искоренить все христианские вероисповедания и вместо них установить повсюду свою католическую (папежскую) веру и подвезти под себя все христианские государства и всю Европу". Лаконично и в общем вполне верно излагается соотношение политических сил в Европе: "Римский цезарь, с помощью испанского и польского королей, в нынешние лета подвёл под себя мало не всех немецких удельных князей и искоренил их христианскую евангелическую веру и поотнимал у них землю и людей и учинил себя сам великим государем надо всею Немецкою землёю. А за то цесарь римский хочет оказать помощь испанскому королю, чтоб ему одолеть голландские штаты в нидерландской земле, и хочет также оказать, помощь польскому королю, чтоб ему быть государем над шведским и над русским государствами. И на то они имеют великое упование, и многие уже титулуют Владислава кесарем надо, всеми северными землями; И ныне цесарь римский, король испанский и король польский держат в уме своём, что будто они одолели всех христианских государей. Но против этого французский король с тем великим городом Венецией и с герцогом Савойским союз учинил против вышепоименованных государей, в особенности против короля испанского, и великою с силою принялся за него во итальянской земле. Также и английский король с господами нидерландскими штатами учинил союз против цесаря и короля испанского и присылал к нам вельможнейшему государю королю Густаву-Адольфу также и к датскому королю, чтобы мы с ними союз и соединение учинили, дабы цесарю римскому и его советникам помещать. И к такому делу датский король стал войной против цесаря и стоит ныне с великим войском в цесарской земле против цесаря и имеет с собою многих немецких удельных князей, которые с ним держат заодно. И для того, чтоб польский король цесарю помощи не оказал, мы ныне пришли в литовскую землю, чтоб ему цесарю римскому, помощи оказать нельзя было, чтоб цесарю и его советникам отовсюду было утеснение, чтоб им не исполнить злого своего замысла, как они замышляли надо всеми христианскими государями".

Далее, говорится, что этот замысел грозит к Московскому государству, только им удастся одолеть над иными": ведь царю ведомо, как давно и упорно поляки замышляют в России "греческую веру попрать и многое гонение всем тем, которые греческую веру имеют". Поэтому царю надлежит, по мнению Густава-Адольфа, "так же обороняться, как иные государя если себя обороняют (остерегают), приняться за короля польского и помешать ему, чтоб он цесарю не помотал. И он (император) забудет в те поры стояти против, тех государей, которые стоят за свою правду и оставит злой свой умысел против наших христианских евангелической и греческой вер", С своей стороны, продолжает Густав-Адольф, мы "с нашими союзниками", будем делать всё для достижения этой общей цели: "кои превозвышаются перед иными государями, чтоб нам их попрать и понизить"3 .

Иными словами, Московскому государству предлагалось вступить в общеевропейскую коалицию держав, борющихся против габсбургской агрессии, против угрозы утери независимости и своей веры.

Роль Московского государства должна была состоять в том, чтобы отвлечь силы Польши от помощи германскому императору щ этим облегчить союзникам победу над Империей, после чего уже сама Империя не сможет оказать помощи завоевательным планам поляков.

Шведская международная концепция была воспринята в Москве с полным пониманием и сочувствием, как показывают записи переговоров и особенно текст ответной грамоты Михаила Фёдоровича Густаву-Адольфу (имеющийся и в русском оригинале и найденный Форстеном в Стокгольмском архиве во французском переводе) 4 .

В грамоте Густава-Адольфа, привезённой в Москву шведскими послами Мониером и Бенгартом в марте 1629 г., ещё определён-

1 "Акты и письма". Т. II, N 26. Все эти пункты я были изложены Броманом и Унгерном в ходе московских переговоров. См. ЦГАДА. Дела шведские. 1626 г., стб. 2, лл. 267 - 278, 339 - 340.

2 Здесь и ниже, для того чтобы облегчить чтение, наиболее архаические обороты русской письменной речи XVII в. даются в переводе на современный русский язык; применена современная орфография; имена собственные даны в современной транскрипции.

3 ЦГАДА, Дела шведские. 1626 г.; стб. 2, лл. 249 - 263;

4 "Акты и письма", Т, II, М. 27, стр. 84 - 85.

стр. 9
нее, чем в 1626 г., говорится, что за спиной Польши стоит другая сила, более мощная, и если эту грозную силу не сломить, Польша останется непобеждённой. Эта сила - Империя.. В прошлом году, говорятся в грамоте, Густав-Адольф уже чуть не одолел поляков, так что уже "можно было ему со своим войском через всю Польшу пройти беспрепятственно", но тут помешали имперско-католические войска тем, что "великою силою близко пришли и осадила город Штральзунда", и Густаву-Адольфу пришлось отвлечь свои войска на освобождение Штральзунда. И дальше в грамоте Густав-Адольф подробно развивает мысль, что Москва более заинтересована в войне шведов против Империя, чем против Польши. "Папа, цесарь римский и весь дом Австрийский только того ищут, как бы им быть обладателями всей вселенной, и теперь они к тому очень близки... вашему царскому величеству подлинно известно, что цесарь римский и католики (папежане) подвели под себя большую часть евангелических князей в Немецкой земле". "Если только император и католическая лига (цесарь с папежскими заговорщиками) одолеют Шведскую землю, то станут искать погибели русских людей и искоренения старой греческой веры"1 . Как видим, шведско-польская война отодвинулась на задний план, ш переднем - габсбургско-католическая агрессия, которая может добраться и до Москвы и до православия, если не будет сломлена в самом корне. Но Москве-то в этом случае она будет грозить со стороны Польши.

И после заключения Альтмаркского перемирия специально посланный в Москву шведский посол Мониер разъяснял: Густав-Адольф не имел союзника, бороться же принуждён был не с одной Польшей, а с соединёнными силами Польши и Германской империи; ему пришлось развязать себе руки с Польшей, чтобы приняться за Германию, к чему его склоняло также французское правительство, инструкция, данная Момиеру, и его докладная записка, вручённая царю и боярам в Москве, подчёркивают, что главная опасность и для Швеции и для Московского государства таится не столько в самой Польше, сколько за её спиной, в Империи 2 .

Таким образом, шведские демарши в Москве в 1626 - 1630 гг.. основанные на широкой в правильной международной перспективе, выдвигают и специальную теоретическую концепцию для Москвы; единство интересов православия (старой греческой веры) и протестантизма (евангелической веры) в борьбе против общего врага - агрессивного католицизма. Этой концепции шведы неуклонно придерживались в сношениях с Москвой и в следующие годы. Король Густав- Адольф убит 6(16) ноября 1632 г., извещала Михаила Фёдоровича грамота за подписью 18 шведских сенаторов, "в бою с католиками ( от папежан) за христианскую и за старую греческую веру"3 .

Поскольку Фракция была католической державой, Ришелье, посылая Дезэ де Курменела в Москву, не мог использовать ту же идеологическую схему и выдвинул для франко-русского сближения другое основание - не религиозное, а чисто политическое: идею сходства Франция и России как двух великих абсолютистских держав. "Такие великие государя, король французский и царское величество, везде славни; и таких великих и сильных иных государей нет, как они, и подданные их все люди во всем им, государям, послушны и волю их творят, - не так, как англичане и брабантцы (голландцы?) делают всё по своему хотению". "Французы слушают короля своего так же, как русские люди слушают и почитают царя своего". "Чины и обычаи французской короны подобны я сходны, как в Русском государстве". И международное значение Франции " Россия сходно: на Западе все короли и государя "зрят яко на солнце" на французского короля, занимающего среди них первое место, а на Востоке таково же положение русского царя. "Как царь всея Руси начальник и сберегатель церкви греческой и восточных стран, так же король христианнейший начальник и опора (держатель) церкви римской и западных стран". Такого же рода идеями проникнута докладная записка, вручённая Дезэ боярам и царю 4 . В грамоте от имени Людовика ХШ к Михаилу Фёдоровичу говорится: "Хотя наше государство удалено и разделилося меж нами разными многими государствами я разных вер и Языков... нашу крепкую сердечную дружбу, и любовь, и прямой совет, и ссылку (т. е. дипломатические отношения) с мшим царским величеством держати хотям... к добру и к повышению обеих наших корон "... в добре пребывать с обеих сторон по договору" 5 .

Вся эта политическая концепция была понята и воспроизведена в московском ответе следующими словами: "Наши царственные персоны и наши державы, соединившись вместе, устрашили бы всю вселенную"6 . Но несомненно, что и в переговорах с французами московское правительство придавало гораздо меньшее значение политической идеологии, несходной с шведской, и гораздо большее - политической информации, совпадавшей в главном со шведской.

Дезэ сообщил в Москве, что Франция находится в дружбе со всеми государствами, кроме трёх, с которым" она во вражде ("в недружбе"): "Недружба у их короля Людо-

1 ЦГАДА. Дела шведские. 1629 г., стб. 2, лл. 180-196.

2 Форстен Г. Указ. соч. Т.. II, стр. 358; ЦГАДА, Дела шведские. 1630, стб. 2, лл. 124 - 152.

3 Бантыш-Каменский Н. "Обзор внешних спошений России (по 1800 год)". Ч. 4-я, стр. 159. 1902.

4 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г., кн. 2-я, лл. 162, 178, 176, 175, 160.

5 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г, лл. 11 - 12.

6 Rambaud. Op. cit, p, 29.

стр. 10
вика с цесарем да с испанским королём", "а королём польским у их короля Людовика недружба потому, что польский король помогает цесарю, а у их короля Людовика с цесарем римским недружба". Дом Австрийский, а в нём особенно император, - "други" польскому королю, который сам "цесарева роду", "и с польским Сигизмундом королём они стоят заодно и помощь польскому королю чинят немалую... А то они (французы) ведают подлиняю" что цесарь римский с польским королём заодно, меж себя они свои, цесарева дочь идёт замуж за польского королевича, и друг другу помотают. А царскому величеству с государем его Людовиком королем потому же быть о дружбе и в любви " на недругов стоять заодно". Это было ее что иное, как предложение военно-политического союза, скрепленного договором. На вопрос бояр, значит ли это, что французский король может прислать помощь войсками ("ратных людей"), Дезэ ответви утвердительно; однако главный упор он сделал на то, что, поскольку Франция будет продолжать воевать с "Императором, поляки уже не станут получать от последнего помощи, и в этом выразится военная помощь французского короля московскому царю. "Поляки, которые соединились с домом Австрийским и с давних лет недруга короны французской, имеют великий страх перед великим князем от такого союза (с Францией)"; они "уймутся и не посягнут вскоре на ваши земли", узнав о франко-русском союзе, ибо "от дома Австрийского помощи польским людям против великого князя и будет, потому что они австрийские, с королем французским воюют". Сообщаются подробности о причинах и ходе войны за мантуанское наследство в Италии между Францией и Габсбургами, подчеркивается, что "Франция предполагает вскоре усилить военные действия против императора, а что император со своей стороны предполагает, как только кончится его война с Людовиком XIII, направить всё свое войско на помощь Сигизмунду III 1 .

Даже торговые сюжеты2 Дезэ непосредственно связывал с международными политическими проблемами. Главный источник финансового могущества Австрийского дома, говорил он, -это морская торговля Испании с Востоком. Если бы французские купцы получили разрешение ездить на Восток (в Персию) сухопутным путём, через Московское государство, Габсбурге лишились бы своих доходов, которые достались бы целиком Московскому государству и Франции. "Надобно унять и помешать, чтобы князья австрийские от восточной торговли прибыли себе не чинили, а то мы заметили, что они теми прибыльными деньгами, которые в прошлом году собрали, многих ратных людей наняли и на помощь к польскому королю послали против шведского короля, и если им государь (московский) в восточной торговле помешать не велит, они и впредь польскому королю помогать будут. И лучше б было, чтоб от восточной торговли государю (московскому) прибыль вышла, нежели недруги его тем обогащались". А стоит ему разрешить свободный проезд в Персию французам, французское государство "начнёт Австрийский дом теснить и торговлю его восточную отымет, и у них силы убудет, и польскому королю помогать он не будут"3 .

Помимо общности врагов, Франция и Московское государство связаны и общностью друзей. Дезэ разъяснял дружественные отношения французского короля с Англией, Голландией с Данией. Особенно же подчеркнул он дружбу Франции со Швецией и с Турцией. Дезэ отметил, что он по пути был прекрасно принят Густавом Адольфом, В царской помете на докладной Дезэ, врученной боярам, специально предписывалось уточнять, чем "французский (Король) помогает шведскому". И Дезэ привел число солдат, будто бы уже посланных из Франции в помощь Густаву-Адольфу в прошлом году и намеченных к отправке в нынешнем. Но с особой многозначительностью Дезэ говорил о франко-турецкой и московско-турецкой дружбе: французский король - "турецкому султану друг... и царскому величеству турецкий султан друг же"; французский посол и сейчас живёт в Константинополе, и Людовик ХIII "наказал послам своем, чтоб они русские людям и православным (гречанам), которые при них будут в Цареграде, во всяких делах помогали и всякую добрую помощь им чинили", и Людовик ХIІІ готов поручить своим послам в Константинополе всякую иную услугу, какую захочет царь4 .

Этот упор на турецкую проблему был, по-видимому, не случаен. Именно после этих слов Дезэ неожиданно прервал свою речь перед боярами (при первой встрече) и, согласно записи, "помолчав немного, говорил, что наказано ему говорить и о иных делах, только ныне не говорит для того, что вскучно им боярам"5 , нетрудно догадаться, что инструкция предписывала Дузэ, как это часто делалось, изложить скачали часть предложений я лишь в том случае если они будут охотно приняты, переходить к самым сокровенным делам и самым откровенным разговорам. Намёк, сделанный Дезэ, вызвал, по-видимому, две царские пометы, вписанные рукой думного дьяка Ефима Телепнева: "Царское величество, с государем их (французским) в дружбе, и в любви, и в соединении хочет быть, а как тем статьям быть - и того допросить"; "государь и патриарх указали посла допросить, что дружбе и совету и соединению (франко-русскому) укрепление, чем то укре-

1 ЦГАДА. Дела французские, 1629 г., кн. 2-я, лл. 115, 155 - 160, 152, 176, 54 - 55, 228.

2 Торговая сторона этих переговоров освещена в неопубликованной кандидатской диссертации Г. Г. Жордания "Очерки из экономической политики правительства кардинала Ришелье", 1937.

3 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г., кн. 2-я, лл. 178, 156.

4 Там же, лл. 225 - 226, 161, 176 - 177.

5 Там же, л 162.

стр. 11
пить"1 . Но торговые переговоры упёрлись в вопрос о разрешении католического богослужения для французских купцов. Дезэ ив мог догадаться, что московское правительство всё же примет в последнюю минуту его, программу-минимум2 , не проявил достаточно дипломатической дальнозоркости и утак и уехал, и не досказав того, что ему было поручено.

Что же ещё поручил Ришелье своему послу предложить в Москве? На основании документов стокгольмского архива Форстен говорит, что задачей Дезэ де Курменена в Москве было "предложить Михаилу Фёдоровичу соединиться с Бетленом. Табором против Польши и императора"3 . Это вполне согласуется с многозначительным подчёркиванием послом, турецкой проблемы, ибо Бетлен Габор, государь Трансильвании и части Венгрии, находился тогда в своего рода вассальной зависимости от турецкого султана, и без желания Турции такой союз был бы невозможен. Ришелье уже знал решение Московского государства вступить в союз со Швецией. Следовательно, можно предположить, что Ришелье имел грандиозный замысел охватить Империю с севера, востока и юга сплоченным полукольцом своих союзников: Англии, Гол лайд ни,. Дании, Швеции, Московии, Турции, Венгрии, - все они были, кстати, враждебны католицизму, хотя и по-разному. Важной частью этого полукольца на- Востоке должна была бы явиться военная коалиция Швеция, Московии, Турили и Венгрии.

Такое предположение подтверждается появлением в Москве в мае 1630 г. видного французского аристократа Шарля де Таллерана (предка знаменитого дипломата Талейрана и брата известного графа Шале, казнённого Ришелье) с соответствующими предложениями. Правда, он приехал в качестве венгерского, а не французского посла. Но вполне вероятно, что Ришелье предвидел недоверие в Москве к предложениям католической Франции и возможную неудачу миссия Дезэ на этой почве и поэтому одновременно направил другого посла через посредство Венгрии. Подобные приёмы Ришелье применял и в сношениях с недоверчивой протестантской Швецией, действуя, например, через Бранденбург. Таллеран по пути в Москву и возвращаясь через пять лет из России (где он, как увидим, подвергся аресту), говорил своим попутчикам, что был послан в Венгрию, Турцию и Московию французским королем1 . Достаточно показательно также и то, что французское правительство энергично вызволяло его из плела, но при этом скрывало своё участие и в 1631 г. добилось писем к Михаилу Фёдоровичу от английского короля и голландского штатгальтера. Только в 1635 г. было направлено ходатайство и от имени самого Людовика XIII.

Судя по некоторым заявления" Таллерана5 и по наличию в его бумагах текста англо- французского мира, можно предположить, что из Франции; он был отправлен в то же самое время, что и Дезэ де Курменен. Ко двору Бетлена Габора одновременно с ним прибыл шведский улолномоченный Яков Руссель со сходными политическими проектами6 , и Бетлен Габор отправил их обоих в качестве своих послов для ответственнейших переговоров в Турцию, Московию и Швецию.

От имени Бетлена Габора Таллеран и Руссель изложили в Москве подробный проект восточноевропейской военной коалиции. Этот проект уже был согласован ими по дороге в Константинополе (о чём свидетельствует представленная имя верительная грамота великого визиря Режан-паши) при посредничестве голландского посла в Константинополе Корнилиуса, константинопольского патриарха Кирилла и, по всей вероятности, - хотя об этом, разумеется, не говорится, - французского посла Сези7 . В ответ на полученное недавно предложение Михаила Фёдоровича о союзе Бетлен Габор сообщает, что он хочет союза "не словом, но делом": на всякого недруга выступить со своими войсками заодно с московским царём, шведским королём и турецким султаном. "И как те три великие государи - царское величество и шведский король и государь их Бетлен Габор король - соединятся и учнут стоять два недруга заодно, а турецкий Мурад-султан учнёт с своей стороны, и против их, великих государей, никто не может постоять. И чтоб то вперед установить и утвердить и связь (ссылку) добрую держать. А противники тем силам - король испанский, цесарь римский, король польский. И чтоб против их стоять и недружбу их мстить". Далее сообщается, что Бетлен Габор долго и успешно воевал "с Австрийским домом" и что он рассчитывает отнять у Сигизмунда III польский престол. И всё слова подчёркивается наиболее важное для нас положение о тесном политическом единстве Польши с Империей: "Да и за то польский король государя юс Бетлена Габора короля боится, что государя их во многих случаях Австрийский дом теснил и побивал", т. е. победы над Империей опасны для Польши, лишают её опоры. Наконец, сле-

1 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г., лл. 168, 179.

2 См, ниже.

3 Форстен Г. Указ. соч. Т. II, стр. 278.

4 Донесение пристава Лопухина. ЦГАДА, Дела венгерские. 1630 - 1631 гг., стб. I, л. 10; Олеарий Адам "Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно". Перевод А. Ловягина, стр. 60 - 61. 183 - 184. 1906.

5 ЦГАДА. Дела венгерские. 1630 - 1631 гг., стб. I, л. 166, 10 и др.

6 Густав-Адольф ещё в 1626 г. в одним из писем к Бетлену Габору, которое было перехвачено поляками, развивал мысль о необходимости совместного выступления Швеции, Венгрии, Московского государства и крымских татар (вассалов Турции) против Польши и Габсбургов. См. Форстен Г. Указ, сот., Т. И, стр. 204, 278.

7 ЦГАДА. Дела венгерские 1630 - 1631 гг., стб. I, лл. 167, 172 - 477.

стр. 12
дуют детальные расчёты, сколько войск может выставить Бетлен Габор, и сообщаются разные соображения о проектируемой коалиции; кроме султана и шведского короля (с которыми Бетлен Габор имеет тесную связь) он предлагает вовлечь в коалицию своего зятя, бранденбурского курфюрста, имеющего "великую мощь людьми и казною"1 .

III

Все эти давние о разных иностранных демаршах в Москве мы приводим не для того, чтобы создалось впечатление, будто международная позиция Московского государства в обстановке Тридцатилетней война была навязана и внушена ему кем-то извне. Напротив, она была вполне самостоятельна. Приведённые примеры показывают только, что Москва не была одинока, что, содействуя косвенно Альтмаркскому перемирию я благоприятствуя вступлению" Швеции в войну с Империей, руководителя Московского -государства исходили из тех же представлений об общеевропейской ситуации, которые являлись распространенными и самоочевидными и среди других европейских политиков."В том, что говорили в Москве послы Турции, Швеции, Франции, Венгрии, при всём разнообразия, была общая основа: эти державы - уже тем союзники Москве, что они являются врагами Империи, а Империя - главный союзник главного врага Москвы, Польши. Это вполне отвечало точке зрения Москвы, внушенной не чьими-либо словами, а долгим опытом русско-имперских и русско-польского отношений.

Территориальных споров у Московского государства с Империей не было после того, как Ливония перестала быть имперским леном, Военных столкновений между царём и императором вообще не бывало. Империя часто выступала даже в роли посредника при столкновениях Московского государства с его соседями. Но в том-то и дело, что Империя в XVI в, взяла на себя роль гаранта политической стабилизации в Восточной Европе, тогда как Московское государство с тех пор, как вышло из-под монгольского ига, не могло не требовать от своих западных соседей возврата захваченных ими в прошлые века русских земель. В особенности велики были эти претензии Московского государства к польско-литовскому государству (Речи Посполитой), Следовательно, защищая восточноевропейскую стабилизацию. Империя объективно защищала Речь - Посполитую от Московского государства. Но союз Империя с Речью Посполитой стал активно враждебным Московскому государству в эпоху агрессивной политики Сигизмунда III. Мало того:, как из-за спины самозванцев. в критический момент, выступила открытая польская интервенция,. так в 1612 г. из-за спины побитых польских интервентов к московскому престолу открыто протянулась было рука Габсбургов. Затем, после 1613 г., император не признавая де юре Михаила Фёдоровича русским царём, что было равносильно признанию, прав польского королевича Владислава на русский престол со стороны этого "посредника", не стеснявшегося оказывать полякам, кроме дипломатической, также прямую материальную помощь деньгами и войсками против русских2 .

Тот, кто поддерживал претензии Владислава, не мог не быть врагом в глазах правительства Михаила Федоровича. Следует считать, что на этой почве были прерваны дипломатические отношения между Московским государством и Империей в 1613г. хотя острый эпилог ещё разыгрывался в 1614 - 1616 гг., после чего уже никаких сношений с Империей Московское государство не поддерживало во всё время Тридцатилетней войны 3 .

В течение всего этого времен" в Москве с агентами Империи обращались не по кодексу дипломатических норм, а как с агентами вражеского государства. Императорский посол Адам Дорно в 1613 г. был арестован и Содержался под стражей до самой смерти (1654), Не помогли ему ни принятие православия, ни прошения к императору, которые, разумеется, не пересылались из-за отсутствия дипломатических отношений. Ещё характернее арест Шарля да Таллерана в 1630 году. Он был арестован по подозрению в том, что собирается ехать к испанскому королю и германскому императору4 , т. е, как Тайный агент Габсбургов, который мог бы донести им о планах восточной европейской каолиция и неискренне трудился над её заключением. Содержащееся в более поздней грамоте Людовика XIII утверждение, что Таллеран был арестован по обвинению в военном шпионаже в пользу Польши5 , не противоречит первому объяснению, а вполне с ним увязывается. Далее, когда в 1632 г.. император Фердинанд II попробовал возобновить дипломатические отношений с Москвой, его послу было предложено от границы отправиться восвояси, прячем с характерной, мотивировкой; так как тот прибыл через Польшу и в сопровождении поляков, т. е. в качестве польского союзника. Не менее характерно, наконец, и то, что именно в 1654 г., когда Империя, разбитая в Тридцатилетней войне, уже ничем не могла помочь полякам. Московское государства решило восстановить с ней "ссылку" (дипломатические отношения).

Итак, все факты говорят о том, что вра-

1 ЦГАДА. Дела венгерские. 1630 - 1631 гг.. стб. I, лл. 160 - 164.

2 Подробнее на роли Империй в истории смуты и польской интервенции мы останавливаемся в другой главе подготавливаемой к печати книги.

3 Бантыш-Каменский Н. "Обзор внешних сношений с России". Вып. 1-й, стр. 17 - 19, "Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными". Т.II. 1852.

4 ЦГАДА. дела венгерские. 1630 - 1631 гг., стб. I, л. 190.

5 Rambaud. Op. cit., p. 35 - 36.

стр. 13
жебность Московского государства к Империи была не прямой, а отражённой от враждебности к Польше, с которой "мелась глубочайшие территориальные, а после польской интервенции я политические споры. Но логика вещей заставляла Московское государств считать уже и своими друзьями в Европе не только врагов Польши, но и врагов Габсбургов. В 1615 г. Московское государство посылает посольство во Францию, в 1617 г. - в Англию просить поддержки против поляков, хотя ни Франция, ш Англия не были непосредственно враждебны Польше, но только представлялись безусловно враждебными, в той ила иной мере Габсбургам. На той же почве укрепились в 20-х годах дружественные отношения Москвы с Голландией и с Данией.

Деулинское перемирие 1618 г. не устранило враждебности между Московским государством и Польшей. Филарет Никитич, вернувшийся в 1619 г. из девятилетнего польского плена, считал, по- видимому, заключение перемирия ошибкой и, по утверждению Ростовской летописи, настаивал на его нарушении 1 . Разумеется, причиной этого была не "обида" его на поляков, а приобретённая за время плена заграницей широкая международная перспектива. Уже в 1620 - 1621 гг. под энергичным руководством Филарета Никитича Московское государство становится одной из САМЫХ деятельных антигабсбургских держав в Европе: оно ее только вступает в переговоры с Турцией и Швецией о заключении военного союза против Польши и осенью 1621 г., но решению Земского собора, уже натравляет поляка" ультиматум а этом духе, одновременно собирая войско, но оно ищет также и в Западной Европе союзников против Габсбургов. Посольство с предложением политического союза было направлено в 1620 г, а Англию, но англичане в тот момент были ещё увлечены политикой "умиротворения" и спохватились только в 1623 г., прислав в Москву послов с готовым для подписи текстом договора о союзе2 , - однако к этому времени благоприятная ситуация в Восточной Европе уже успела исчезнуть. Двусмысленность позиции Франции и Англия в отношении разгоравшейся в Германия войны (в Чехии и Пфальце) была побудительной причиной для посольства в Западную Европу в 1621 г. посла Родионова якобы для подыскания невесты Михаилу Фёдоровичу, на деле же для уяснения таких вопросов, как например "кому французский король помогает, цесарю ли или пфальцграфу рейнскому, или никому не помогает"3 .

Вести с Запада оказались неутешительными. В Турции в мае 1622 г, был убит янычарами султан Омар II, и начатая им война с Польшей (поход на Хотин в 1621 г.) была прервана; Густав- Адольф заключил с поляками перемирие. Таким образом, активность Московского государства была парализована; единственным её плодом та этот раз оказался разрыв дипломатических отношений с Польшей (с 1622 по 1634 г.). Внешнеполитическая неудача, по-видимому, ослабили влияние Филарета Никитича в способствовала кратковременному торжеству при дворе Михаила Фёдоровича прежнего боярского руководства, в том числе дьяка Ивана Грамотина, сотрудничавшего с поляками во время интервенции и организовавшего Деулинское перемирие 1618 года. Но уже а 1625 г. шведские осведомителя сообщала в Стокгольм о попытке своего рода государственного переворота в Москве, причём недовольная часть бояр и придворных выступала под лозунгом объявления войны Польше. Несомненно, что это была партия Филарета Никитича. В период, 1626 - 1628 гг. Филарет Никитич берёт ведение всех дел в свои руки, а посольском приказе на место Ивана Грамотина водворяется выдающийся дипломат - думный дьяк Ефим Телепнев, - а во внешней политике торжествует принцип активного собирания антипольской и антигабсбургской коалиции.

Международная обстановка благоприятствовала этому курсу. Надвигающийся финал датского периода Тридцатилетней войны делал для всех негабсбургских держав Европы всё более неотложным вопрос об отпоре габсбургско-католической агрессия. В Москве теперь с каждым годом появляется больше иностранных послов. Но Москва не задала чужой инициативы; а сама определяла своё место в размежевании Европы на два лагеря. Вот, например, какую инструкцию получили еще в феврале 1626 г. "пристава", посланные навстречу прибывшим после долгого перерыва шведским послам: на расспросы послов об отношениях царя с другими государями отвечать, что "английский, и датский, и французский короли, и нидерландской и голландской земли князь" находятся с царём в дипломатических и торговых отношениях; с турецким султаном, крымским ханом и персидским шахом сношения являются особенно частыми и тесными; "а с цесарем у великого государя нашего е. ц. в. ссылки давно не бывало"; "а про польского короля самим им (послам) ведомо, что он великому государю нашему е. ц. в. и всему Московскому государству недруг, и войны ныне с польским королём нет (только) потому, что прежде сего по указу ц. в. бояре с паны-радою учинили перемирие до урочных лет" (зачеркнуто: "а вперёд царскому величеству польского короля и сына его недружбу забыть нельзя, потому что их неправдою Московскому государству учинилось многое разорение"); "а буде спросят про лапу, с папой римским царскому величеству ссылка есть ли, - и им (приставам) говорить: с папой римским царскому величеству ссылки не бывало и ссылаться с ним не о чем, и сами они (пос-

1 Бантыш-Каменскнй Н. "Переписка между Россиею н Польшею". Ч. 3-я, стр. 47.

2 Любименко И. "Проект англо-русского союза в XVI и XVII веках". "Исторические известия" N 3 - 4 за 1916 год.

3 "Памятники дипломатических сношений древней России". Т. II, стр. 1353 - 1365.

стр. 14
ты) ведают, что папа православным христианам неприятель и меж христиан не радеет ни о каком добре". Затем следует указание, как отвечать на возможные расспросы о послушании царю больших ногаев, казыева укуса, горских черкасов, кумыков, об устроении Сибирского царства, - все это было важно для западных политиков, ибо определяло возможность или невозможность активной западной политики Московского государства1 ,

Как видим, перед нами, до всяких переговоров со шведами, чёткое определение позиции - Московского государства в мировой системе государств и народов. Все они делятся на две категория: друзей и врагов, - причём ко второй категорий отнесены Польша, папство и Империя. Эта же классификация воспроизводятся во многих, других документах и во всей внешнеполитической практике Москвы в конце 20-х - начале 30-х годов. Дипломатические соображения уносили в неё лишь незначительные нюансы. Так, инструкция, данная в 1629 г. приставам, встречавшим французского посла Дезэ де Курменена, предписывает на его расспросы отвечать, что царь находятся в дружбе с Англией, Данией, Швецией, Голландией, особенно же с Турцией и Персией, что с Империей "ссылки давно не было", что польский король, как всем ведомо, - Московскому государству недруг, но о папстве на этот раз не упоминается, ибо дело идет о после католической державы2 . В сношениях же 1628 - 1631 гг. с Голландией, воевавшей с испанской половиной Габсбургского дома, но соблюдавшей нейтралитет в отношении Империи, подчеркивалась враждебность Москвы к Испании. Москва даже добивалась военного союза с Голландией на том основании, что испанцы, являющиеся для Голландии такими же врагами, как поляки для Москвы, - союзники поляков 3 . Эти нюансы отнюдь не затемняют, а только подчёркивают тот факт, что в конечном счёте московское правительство определяло свою -позицию по отношению к любому европейскому государству в зависимости от того, принадлежит оно к гарсбургскому или к антигабсбургскому лагерю, иначе говоря, к лагерю контрреформации или реформации.

На этой основе Московское государство в конце 20-х годов и ведёт активную политику собирания коалиции. Одним из косвенных результатов этой политики, отнюдь не непредвиденным, явилось Альтмаркское перемирие 1629 года.

В 1626 г. почва для активной политики, ускользнувшая из-под ног в 1622 г., ещё не вполне снова нащупана. Как ответить на предложение Швеции о военном союзе? Результат шведского посольства оказался половинчатым: с одной стороны, а Москве Бремену и Унгерну было продемонстрировано полное понимание шведской точки зрения и искреннее желание политического сотрудничества против общих врагов; с другой стороны, прямое предложение военного союза против Габсбургов и Польши было всё же отклонено с такой мотивировкой: шведский "добрый совет" ударить в настоящий благоприятный момент на поляков царь "принимает в любовь и в сердечную дружбу " о том мыслить будет, как польскому королю и землям его прежние его неправды отомстить, только того ныне в перемирные лета учинить невозможно, потому что тот мирный договор (Деулинский)... закреплён великих послов душами и крестным целованьем". Но тотчас к этому отказу прибавлена фраза, намекающая на возможность согласия, т. е. досрочного разрыва Деулинского перемерия: "А будет которая хоть малая неправда объявится от польского короля и от сына его и от поляков я от Литвы, хотя бы и до урочных перемирных лет, и великий государь е. ц. в. на польского короля и на сына его, и на Польшу, и на Литву за их неправды пойти готов и с государем вашим королем Густавом Адольфом о том вперед снесётся". Бояре умолчали только перед шведскими послами о том, что Предлогов для обвинения Польши было налицо сколько угодно и что еще Земский собор 1621 г. торжественно провозгласил поляков нарушителями условий перемирия. Предложения Бремена и Унгерна поднять против Польши татар казаков (подданных царя) и отвлечь запорожских казаков от подчинения польскому королю были отклонены с той же мотивировкой4 .

Большой интерес представляет вопрос почему руководитель шведской внешней политики Оксеншерна, едва получив русский ответ, поспешно снарядил в Москву новое посольство - Рубцева и Бенгарта. По-видимому, он решал проверять, не объясняется ли отказ Москвы тем, что первое посольство предложило Москве не шведско-русский союз против Польши, а такой союз при котором Россия должна взять на себя Польшу, а Швеция займётся главным организатором агрессии - Империей. Не пойдёт ли дело лучше, если обещать Московскому государству просто совместное наступление на Польшу? В самом деле, в грамотах Густава-Адольфа от 5 августа 1626 г. и в речах послов на этот раз ничего не говорилось об общеевропейских проблемах, о габсбургско-католической угрозе, о помощи императора полякам. Густав-Адольф только сообщает о своих успехах в войне с Польшей и на этом фоне делает

1 ЦГАДА. Дела шведские. 1628 г., стб. 2, лл. 50 - 55, 190 - 194; тот же наказ повторяется и при встрече второго шведского посольства, в октябре 1626 года. См, там же, кн. 19, лл. 81 - 85.

2 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г., кн. 2-я, лл. 89 - 91.

3 Отчёт А. Бурха и И. фон Фелтдриля о посольстве их в Россию а 1630 и 1631 годах. Под ред. В. А, Кордта. "Сборник Русского исторического общества". Т. 116, стр. 55 я др. См. также ЦГАДА. Дела голландские 1628 - 1631 годы.

4 ЦГАДА. Дела шведские. 1628 г., стб. 2, лл. 360 - 380, 289 - 322.

стр. 15
предложение; "И если в. ц. в. захочет поотомстить ту великую неправду, что польские люди земле и подданным в. ц. в. учинили, в ц. в-ву никогда не суметь избрать лучшего времени, чем ныне, потому что татары вошли в польскую землю с одной стороны, а мы - с другой стороны, и чаем, что и с третьей стороны иной некоторый великий государь тотчас войдет в литовскую землю воевать"1 . Посол Бенгарт говорил боярам, что в интересах самого Московского государства немедленно выступить протез Польши" пока она не заключила мира со Швецией2 .

Оправдались ли шведские предположения, что такая постановка вопроса изменят позицию Москвы? Отнюдь нет. Послам сказал", что царю ведомо и недружелюбие поляков и то обстоятельство, что там ныне "война со всех сторон", так что если бы только царь захотел, он мог бы сейчас отомстить полякам за всю прежнюю недружбу, но всё же он "войны на них не посылает", хотя очень рад победам Густава-Адольфа над общим их недругом польским королём", и был бы рад, если бы Густаву-Адольфу удалось "польского короля до конца победить и землями его завладеть" 3 .

Итак, Москва воздерживалась в 1626 г. от войны с Польшей не потому, что ей чужда была коалиционная точка зрения. Напротив, в Москве отчётливо понимали, что бороться придётся не "один-на-один", и не "вдвоём на одного", а "стенка-на-стенку". Ясное представление о существовании коалиции польско-имперско- испанской само влекло за собой мысль о необходимости противопоставить ей другую коалицию, другую "стенку", и каждому взяться за одного из противников по силам. Но слабость внешнеполитического положения Московского государства в 1626 г. состояла именно в том, что у него не было коалиции; единственным его союзником оказались бы его кровные враги- шведы, - враги, в конце концов не многим меньшие, чем польские паны, ибо шведы только что отняли у Московского государства балтийское побережье, необходимое ему, как воздух, У Московского государства не было бы причин вообще испытывать больше расположения к шведам, Чем к полякам, если бы польский король, поддерживаемый Габсбургами, не проявлял по-прежнему агрессивности ввиде претензий на новые русские земли и на русский престол, тогда как шведский король, по Столбовскому миру, торжественно признал себя вполне сытым своими захватами и больше ни на что не претендовал. Но где были гарантии, что всё это не окажется пустыми словами, так же как и антигабсбургские декларации Густава-Адольфа, т, е, что Швеция не повернёт оружия именно против Московского государства, когда последнее достаточно увязнет в войне с Польшей? Гарантией могла бы служить только более обширная коалиция. Оставаясь же на антигабсбургской стезе с глазу на глаз с одной Швецией, Московское Государства никогда не решилось бы на открытое выступление. Это отлично понимала, между прочим, польская дипломатия, и именно поэтому Сигизмунд III, воюя с Швецией, не проявлял большого беспокойства по поводу позиции Москвы вплоть до июля 1629 года.

Поэтому задачей Филарета Никитича с1626 г. и было активно искать новых членов коалиции. С Швецией поддерживалась самая тесная связь, даже военная, поскольку это было возможно в обход русско-польского договора о перемирии. Например в 1627 г. во Франции было получено тайное донесение из Польши, что под командованием, Густава-Адольфа в Ливонии против поляков сражаются вместе со шведами и "московиты"4 , попавшие сюда, несомненно, не без ведома московского правительства. Но всё же главное внимание ,было обращено на поиски других союзников. И именно с 1626 г. одно обстоятельство дало в руки Московского государства реальную возможность начать эту активную политику альянсов: с 1626 г. на западноевропейском рынке началась новая волна "революции цен", а именно головокружительная скачха хлебных цен 5 , тогда как в Московском государстве в течение XVII в. хлебные цены хотя и сильно калибались, но оставались; низкими, и в общем даже понижались6 . Разница в уровне цен, достигшая к 1628 г, пропорции 1:10 и затем доходившая до пропорции 1 :20 и выше, образовывала дополнительный финансовый потенциал, а вместе с тем и политический потенцал на стороне Московского государства, где хлебный экспорт был царской монополией, а также на стороне тех; государств, которым оно как союзникам предоставляло свой хлеб7 . Дело именно не столько в потребительном значении этого хлеба, ибо в абсолютных цифрах его вывозили не так уж много, и русское сельское хозяйство в XVII в. совсем не было подготовлено для роли житницы Европы, - сколько в денежном выражении этой разницы цен. Предоставляя союзникам дешовый хлеб, Московское государство тем самым оказывало им в сущности, денежную помощь. А денежные суб-

1 ЦГАДА. Дела шведские. 1626 - 1627 гг., кн. 19-я, лл. 125 - 128.

2 Там же, лл. 176 - 182.

3 Там же, лл. 183, 159 - 160, 167 - 169;

4 "Акты и письма", T. II, N 31, cтp. 91.

5 См. например Naude W."Getreidehandelspolitik der europaischen Steaten" 1896.

6 См. Ключевкий В. "Русский рубль XVI - XVIII вв. в его отношении к нынешнему". "Опыты и исследования". 1919. Ср. Lubimenko J. Les marchands anglaus en Russie au XVII siecle "Revue historique", T. IX - X, 1922.

7 Много новых ценных данных в книге Soom A. "Die Politik Schwedens bezuglich des russischen Transithandels uber die estnischen Stadte in den Jahren 1636 -1656 Tartu. 1940.

стр. 16
сидии в ту эпоху расцвета военного наёмничества, когда имеющий деньги мог нанять неограниченное количество интернационального сброда, были совершенно равносильны военной помощи. Специфика всей Тридцатилетней войны состояла в том, что великие державы предпочитали воевать с Габсбургами не непосредственно, а "золотыми - солдатами", т. е. субсидиями, предоставлявшимися союзникам. Таким обратом, с. 1626 - 1628 гг. перед Московским государством открылись особенно широкие возможности активной внешней политики.

Что касается Франция, то на возможность сближения с ней в Москве, видимо, не рассчитывали ввиду безрезультатности посольства 1615 года. В отношении Англии, напротив, предпринимались активные попытки сближения. Однако главное внимание Москвы в 1627 - 11628 гг. привлекала Дания как единственная страна, которая в это время не косвенно, а прямо, не на словах, а на деле воевала с Империей. Пря этом она воевала в основном на те субсидии, которые предоставляли ей Англия, Голландия и Франция. Московское государстве охотно использовало ту же форму сближения: в 1627 г. Дании было предоставлено значительное количество хлеба не по отпускной цене, по которой царская казна монопольно продавала, хлеб заграницу, а по крайне низкой себестоимости. В 1628 и 1629 гг. эта субсидия Дания была повторена, что в денежном выражении было вполне соизмеримо с английскими, голландскими и французскими субсидиями. Естественно, что, Любекский мир Дании с Империей вызвал в Москве негодование; датскому послу, явившемуся в Москву в июне 1631 г. с предложением союзного договора, было сказано, что союз (а вместе с тем и дальнейший доступ к русскому хлебу) был бы возможен только в том случае, если бы датский король Христиан IV захотел быть в дружбе не только с русским царём, но и с "другом царским - шведским королём Густавом Адольфом" (уже воевавшим тогда с Империей), иначе говоря; если бы он снова объявил себя врагом Империи. Дело кончилось разрывом переговоров и "оскорблением великим" датскому послу1 .

Кроме датчан особое внимание Москвы привлекала голландцы, так как и они тоже находились в практической войне с Габсбургами, хотя только в лице Испании, Голландцам, кроме хлеба, было предоставлено (частично бесплатно) основное "стратегическое сырьё" той эпохи - селитра2 .

Однако, если мы хотим точно проследить, как и когда Московское государство почувствовало под ногами серьёзную коалиционную почву, приведшую его к решению порвать Деулинское перемирие, мы должны смотреть не столько на эти его поиски союзников в Западной Европе, которые к интересующему нас моменту, к началу 1629 г., не дали ещё ясных дипломатических результатов, сколько в совсем другом направлении на развитие русско-турецких отношений3 .

Не имея возможности осветить здесь подробно эту тему, укажем только, что как раз в 1627 г. в политике султана Мурада, IV. наметился поворот к тому же антиимперскому и антипольскому курсу, который был прерван в 1622 г. убийством Османа II. И тот же турецкий посол, грек Фома Кантакузин, который в 1621 г. склонял Моcкву к коалиции, привёз и в 1627 г. аналогичные предложения, Они были приняты в Москве с радостью. В Турцию были отправлены послы Яковлев и Евдокимов для оформления русско-турецкого союза. С ними же были посланы грамоты от Михаила Фёдоровича к королю трансильванскому Бетлену Габору (доставленные ему из Константинополя братом упомянутого Кантакузина) с предложением дипломатических отношений и политического союза. В Москве было известно о тесных родственных и политических связях Бетлена Габора, с Густавом-Адольфом. Иначе говоря, к 1628 г., в связи с новым западным курсом Турции, в Москве зародилась идея образования восточноевропейской коалийии в составе Венгрии, Турции, Московии и Щвеции (при союзнических отношениях с Данией, Голландией и Англией) против польско-габсбургской коалиции. Москва энергично пришлась за осуществление этого проекта и взяла на себя определенные обязательства. Весть о них, достигнув до слуха Ришелье, послужила, как мы знаем, толчком к его трём посольствам в Восточную Европу (Шарнасэ, Дезэ и Таллерана), мало того: к отражённому появлению в его сознании того же самого плана восточноевропейской коалиции.

Следующим звеном в развития московской позиции явилась переговоры со шведскими послами Моннером и Бенгартом, явившимися в Москву в феврале 1629 года.

Шведское правительство после двойной неудачи в 1626 г. уже и не помышляло больше о возможности сорвать Деулинское перемирие между Московией и Польшей. Но известия об антигабсбурской активности московской дипломатии породили в конце 1628 г. надежду в Швеции на получение крупной субсидии от Московского государства (как и от Франции) для борьбы против Империи.

Какой же помощи просит Густав-Адольф у московского царя? Лучше всего были бы, конечно, военные действия - против Польши и Империи, "бедным и утеснённым людям в Немецкой и Датской земле помочь",но раз

1 Соловьёв С. "История России". Т. II, стр. 1184 - 1185; Бантыш-Каменский Н. "Обзор важнейших сношений РОССИИ". Т. I, стр. 217 - 218.

2 Сборник РИО. Отчёт Бурха и Фелтдриля" Т. 116; Соловьёв С. Указ, соч. Т. II, стр. 1183.

3 См. Забелин И. "Русские- посольства в Турции в. XVII столетии". "Русская старина" за сентябрь 1877 года.

стр. 17
уж царь не хочет начинать войну до истечения срока перемирия с Польшей, то есть и другое средство: "помочь мирскому делу деньгами или хлебом". Густав - Адольф просит разрешения закупить в Московии для его "великого войска" 50 тыс. четвертей ржи. На самом деле хлеб пошёл ее для войска, а на мировую хлебную биржу в Амстердам, но московское правительство этим ничуть не интересовалось. Разрешение на закупку хлеба по казённой себестоимости было дано, я на будущее время шведским послам было объявлено: "пусть только король ваш напишет, сколько ему надобно съестных припасов, и великий государь велит покупать их; беспошлинно в который год хлеб уродится"1 . Это уже было равносильно военно-политическому союзу. Мониер и Бенгарт получили то, чего просили. Но совершенно неожиданно они получили и то, в чём было дважды отказано шведским послам в 1626 году. В архивном деле о пребывании Мониера и Бенгарта в Москве сохранился исключительно важный документ, какими мы обычно в подобных случаях не располагаем, - нечто вроде протокола обсуждения шведских предложений в отсутствии послов в царских палатах между царем, Филаретом Никитичем, ближними боярами и дьяками. Этот протокол показывает прямую и тесную связь между решением разорвать Деулинское перемирие и недавними союзными предложениями Турции. План создания восточноевропейской коалиция против габсбургской коалиции, зародившийся в 1627 г., как бы дозревает здесь на наших глазах в марте 1629 года. Тут же записаны и ответные речи, которые было поручено держать боярам и дьякам перед шведскими послами послами. Послами должно быть указано, что московский царь горячо сочувствует намерению шведского короля взять, на себя труднейшую часть общей задачи- войну с цесарем - и вступает с этой целью с ним в союз: царь решил "государю нашему и другим христианским государям евангелической веры помогать всякими мерами, чтоб злого умысла императора и католиков (цесарева и папежников) до себя не допустить и вам всем помочь". Эта помощь выразится не только в субсидиях хлебом и другими "заповедными товарами", но и в разрыве Деулинского перемирия с Польшей: "великий государь за неправды польского короля и нарушение мирного договора не хочет ждать истечения перемирных лет, - хочет воевать с ним (над ним промышлять) и государю вашему помогать"2 . Это и есть неоднократно упоминавшееся нами решение московского правительства, которое имело огромное значение для хода Тридцатилетней войны и для судеб Европы.

Как видим, это решение было достигнуто отнюдь не шведскими внушениями, а вполне самостоятельным развитием московской политики. Отныне её важнейшей задачей становится посредничество в сближении и заключение антигабсбургского государства - Турцией ( с её воссалами - Крымом и Трансильванией) - и северным соседом- Швецией. Московская дипломатия в 1630 - 1631 гг. развивает в это направлении большую активность, турецкие и крымские послы ездят через Москву для переговоров о союзе в Швецию, а шведские - в Турцию и Крым.

В Швеции и за её пределами, особенно в Германии, привезённые Мониером и Бенгартом из Москвы известия произвели огромное впечатление. В следующем послании Густава-Адольфа к Михаилу Фёдоровичу говорилось: "Короля в особенности радует, что московский царь... обещал помочь притеснённым протестантам Германии; многие тысячи были утешены этим обещанием, и да направит всемогущий бог мысли и сердце царя к выполнению данного им обещания"3 . С этого момента во всё время Тридцатилетней войны вплоть до подписания Вестфальского мира Швеция широко рекламировала в Европе союз с Москвой, а в Москве шведский резидент Мёллер пропагандировал даже такую доктрину: "Густав-Адольф со своим войском - передняя стена Московского государства, передовой полк, бьющийся в Германии за русское царство" 4 .

Что касается обещания качать войну с Польшей, не дожидаясь истечения срока перемирия, то московское правительство настоятельно просило шведов, "чтоб это дело содержалось в тайне". На мы уже знаем, что Густав-Адольф и Оксеншерна согласились на Альтмаркское перемирие именно потому, что была посвящены в это тайное решение Москвы и были уверены, что военные силы Польши будут вскоре скованы войной с Московским государством. Правда, они всё же побаивались, что шведско-польское перемирие вызовет в Москве недовольство. И в самом деле, если бы московское правительство имело только одну цель - вместе с Швецией воевать против Польши, - следовало бы признать, что своим обещанием нарушить перемирие оно только повредило себе. Но в действительности, хотя, разумеется, московское правительство было бы очень радо иметь в лице шведов непосредственного союзника против Польши, оно стояло на гораздо более широкой коалиционной точке зрения и, несомненно, предвидело неизбежность шведско-польского перемирия, подталкивая Швецию к войне с Империей. Поэтому-то Альтмаркское перемирие ничуть и не изменило позицию Московского государства.

Есть некоторые основания предполагать, что во время пребывания в Москве Дезэ де Курменена, т. е. в конце октября 1629 г., Московское государство уже знало о заключённом за месяц до того Альт-

1 ИГА ДА. Дела шведские. 1629 г., стб. 2.

2 Там же.

3 Форстен Г. Указ. соч. Т. II, стр. 358 - 359; ЦГАДА. Дела шведские. 1630 г., стб. 2, лл. 138 - 139.

4 Соловьёв С, Указ. соч. Т. II, стр. 1172.

стр. 18
маркском перемирии1 . Дазэ, несомненно, знал, если не о факте подписания договора, то об успешном ходе переговоров. К деликатному вопросу о возможности польско- шведского перемирия он несколько раз возвращался в беседах с боярами, всячески подчеркивая, что отнюдь не Франция, а только Англия и Голландия стремятся померить Польшу со Швецией. Он, как и Ришелье, заблуждался, думая, что правду о роли Франции в шведско-польском замирении надо скрывать в Москве. Московское правительство гораздо правильнее и спокойнее понимало ситуацию, чем они предполагали. Разглатольствования Дезэ были прерваны неожиданным вопросом бояр: "Если польский король со шведским помирятся, государю их (французскому) Людовику то годно ли будет (т. е. выгодно ли, желательно ли) и английскому королю, и датскому, и голландцам то годно же ли будет?" Такая формулировка вопроса свидетельствует о ясном понимании сути дела: всем антигабсбургским державам Европы крайне необходимо, чтобы Швеция вышла из войны с Польшей. Однако и на этот прямой вопрос, взывавший к честности, Дезэ не ответил правды. Тем самым он только ослабил доверие к себе2 .

Но всё же московское правительство было настолько заинтересовано в приобретении ещё одного партнера в антигабсбургской политике, что пошло из самые необычные и нежелательные уступки Франция торговых вопросах, раз уж французский посол считал это необходимым предварительным условием политического союза. Ошибочное представление Соловьёва, будто из Москвы "Курменен уехал, не добившись ничего нового"3 , объясняется тем, что в архивном списке ответная грамота Михаил" Федоровича к Людовику XIII приведена без конца, содержащего конкретные пункты, т. е. списана не с окончательного текста, а с черновика, заготовленного до того, как окончательные уступки были решены. Полный текст ответа сохранился лишь во французском архиве4 . Но уступки настолько полно отвечали французским пожеланиям и настолько свидетельствовали о благожелательности Московского государства, что текст этого ответа с полным основанием был опубликован в Париже в правительственном ежегоднике "Mercure francois" под знаменательным заглавием: "Договор о союзе ("Traicte d'Alliance") и о торговле между Людовиком XIII, королём Франции, и Михаилом Федоровичем, царём Московии"5 .

Однако главные результаты переговоров Дезэ - политические - не были доверены бумага. Это был прежде всего вопрос о войне Московии с Польшей. Дезэ тонко вплетал в свои беседы различную информацию, которая должна была показать московским политикам, что Польша в настоящее время очень слаба и поэтому не следует упускать момента для нападения на неё. Все это было, в сущности, излишним, ибо вопрос в Москве был уже твёрдо решен. В царской помете на докладной записке Дезэ читаем: на вопрос посла, каковы отношения царя с польским королем, боярам не отвечать, пока они окончательно не вызнают ("выждут") от посла, "так ли французский король в недружбе с польским", а затем "боярам говорить против того ж, как объявлено шведскому королю", т. е. бояре должны были повторить французскому послу то же, что было заявлено Мониеру " Бенгарту: царь решил не ждать истечения срока перемирия и идти войной на польского короля. Дезэ повёз в Париж подтверждение этого обещания6 .

Вскоре после отъезда Дезэ в Москве появился шведский посол Мониер с извинениями и объяснениями от Густава-Адольфа по поводу заключения Альтмаркского перемирия. Но вопреки опасениям Густава-Адольфа (как и Ришелье) шведско-польское перемирие не вызвало никакого изменения Московского государства. Мониеру было сказано, что царь "не сердится на короля за перемирие с Польшей, потому что оно было заключено по нужде"; но пусть Густав -Адольф не думает, что перемирие гарантирует его от борьбы с польскими войсками: ведь Сигизмунд III будет теперь девствовать против него, в союзе с германским иператором, если только польские войска не окажутся занятыми другой войной. Поэтому царь "повторяет, что с своей стороны не будет дожидаться истечения перемирного срока и пойдёт мстить польскому королю его неправды". Как видим, когда Москве предлагали коалицию против Польши в 1626 г., она не шла на это, но теперь в антигабсбургской коалиция она по собственной инициативе решала занять своё место и именно путём отвлечения на себя сил Польши. "А как только ц. в. войну на польского (короля) взочнет, и государю нашему вольнее будет с цесарем войну вести",- говорил Мониер7 . В Москве прекрасно понимали, что без этой гарантии Швеция не отдастся с головой войне с Империей. Более того, понимали, что Швеция может бояться удара с тыла, не только от поляков, но и от русских. Где гарантия, что русские не попытаются воспользоваться занятостью шведских сил в Германии для то-

1 Но полный его текст был доставлен Мониером только в начале 1630 года. См. ЦГАДА. Дела шведские. 1629 г., стб. 3.

2 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г., кн. 2-я, лл. 225, 181, 227 - 229.

3 Соловьёв С, Указ. соч. Т. II, стр. 1181; Ср. Бантыш-Каменский Н. "Обзор внешних сношений". Ч. IV, стр. 79 - 80.

4 "Акты и письма", Вып. І-й, стр. .295 - 298.

5 "Mercure francois". T. XXI. 1623, p, 1022 - 1032.

6 ЦГАДА. Дела французские. 1629 г., кн. 2-я, лл. 55, 181, 226 - 227, 179 - 180.

7 ЦГАДА. Дела шведские. 1630 г., стб. 2, лл. 203 - 204.

стр. 19
го, чтобы отнять у шведов свои земли в Прибалтике? Такой гарантией могла бы быть только русско-польская войта, которая сковала бы силы обоих противников. И вот эту гарантию обещали в Москве Мониеру - войну с Польшей, - несмотря на то, что Швеция заключила с ней перемирие, и даже, как видим, именно поэтому, чтоб окончательно подтолкнуть Швецию на войну с Германской империей. Царь желает Густаву-Адольфу, оказали бояре Мониеру, счастливо окончить начатое предприятие и одолеть своего врага.

Конечно, Мониер имел также поручение склонить московското царя к выступлению против Польши. Если царь начнёт войну, шведский король обещает ему помощь оружием, наёмными войскам" и т. д. Со своей стороны московское правительство поощряло Швецию к войне с Империей: в 1630 г. шведам снова разрешено было закують в Московском государстве "заповедные товары" беспошлинно и по низким ценам вольного рынка: хлеба несмотря на неурожай 75 тыс. четвертей, селитры - не только дробимые 3 тыс. пудов, но "где сыщут", 200 бочек смолы, 4 тыс. четвертей проса и т. д., - всё это как бы для нужд шведской армии, та деле же в основном для перепродажи.

Точные подсчёты размеров русских субсидий шведам в денежном выражении не могут быть приведены в настоящей статье. Укажем только, что прежнее представление, будто Швеция участвовала в Тридцатилетней войне в основном на французские субсидии, должно быть признано ошибочным.

Наконец, в июне 1630 г. в Москву прибыли, как мы знаем, венгерские послы - француз Шарль де Таллеран и швед Яков Руссель - с предложением той самой восточноевропейской антигабсбургской коалиции, которая была уже, так близка сознанию московских политиков. Нетрудно догадаться, как было принято, это предложение в Москве. Правда, формального ответа дано не было: в письме к турецкому визирю Режап-паше сообщается, что во время пребывания послов в Москве царю стало известие о смерти Бетлема Габона, и поэтому ответную грамоту решено отложить де тех пор, пока станет известно, "кто будет вперёд по указу Мурада султанова величества в вентрах на королевстве". Но в ответ на просьбу Режап-паши сообщить решение московского правительства по венгерским предложениям, с тем, что, если ода будет положительным (если "годно тем делам в совершеньи быть"), то и Турция готова немедля выступить ("учнёт промышлять"), - визирю было прямо написано: венгерский посол Руссель, "будучи в ответе у ближних бояр, говорил то, что нам великому государю годно", и поэтому Русселю приказано дальше "о том же деле радеть", для каковой цели он послан в Швецию 1 .

Руссель выехал из Москвы в Швецию в июле 1630 года. Созревший план одновременного военного выступления Турции, Московии и Швеции, который он вёз, несомненно, послужил бы последним, толчком к вступлению Швеции в Тридцатилетнюю войну, если бы уже предшествовавшие дипломатические события не оказалась достаточным толчком: Руссель не застал в Швеции Густава-Адольфа, успевшего незадолго до того ринуться в Германию.

Густав-Адольф получил московский ответ с Мониером, по-видимому, в начале апреля 1630 года. К этому времени я искренность антигабсбургской позиции Ришелье стала для шведского правительства очевидной, хотя Ришелье затягивал заключение формального военного союза с Швецией.. Не могло быть сомнений также и в искренности антигабсбургской позиции Московского государства, хотя и здесь дало тоже ещё не дошло до формального договора и военного выступления. Густав-Адольф и его дипломатический руководитель Оксеншерна понимали, что очередь за ними доказать искренность позиции - Швеции. Следующим шагом в становлении антигабсбургской коалиции должно было явиться начало военных действий Швеции против Империи. Около месяца ушло на окончательные приготовления к десантной операции, 19 мая 1630 г. корабли отплыли из Швеции. Вскоре 13-тысячное шведское войско во главе с Густавом-Адольфом высадилось на одном из островов балтийского побережья Империи. Война началась. Не встречая сначала сильного сопротивления, Густав-Адольф, заняв устье Одера и соединившись со шведскими войсками, находившимися в Штральзунде, в короткий срок оккупировал почти всё герцогство Померанию вместе с его столицей Штеттином. После этих первых блестящих успехов Густав-Адольф вдруг прекратил наступление и, закрепившись на занятом померанском плацдарме, вернулся к другому оружию - дипломатическому.

Прошёл ещё год напряжённой дипломатической деятельности Франции, Московского государства в Швеции - его история выходит за рамки настоящей статьи. Только к лету 1631 г. международная обстановка обеспечила возможность большого наступления Густава Адольфа в Германия. 7 сентября он одержал свою знаменитую брейтенфельдскую победу над имперско- католическими немецкими войсками. Согласно донесению Мёллера, Михаил Фёдорович, узнав о брейтенфельдской победе, "очень обрадовался и велел служить в церквах благодарственные молебны; затем он велел своим войскам собраться в несколько отрядов перед Москвою, выстроиться и палить из больших пушек и мушкетов в честь победы, одержанной шведским королём над его врагами. Никогда. - прибавляет Мёллер, - в Москве не праздновали так торжественно чьей-либо победы"2 .

1 Форстен Г. Указ. соч. Т. II, стр. 357.

2 ЦГАДА. Дела венгерские. 1630г. стб. 1, лл. 173, 192, 196.

Постоянный адрес данной публикации: