Автор: Марк ЛЕВИН
В последние годы я читал студентам курс на тему геноцида в современной истории. Естественно, это очень провокационная тема как для студентов, так и для преподавателя, и хотя последний и чувствует себя в аудитории комфортно, многие из студентов, особенно молодые женщины, желают знать ответ на вопрос: "Как люди способны на такое?". Иногда они проявляют особенную настойчивость. В свою очередь, я нахожу вопрос крайне наивным, хотя конечно не говорю этого, во всяком случае, не в начале курса, пока я еще не знаю студентов достаточно хорошо. Но что я бы хотел сказать сразу, так это следующее: "Если мы потратим весь курс на то, чтобы найти ответ на один этот вопрос, мы будем ходить вокруг и около кругами, не продвинувшись" в понимании того, почему люди делают подобные вещи".
Я привожу здесь этот пример преподавательского опыта потому, что он может показать, что любой ответ на вопрос, задаваемый Жаком Семелином: "Какова область применения понятия экстремального насилия?" будет в какой-то степени определяться ответом на его другой вопрос: "Какова позиция исследователя по отношению к предмету такого исследования?". По этому последнему вопросу моя позиция может быть очерчена очень коротко: насилие скрыто в каждом из нас, включая потенциальную способность большинства из нас к совершению актов экстремального, беспричинного насилия. Я придерживаюсь такой точки зрения не по религиозным основаниям, в соответствии с которыми человеческое существо обречено на дурное, ему присуща склонность к совершению зла. Не могу я согласиться и с другим утверждением, что при определенных обстоятельствах современный человек в так называемых цивилизованных обществах естественно деградирует в свое более атавистическое состояние; эту точку зрения я считаю целиком спекулятивной, не сказать нечестной, так как мы знаем относительно мало о том, как наши древние пращуры вели себя по отношению друг к другу на протяжении тысячелетий предыстории.
Вместо этого, мое понимание экстремального насилия как обусловленного психологически явления имеет эмпирический характер, основывается на том, о чем я читал в специальной литературе и на том, что я, как и все остальные, наблюдаю если не в окружающей социальной среде, то уж точно на том, что я вижу на телевизионном экране. (Storr, 1968; Riches, 1986; Bourke, 1999).
Кроме того, само собой разумеется, что мы должны учитывать различия, и не просто между индивидом и другим индивидом, между мужчинами и женщинами, но также разницу в том, каким образом народы, живущие в разных культурах и в разное вре-
Марк Левин читает курс современной истории в университете Саутгэмптона, Великобритания. Его последние работы включают "Massacre in History" (в соавторстве с Пенни Роберте, 2000), и трехтомник "Genocide in the Age of Nation-State" (2003). E-mail: m.levene@soton.ac.uk.
стр. 25
мя, выращивают своих детей, как проходит процесс социализации и политизации. Если мы соглашаемся, со справедливостью этого естественного предположения о том, что потенциал к насилию является частью нашей человеческой натуры, тогда возникает вопрос о том, как мы можем использовать это знание. Я бы предположил, что сконцентрировавшись на критическом разборе анатомии и формы нашего предмета, мы придем к познанию всего разнообразия вещей о нас самих, включая и такое, чего мы, возможно, не хотели бы знать о себе. Но в конечном счете, если мы будем следовать этой линии в нашем исследовании, мы всего лишь сможем утолить определенный зуд, даже если будем публично выражать сострадание по отношению к предмету исследования.
Возвращаясь к первому вопросу профессора Семелина, предположим, что прийти к заключению об обоснованности применения этого понятия из чрезвычайно опасной области науки можно лишь, если мы зададим следующие уместные вопросы. Так как очевидно также, что большинство людей в большинстве обществ не участвуют поначалу, или вообще на протяжении всего своего существования, в экстремальном насилии, то тогда латентно скрытое в человеке может быть нейтрализовано. Из этого можно скорее предположить, что нам чрезвычайно важно найти ответ на вопрос не о том, что представляет собой специфический психологический спусковой крючок для насилия, но о более широких политических и социальных условиях, которые лежат в основе этого негативного потенциала. Перефразируя Конта: если человек не может понять причин явления, он не может их предвидеть, а если нельзя предвидеть, то нельзя и предотвратить. Хотя, если быть более точным, когда речь заходит об актах коллективного экстремального насилия, направленного против других групп в сообществе, нам обязательно потребуется более сильная эпидемиология, чем та, которую мы имеем в настоящее время.
Как историк я полагаю, что наилучшим, самым целесообразным вкладом в подобное исследование, какой можно предложить, будет, возможно, попытка скрупулезного исследования и анализа тех особых обстоятельств, при которых экстремальное насилие проявило себя со всей очевидностью, а также попытаться найти что-то такое в этих обстоятельствах, что может помочь в объяснении насилия. В защиту этого аргумента я выбрал пример Османской империи в ее мрачные годы, между концом 1870-х и началом 1920-х гг., когда склонность как государства, так и общества к экстремальному насилию приобрела вне сомнения хронический характер. Сверх и помимо этого, однако, моя цель состоит в том, чтобы предположить, что в то время как форма, в которой совершались убийства, оставалась примечательно постоянной, среда, в которой они совершались, заметно изменялась. Это, в свою очередь, позволяет предположить, что термин "экстремальное насилие" - по меньшей мере в части того, что касается причин явления - имеет весьма ограниченную ценность. Действительно, если, как я полемизирую далее, этот образец развивающихся массовых убийств, который нам дает поздняя Османская империя, представляет собой микрокосмос более общего, и носящего характер парадигмы набора сдвигов и изменений в современной истории, то любые усилия классифицировать, с помощью специфических описательных определений, различные периоды последовательных событий, очерченных здесь, называя по меньшей мере один из этих событийных рядов термином "геноцид", не вызывают удовлетворения, если не являются регрессивными.
Позвольте начать с некоторых вопросов методологии. Первый имеет отношение к нашей проблеме: три последовательных ряда специфических государственных действий против одного сообщества - армян. Даже если абстрагироваться от напряженности, которая сопутствует этому сюжету, ясно, что армяне в пространственных и временных параметрах поздней Османской империи были не единственным народом, подвергавшимся экстремальному насилию. Несториане также пострадали по меньшей мере в одной кампании, как позднее греко-язычные подданные Османской империи в другой. Более того, в последнем случае доминирующая община - турки кото-
стр. 26
рые в основном несли ответственность за нападения на армян - также стали объектом жестокого насилия со стороны греков. Они также ранее становились жертвами вместе с другими османскими мусульманами в ряде событий, развернувшихся на европейской стороне Босфора, в которых другие христианские балканские народы выступали как в качестве насильников, так и в качестве жертв. Опять же, турки мусульмане атаковали курдов мусульман, хотя последние оставались прямыми проводниками насилия в отношении армян на протяжении всех кампаний насилия. Чтобы дополнить эту запутанную картину можно упомянуть, что армянская община также принимала участие в разных насильственных действиях против османской стороны и карательной резне, совершенной против других этнических общин (Joseph, 1961, р. 131 - 136; Ahmad, 1994, р. 130 - 131; Hoffman, Koutcharian, 1986; Levene, 1999; McCarthy, 1995).
Рассмотрев события во всей полноте, мы увидим чрезвычайно разнообразный этнический ландшафт массовых зверств, и в таких условиях не каждый готов применить к ним простые категории. В дополнение к этому, западные познавательные понятия о конфликтах с насилием, которые разворачивались в ходе известных войн, полностью неприменимы к двум из выбранных нами периодов последовательных событий, а именно, нападений на армян в 1894 - 1896 гг., которые происходили в мирное время, а также в отношении самых страшных межобщинных убийств, осуществленных спустя более чем двадцать лет после официального окончания военных действий Великой войны. Более того, интерпретация, предложенная многими исследователями геноцида, а именно, что этот особый вид массовых убийств может быть понят как одномерная модель, с обозначенными исполнителями-преступниками, с одной стороны, и обозначенными жертвами - с другой1 , вступает здесь в противоречие с тем, что в действительности представляет собой целую серию сложных взаимодействий. Таким образом, аналитическое применение понятия геноцида противостоит сведению этого явления к односторонним моральным и политическим категориям, с которыми часто ассоциируется этот термин в современной дискуссии.
Даже изолированное рассмотрение специфически анти-армянских эпизодов экстремального насилия несет в себе проблемы. Например, если бы мы попытались описать жизнь многих армян в некоторых наиболее опасных районах Муса и Битлиса в 1890-х гг., распутывая события, чтобы найти ту точку, с которой серьезные нарушения человеческих прав, если выражаться на современном языке, превратились в нечто более страшное, это оказалось бы очень трудным делом. Кто-то может заявить, что разрушение самих основ социальной ткани этой общины в этих регионах носило настолько постоянный характер на протяжении всего обсуждаемого периода, что, если употреблять терминологию, разработанную Рафаэлем Лемкиным, мы могли бы описать их как геноцид (Lemkin, 1944)2 . Так как я решил остановиться здесь на особых эпизодах массовых убийств, необходимо внести оговорку о том, что этот выбор сделан не потому, что настоящий пример предлагает всестороннюю картину насилия против армян в поздней Османской империи, а скорее потому, что сосредоточиться на этих особых эпизодах представляется уместной и своевременной задачей.
Есть еще одна проблема, заслуживающая упоминания. Большая часть прямых убийств, хотя конечно не все, совершались в восточной части анатолийского района империи, где проживало большинство армян. Должны ли мы предположить, что это результат структурных условий или особых человеческих отношений, сложившихся в этом регионе? Должны ли мы и в других случаях учитывать, что на исход событий могли оказывать влияние эти факторы взаимоотношений и условий? Если да, то как широко должны мы очерчивать эти факторы? Следует ли остановиться после изучения отношений между государством и общинами, предполагая, что, раз убийства обуславливались ситуацией внутри имперских границ, все, что нам необходимо знать, можно обнаружить внутри империи, или же существует необходимость бросить сеть шире, и рассмотреть вопрос о воздействии широкого спектра геополитических
стр. 27
или геоэкономических факторов, с которыми сталкивалась Османская империя и общество? Мой короткий ответ на этот последний вопрос - если мы по-настоящему хотим понять природу этих массовых убийств, мы действительно должны мыслить гораздо более глобально. Предлагаю выделить периоды событийного порядка, связанные с убийствами, для того, чтобы установить их первоочередные черты.
Первый период, между 1894 и 1896 гг., не представлял собой беспрерывной волны убийств. Убийства прерывались на временной промежуток в один год, отделявший первые убийства, которые произошли в изолированном районе Сассун в Восточной Анатолии и сразу после этого, уже публично, в Константинополе, от второй фазы, когда убийства охватили более широкую территорию в Восточной Анатолии, последним аккордом в этой цепи событий стала резня в Константинополе несколькими месяцами позже. Цифры потерь сильно разнятся. Однако наиболее достоверны предположения о прямой насильственной смерти от 80 до 100 тысяч человек из двухмиллионного армянского населения Османской империи3 . Об этих событиях много писала иностранная пресса, и в то время их называли "резней армян".
Второй, менее известный событийный период приходится на время между второй половиной 1915 и 1916 гг. В ходе этих событий государство предприняло более системную попытку истребить всю общину в целом, либо посредством прямой резни на местах, либо в процессе депортации в указанные места в сирийской пустыне, где были убиты еще многие. Экстремальное насилие принимало форму голода, эпидемий, увечий, которые также косвенным образом привели к массовым смертям. В целом умерли от 600 тысяч до одного миллиона человек4 . Хотя эти события разворачивались в период военных действий, газеты информировали о них, повсеместно давался и более строгий анализ. То, на что в то время ссылались как на резню, впоследствии было описано Лемкиным и более поздними комментаторами как геноцид.
Третий, более противоречивый период событий этого ряда приходится на 1917 - 1921 гг., когда власть Османской империи в Восточной Анатолии ослабевала и демонстрировала признаки дезинтеграции. Тогда имели место повсеместные межэтнические убийства, в которых армяне выступали как жертвы преступников-убийц, так и сами преследовали других5 . Убийства были направлены против попыток других государств, стремившихся установить прямой или косвенный контроль над регионом, особенно после Мудросского перемирия 1918 г. Современники на Западе мало или ничего не знали об этих событиях, в то время как недостаток достоверных фактов и сведений продолжает оставаться препятствием на пути должного анализа статистики человеческих потерь или тщательной морфологии этих убийств. Не существует общепризнанного термина для обозначения этого ряда событий.
Отметив это, обратим внимание на то, что во всех трех периодах последовательных событий просматриваются постоянные черты в характере убийств. Во всех наблюдалась крайняя, беспричинная жестокость. Придумывались все новые и использовались старые способы для того, чтобы заставить людей страдать как можно сильнее или же в качестве прелюдии к их умерщвлению, для того также, чтобы унизить, подвергнуть их моральным пыткам, наиболее очевидным образом, заставляя смотреть на, или участвовать в сексуальном насилии над членами семьи. Гендерная атака на общину, включавшая изнасилования и сексуальные увечья, стала главной гранью этого экстремального насилия. Можно добавить также, что, хотя во многих подобных эпизодах были задействованы очень большие количества людей, которых казнили или сжигали заживо, нет оснований полагать, и этому мало свидетельств, что это происходило без проявления эмоций. Отождествление современных массовых убийств с бюрократизированным, даже санитарным беспристрастным процессом, образ которого возникает иногда из одной из интерпретаций нацистского геноцида, к данным примерам просто не применим. Повторюсь: те события включали убийства лицом к лицу, часто с использованием жестоких орудий убийства, или же сложностей рельефа для их осуществления. Очень часто эти убийства со-
стр. 28
провождались нанесением вполне ритуальных увечий перед их свершением, превращаясь в представление, соединяющее жертвенные и религиозные мотивы с сильным эротическим чувством6 . Подобный сценарий подразумевает отражение как культурного контекста резни, так и психологию убийц. Более того, их стереотипный характер может иметь какое-то отношение к присущей массовым убийствам динамике как таковой. Как всесторонне препарировать эти события в отсутствие систематических эмпирических данных, которые, во многих исторических примерах, включая рассмотренные здесь, в настоящее время просто недоступны, совершенно неясно.
Будучи скованными этими ограничениями, мы тем не менее можем поразмышлять, опираясь как на специфические, так и сравнительные свидетельства, о некоторых психологических движущих силах, проявляющихся в ходе массовых убийств. Совершенно ясно, что во всех рассмотренных здесь сериях событий наблюдалось широкомасштабное, действительно добровольное и даже с энтузиазмом, участие населения. Естественно, там действовало много людей, одетых в форму османской армии и жандармерии и других паравоенных объединений, от которых требовалось исполнять приказы. Но даже если отбросить в сторону тот факт, что им вовсе не вменялось в обязанность демонстрировать позитивный энтузиазм, среди участников резни было огромное число невоенных людей, которые не подчинялись военной дисциплине. Среди них были представители племен курдов, турок, черкесов, о которых можно было бы сказать, что они демонстрировали пристрастие к грубости и убийствам в большей степени, чем другое городское и сельское население. Там было полно участников и из числа горожан, также как и случаев, когда пытки и избиения жертв до смерти превращались в публичные спектакли, в которые вовлекались целые общины как в карнавальные развлечения. (Walker, 1980, р. 67; Hartunian, 1968, р. 64 - 65).
Все эти факты дополняют каталог экстремального насилия. Но чем он может нам помочь? Один вполне законный способ расследования мог бы привести к пониманию мотивации преступников и того, что значили для них их действия. Какое самооправдание причинению физического ущерба людям, которые часто являлись их соседями, работниками, клиентами и даже друзьями, могли предложить себе люди и семьи? Мы можем различить очень местные и личные претензии, которые просматриваются в некоторых нападениях, и один очень общий знаменатель: желание приобрести материальные выгоды. Те люди, которые не грабили свои жертвы, не растаскивали их дома, собственность и ремесленные принадлежности, лишали себя того, что наверняка заберут другие. То же желание не остаться в стороне было, по всей вероятности, также фактором, предопределившим видимое удовольствие участников от их действий. Раз было ясно, что другие впадают в неистовство, каждый испытывал потребность и обязанность принять участие. По этой причине массовые убийства становились результатом не только безумия отдельных существ: они привлекали к участию целые семьи, кланы, соседей, группы людей, просто увидевших происходящее, действовавших коллективно или же в составе еще больших толп, а также очевидно более организованных агентов государства7 . Конечно, массовые убийства не вспыхивали в результате спонтанного всплеска или же некоего социально-политического вакуума. Французский министр иностранных дел Габриэль Аното возможно и определил убийства 1890-х гг. "как один из тысяч инцидентов в ходе борьбы между христианами и мусульманами"8 , но в действительности он был совершенно не прав. В то время как мы не должны приукрашивать картину традиционных межэтнических отношений, следует помнить о том, что в османском мусульманском государстве действовали строгие запреты, а также правовые препятствия в качестве преимущественного тормоза на пути подобных атак. Чтобы изменить эти основополагающие правила, обычным людям требовалось найти весьма убедительные причины необходимости и даже морального оправдания участия в убийствах, и даже поверить, что государство санкционировало такие действия. (Dadrian,
стр. 29
1995). Один антрополог, исследуя характер экстремального насилия в недавней Боснийской войне, предположил аналогично, что в то время как участникам разрешали или предоставляли возможность осуществлять любые пытки, которые им придут в голову, ситуация, в которой они это делали, была организована сверху (Sobarbji, 1995).
Кто-то может возразить, что наш третий пример ряда событий говорит в пользу такой модели, хотя государственная власть, очевидно, исчезла, что превратило эти убийства, в процессе их осуществления, в открытое и откровенное межэтническое дело. Но здесь, возможно, лежит и указание на более общие сдвиги. В то время как анатомия зверств могла в большой степени не меняться на протяжении всех трех периодов событий, социально-политические условия в каждом из них отличались от другого. Отсюда можно предположить, что, чтобы раскрыть механизм развития этих событий и отличия между тремя периодами, потребуется усилий больше, нежели чем простое наблюдение за тем, что происходило на местах. Нам потребуется воспроизвести более широкую картину и, обязательно, макро-политические обстоятельства. Если посмотреть сквозь такую призму, выделенные нами три периода окажутся далекими от индифферентной массы зверств, а приобретут специфические характеристики. Вот тогда возникает необходимость в обозначении их принадлежности к определенным категориям. Это не делает классификацию любых событий, связанных с массовыми убийствами, прямолинейно ясной, не в последнюю очередь благодаря тому, что в настоящее время отсутствует согласие по важнейшему термину "геноцид". Хорошо
стр. 30
было бы, если бы все ученые объединили свой интеллект и пришли к ясной дефиниции, однако слишком часто приходится либо определять этот термин настолько строго, что практически все возможные случаи исключаются из этой рубрики, либо так широко, что термин становится постоянно употребляемым при ссылке на "массовые убийства". Я уже высказывался о том, что количественные характеристики массовых убийств не могут сами по себе быть достаточным основанием для отнесения их к категории геноцида. Только построив гораздо более широкую, исторически обоснованную картину взаимодействий между государством и составляющими его общинами, лишь в более широком контексте международных отношений и восприятия места данного государства в мире, можем мы получить представление о всесторонней обоснованности применения этого термина. Я завершаю эту мысль следующей цитатой:
"Геноцид происходит там, где государство, полагая, что его целостности угрожает какая-то объединенная часть населения, которую государство определяет соответственно в коллективных или же общинных терминах, стремится исправить ситуацию через систематическое, en masse физическое уничтожение этой части населения, in toto, или же до тех пор, пока оно не перестанет восприниматься как угроза" (Levene, 1994, р. 10)
Сделав подобное утверждение, что хотя бы по смыслу такой тип массового истребления в некоторой степени связан с надеждами и программами, исходящими от государства, я бы далее предположил, что мы теперь имеем дело с неким явлением, с которым не были связаны ранее, во времена менее глобализованного мира, который не выдвигал требований к отдельным государствам трансформироваться в соответствии с определенной обязательной, ориентированной по западным стандартам, моделью. Атаки государств на этнические общины или же религиозные группы происходили раньше часто, но преследовали цели не трансформации, а карательные. Опять же, это совсем не означает, что слово "резня", которое с готовностью приходит на ум для описания эпизодов экстремального насилия в эпоху до новейшего времени, внезапно перестало соответствовать действительности с приходом XX в. По крайней мере ясно, что отдельные случаи резни могут также или привести к геноциду или же в совокупности составить ничто иное, как геноцид - так, как мы его здесь определяем. Однако наличествуют не просто количественные различия между ограниченными в пространстве и времени единичными случаями резни и распространенным, как в пространстве, так и во времени, геноцидом, но также, вне всякого сомнения, качественные отличия, так как государства, время от времени и на некоторых территориях поощряют насилие, стремясь достичь политических целей.
Если предположить также, что термин "геноцид" имеет особое отношение к деятельности по государственному строительству в эпоху возникновения международной системы национальных государств, хотя бы и в условиях одержимости кризисами, - обстоятельство, не применимое к деяниям, которые мы обозначаем термином "резня", то возникает вопрос: как же мы можем классифицировать примеры массовых убийств, направленных против отдельных общин, в государствах, которые распались административно, по этническому или иному признаку, или даже вообще прекратили свое существование? Сам этот вопрос звучит по-особому пост модернистки, так как исходит из наличия одного или более региональных сломов в существующем в нормальном правовом, теоретически ясном мировом порядке взаимодействующих и взаимосвязанных национальных государств. Действительно, если понятие "пост геноцид" предполагает экстремальное насилие в будущем, естественно возникает справедливый вопрос - может ли этот термин вообще применяться в отношении прошлого Османской империи? Вместе с тем, зная, что в самые мрачные годы для империи, в конце Первой мировой войны, имело место полное расстройство государственных функций в Восточной Анатолии, не можем ли мы предположить, что разрушение армянской общины и последующие события на протяжении нескольких десятилетий, между 1890-ми годами и началом 1920-х годов, дают нам полный прототипи-
стр. 31
ческий образец процесса перехода от резни через геноцид к пост геноциду?
Давайте рассмотрим, насколько успешно эта формула может быть применена к нашим трем периодам последовательных событий в Османской империи. Если взглянуть широко, то мы могли бы утверждать, что все они подпадают под один всеобъемлющий контекст. Между Берлинским договором 1878 г. и Лозаннским договором 1923 г. османское государство и общество находились в состоянии непрерывного кризиса перед лицом Великих государств, соперничавших между собой за право определять его судьбу. Описание всего этого периода как единого непрерывного целого может вновь поставить повторяющийся вопрос, который не сходит с губ османских патриотов: останется ли империя неоколониальным придатком по отношению к управляемым ею внешним силам, которые возможно ожидают ее полного распада, или же она преодолеет это положение и возродит свою политическую и экономическую целостность? Этот пример преемственности может, вместе с тем, охватывать и османско-армянские отношения. От первого выделенного нами событийного ряда через второй и позднее, армянская община -изо всех различающихся общин империи -особо выделялась правящими османскими элитами как подрывающая устои государства, как опасный проводник иностранных интересов и потому представляющая собой угрозу патриотическому делу. Ограниченность рамок статьи не позволяет полностью рассмотреть эти обстоятельства9 . Что важно здесь отметить, так это то, что независимо от того, была ли эта позиция оправданна, такое восприятие оставалось устойчивым фактором.
Учитывая вышесказанное, можно предположить, что, будучи в большой степени направляемыми и организованными по личному указанию султана Абдул-Хамида, события первого выделяемого нами периода ставили цель, по меньшей мере первоначально, наказать общину за ее действия, но не представляли собой сознательную политику по ее уничтожению. Не имея средств осуществить подобное в централизованном порядке, власти предоставили в основном курдским племенам тайную государственную санкцию, позволив прийти с огнем и мечом в армянские районы Восточной Анатолии. Это говорит об очень соответствовавшем времени и одобренным государством акте резни. Важно отметить, однако, что в то время как первоначальная стадия событий, 1894 г., вполне укладывается в этот традиционный образец, то куда более многочисленные убийства 1895 г. - разразившиеся после того, как Великие державы вмешались с требованием провести реформу положения армян - предполагают нечто более радикальное и далеко идущее. Как мы видим, более широкие слои доминировавшей общины были осознанно мобилизованы для участия в убийствах, и создается впечатление о гораздо более целенаправленном усилии по разрушению культурной и религиозной инфраструктуры жизни армян. Похоже также, что убийства стали прекращаться только тогда, когда было решено, что армянская община значительно истощена как социально-политическая сила внутри более общей османской структуры. В этом смысле процесс, который, возможно, начинался в качестве традиционной серии актов резни локального значения, направленных на лишение влияния обвиненных в расколе, актов терроризма и некой подстраховки, заканчивался ничем иным, как частичным геноцидом. И постольку, поскольку жертвами выступали армяне, убийства играли роль открытого послания Великим державам о том, что империя сама решает свою судьбу и не потерпит иностранного вмешательства в свои внутренние дела (Lepsius, 1897, р. 76 - 77).
Если события этого периода имеют очевидный переходный характер, не только от резни к частичному геноциду, но и, в более взаимосвязанном контексте, от старого к новейшему времени, то геноцид 1915 г. вне всякого сомнения развивался в рамках последнего. Сам факт, что этот геноцид осуществлялся не по инициативе автократического деспота, а с указания Комитета единения и прогресса (КЕП), который сознательно играл роль модернизатора, придя к власти на подъеме революционного восстания против режима Хамида, в огромной степени говорит в пользу изменения самой парадигмы. С изменениями во властной
стр. 32
структуре стали прилагаться более целенаправленные усилия на трансформацию империи в другое государство, а именно турецкое, в противоположность османскому. Примечательно также, что атака на армян совпала с полной кристаллизацией этой программы, что в свою очередь стало возможным лишь в условиях мировой войны Великих держав, к которой КЕП присоединился для того, чтобы отвергнуть иностранное засилье и возродить политическое и военное влияние Турции в мире10 .
По-прежнему остаются в силе некоторые оговорки. Транспортные и человеческие ресурсы, которыми располагала эта партия, оставались весьма ограниченными и в критически не модернизированными. Несмотря на роль армии и специальных подразделений, Teshkilat-i Makhsusa, направлявших убийства, КЕП в результате оказался в такой же сильной зависимости от своих провинциальных администраторов, как и их предшественники в 1890-х гг., и, в свою очередь, от более широких кругов исполнителей, не имевших программных целей, таких, как курды и другие зависимые племена, для того, чтобы полностью осуществить программу. В итоге процесс избиения затянулся, стал хаотичным, чрезвычайно зверским. Однако есть некоторые основания сомневаться в том, что даже тогда убийства начались как сознательная тотальная политика по истреблению, хотя мы по-прежнему не располагаем полной удовлетворительной картиной эволюции убийств, скорее всего эти убийства прошли тогда некую грань кумулятивной радикализации по мере того, как усугублялся смертоносный характер всеобщей борьбы (Bloxham, 2002). И, конечно же, остается правдой то, что убивали не до последнего человека; имели место "спасения" молодых девочек и мальчиков, которых превращали в имущество, иногда членов семьи - соплеменников участников, иногда с целью частной продажи, - все это указывает на следование очень древнему обычаю и практике выкупа в ходе традиционных войн (Miller, 1993, ch. 5).
Ничто из вышеперечисленного не отменяет качественных, а также количественных изменений, которыми характеризуются события 1915 г. Хотя предлог, оправдывавший события 1890-х гг., и в соответствии с которым армян выставляли угрозой внутренней безопасности и проводниками интересов вражеских государств, сохранял свою силу, на этот раз он служил сознательным геостратегическим целям, направленным на консолидацию восточных границ империи, которые рассматривались как возможный территориальный плацдарм на пути к турецкому населению, проживавшему далее на востоке. Здесь проявилось совершенно новое безусловное националистическое значение событий в связи с тем, кого можно, а кого нельзя считать лояльными членами турецкого государства в противоположность много этнической османской империи, а также любая этническая или религиозная община получила предупреждение о том, что никакого снисхождения не будет проявлено к тем, кто не проявит желания или просто не сможет приспособиться к новой реальности. Однако разрушение армянской общины происходило не только потому, что их объявили пятой колонной: убийства служили также осязаемым целям, имевшим самое непосредственное отношение к строительству национального государства. Ликвидация армян in toto, по крайней мере в Восточной Анатолии, обеспечивала государство свободным, беспрепятственным доступом к земле, собственности и капиталу, которые теперь можно было перераспределить, или же прямо использовать в собственных управленческих целях для самого прямого государственного аккумулирования капитала11 . Вместе с тем, какой бы характер не носили убийства 1915 г. на микроуровне, не смотря на то, что на уровне государственного аппарата они могли диктоваться паранойей, они по-прежнему служили главному, весьма утилитарному расчету, направленному на экономическую реструктуризацию и социальное строительство. Таким образом, убийства не ставили простой цели перераспределения или же высвобождения имущества, они оказались способом, посредством которого теряющее позиции и слабеющее традиционное государство стремилось преодолеть обозначенные им препятствия на пути независимой модернизацией, на пути укрепления его влияния в уже глобализированной, с доминированием Запада, экономике. Именно в такой
стр. 33
модели данная конкретная форма экстремального насилия, развязанная против одной общинной группы, приобретает статус акта современного геноцида12 .
Парадокс заключается в том, что ускоренное войной движение КЕП к этим целям обернулось движением к препятствию, на которое натолкнулась как эта партия, так и вся империя, и которое привело к ее саморазрушению. И как следствие, массовые убийства в Восточной Анатолии с конца 1917 г. более не представляли собой инструмент государственного строительства, определенный единой, относительно понятной, хотя в целом и отчаянной, политикой, в условиях государственного и социального распада, примером которого может служить водоворот борьбы воюющих партий - армян, курдов, русских, турок, грузин, азербайджанцев, также как британцев и французов - всех, стремившихся отстоять свои интересы. И все это происходило на фоне острого экономического, демографического коллапса, ухудшения среды обитания, голода, эпидемий и потоков беженцев. Превращение Восточной Анатолии в зону полного беззакония означало, что не существует точной статистики уровня смерти, так как никто не вел подсчеты. Я бы поместил массовые убийства в такой контекст и определил их как пост геноцид, независимо от того, происходили они как следствие геноцида, или же нет.
В то время как крахом Османской империи отмечено окончание тех периодов последовательных событийных рядов, которые были рассмотрены выше, сами убийства продолжались. Подобное фениксу возрождение турецкого государства не только повлекло за собой успешное восстановление власти над Восточной Анатолией с 1921 г., но и также, в последующие годы, привело к новой серии организованных государством актов резни. Этот этап, который может быть здесь только упомянут, отличался несколькими параметрами от обсужденного нами подробно. Во-первых, за отсутствием армян главными жертвами стали проживавшие на территории курды. Во-вторых, убийства разворачивались на фоне консолидации возникающего государства, а не попыток предотвратить государственный крах. И, наконец, в результате международного признания Турции в Лозанне в 1923 г. исчез фактор иностранных интересов и опасений, существенный для более ранних периодов насилия. Цель настоящей статьи отнюдь не сводится исключительно к тому, чтобы пригвоздить КЕП, или же предположить, что турецкое государство имеет некую монополию на экстремальное насилие, либо манипуляцию историей для ее фальсификации13 . Напротив, история сравнительно недавнего экстремального насилия в Турции дает пример того, какую роль играет государство в мировой системе, находившейся в процессе становления в XIX и XX вв. Трансформация от неоколониальной зависимости в сильное, независимое национальное государство была тесно связана, в случае Турции, так же как и в других странах, с параллельной трансформацией от традиционных карательных актов резни к уничтожению целых этнических общин. В определении такого процесса совершенно точно не обойтись без термина геноцид, и не только потому, что он соответствует актам экстремального насилия, но также потому, что мы не располагаем альтернативной основой для понимания и объяснения связей между многочисленными примерами организованных государством нападений на общинные группы и более широкими вызовами современного развития. (Levene, 1999).
Остается рассмотреть еще один вопрос. Если геноцид, как его характеризует Рон Эронсон, есть результат усилий "реализовать нереализуемое" (Aronson, 1983), то что происходит потом, когда эти усилия государства терпят поражение? Османская Турция едва ли была одинока в своем стремлении сократить разрыв между собой и лидерами-гегемонами в международной системе и найти решение своих проблем обращением к питаемому кризисной одержимостью геноциду. Если геноцид представляет собой опасный побочный продукт государственных усилий по радикальной трансформации и реструктуризации, то что происходит, когда эти усилия влекут за собой слом самой государственной системы и самого общества? Несколько недолгих лет остов Османской империи погружался в этот пост-геноцидный мир.
стр. 34
Если посмотреть, к примеру, на сегодняшнюю Восточную и Центральную Африку, на весь этот регион, ставший ареной геноцида в Руанде 1994 г., то приходят невольные размышления о степени, до которой пост-геноцидные процессы могут стать доминирующим воплощением экстремального насилия в XXI веке.
Примечания
1 Например, Чок и Джонассон (1990, р. 23) дают следующую дефиницию геноцида: "форма односторонних массовых убийств, в процессе которых государство либо иная власть ставит цель уничтожить какую-либо группу".
2 Здесь Лемкин описывает геноцид как "скоординированный план по осуществлению различных действий, направленный на разрушение неотъемлемых основ жизни национальных групп, с целью уничтожения самих этих групп". Лемкин придерживается точки зрения, которая представляет геноцид как "геноцидный процесс", который при определенных условиях может привести к действительному "геноциду".
3 В осторожном современном исследовании Лепсиус (1897, р. 330 - 331) склоняется к цифре в 88 тыс., которая "базируется на неполной и предварительной статистической компиляции, извлеченной из аутентичных источников".
4 Мелсон (1992, р. 145 - 147), проделав тщательный обзор литературы, пришел к выводу о гибели одного миллиона, или около половины довоенного армянского населения.
5 Недосказанные и ограниченные ссылки на убийства, совершавшиеся армянами, можно обнаружить в работах некоторых авторов-армянофилов, включая Хованисяна (1967), Уолкера (1994), Ахмада (1994). Напротив, Маккарти (1995, р. 198 - 230) рисует картину с точки зрения катастрофического демографического коллапса мусульман. Возможно, это соответствовало действительности, хотя Маккарти не проводит различий между уровнем смерти в различных мусульманских этнических общинах и среди не-мусульман.
6 Эта сторона массовых убийств армян исследована слабо. Тем не менее есть многочисленные свидетельства о распятиях, массовых сожжениях как формы очистительного уничтожения, также как и многочисленные описания тел убитых, которые указывают на специфический садоэротизм убийц (Davis, 1989, р. 31).
7 Я не располагаю сведениями о том, какие чувства испытывали участники толп убийц в эти три периода. И тем более недостаточно исследован этот тип групповой динамики. См. классическое исследование Канетти (1962). См. также работу Айяра (1995) которая содержит комплиментарное конкретно-историческое исследование и объяснение "действий толпы" в контексте более высокого уровня организации, планирования и военного дела.
8 Цитируется по Дадриану (1995, р. 78).
9 Это обвинение используется теми, кто отрицает или преуменьшает масштабы и размах трех периодов рассматриваемых событий, а также особенно не согласен с применением термина "геноцид" в отношении 1915 г. (Shaw, 1977, р. 315 - 317). Интересно, что они оправдывают свою негативную позицию тем, что геноцид по определению не может включать динамику насилия между государством и общинной группой, в то время как фактически такая динамика, включающая, по меньшей мере, составные части общинной группы, является скорее нормой для геноцида, чем исключением.
10 Шоу (1977, р. 305) характеризует усилия КЕП в военное время как "ускоренную модернизацию с целью спасения империи" плюс "неистовый толчок к секуляризации".
11 Необходима научная оценка этих показателей, особенно роли Emvale-i Metruke, Комиссии по отчужденной собственности, учрежденной специально для облегчения процесса передачи армянских капиталов государству.
12 Сходство между геноцидом 1915 г. и другими современными проявлениями геноцида, несмотря на Холокост, более полно рассмотрено в книге автора данной статьи "The Coming of Genocide" (Oxford, 2003), и в первом томе трехтомника "Genocide in the Age of Nation-State".
13 В действительности, вопреки склонности к стандартному отрицанию государством очевидного, некоторые турецкие историки теперь по-настоящему исследуют темные стороны собственной истории (Akcam, 1996).
стр. 35
Библиография
Ahmad K. M. Kurdistan during the First World War. L.: Saqi, 1994.
Aiyar S. "August Anarchy". The partition massacres in Punjab, 1947" // South Asia. 1995. V. 18. P. 13 - 37.
Akcam T. Armenien und der Volkermord: Die Istanbuler Prozesse und die tiirkische Nationalbewegung. Hamburg: Hamburger Edition, 1996.
Aronson R. The Dialectics of Disaster. A Preface to Hope. L.:Verso, 1983.
Bloxham D. Cumulative Radicalisation and the Armenian Genocide: War, National Recasting and the Development of a Destruction Policy // Past and Present. 2002.
Bourke J. An Intimate History of Killing. Faceto-Face Killing in Twentieth Century Warfare. L.: Granta, 1999.
Canetti E. Crowds and Power. L.: Victor Gollancz, 1962.
Chalk F., Jonassohn K. The History and Sociology of Genocide. New Haven, L.: Yale Univ. Press, 1990.
Dadrian V. N. The Role of the Special Organisation in the Armenian Genocide during the First World War // Minorities in Wartime / Ed. Panikos Panayi. Leamington: Berg, 1993. P. 50 - 82.
Dadrian V. N. The History of the Armenian Genocide: Ethnic Conflict from the Balkans to Anatolia to the Caucasus. Providence, Oxford: Berghahn, 1995.
Davis L. A. The Slaughterhouse Province. An American Diplomat's Report on the Armenian Genocide, 1915 - 1917. New Rochelle, NY: Cataratzas, 1989.
Hartunian A. H. Neither to Laugh nor to Weep. A Memoir of the Armenian Genocide, Boston: Beacon Press, 1968.
Hoffman T., Koutcharian G. The History of Armenian-Kurdish Relations in the Oltoman Empire // Armenian Review. 1986. V. 39. N 4. P. 1 - 45.
Hovannisian R. G. Armenia. On the Road to Independence, 1918. Berkeley, Los Angeles: Univ. of California Press, 1967.
Lemkin R. Axis Rule in Occupied Europe, Washington DC: Carnegie Endowment for International Peace, 1944.
Lepsius J. Armenia and Europe. An Indictment. L.: Hodder and Stoughton, 1897.
Levene M. Is the Holocaust Simply Another Example of Genocide? // Patterns of Prejudice. 1994. V. 28. P. 3 - 26.
Levene M. Creating a Modem "Zone of Genocide": The Impact of Nation and State Formation on Eastern Anatolia 1878 - 1923 // Holocaust and Genocide Studies. 1998. V. 12. P. 393 - 433.
Levene M. Connecting Threads; Rwanda, The Holocaust and The Pattern of Contemporary Genocide // Genocide: Essays Towards Understanding, Early Warning and Prevention / Ed. Smith R. W. Williamsburg, VA: Association of Genocide Scholars, 1999. P. 27 - 64.
McCarthy J. Death aud Exile: The Ethnic Cleansing of Ottoman Muslims, 1821 - 1922. Princeton, NJ: Darwin. 1995.
Melson R. F. Revolution and Genocide: On the Origins of the Annenian Genocide and the Holocaust. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1992.
Miller D. E., Miller L. T. Survivors, An Oral History of the Armenian Genocide, Berkeley, Los Angeles: Univ. of California Press, 1993.
Show S. J., Shaw E. X. History of the Ottoman Empire and Modern Turkey. Vol. 2: The Rise of Modern Turkey 1808 - 1975. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1977.
Sorabji C. A Very Modern War: Terror and Territory in Bosnia-Hercegovina // War: A Cruel Necessity? The Bases of Institutionalised Violence / Eds Hinde R., Watson H.E. L.: Tauris Academie Studies, 1995. P. 80 - 99.
Storr A. Human Aggression. L.: Allen Lane, 1968.
The Anthropology of Violence / Ed. Riches D. Oxford: Blackwell, 1986.
The Treatment of Armenians in the Ottoman Empire: Documents Presented to Viscount Grey of Falloden /Ed. Toynbee A. J. L.: His Majesty's Stationery Office, 1916.
Walker C. J. Armenia: The Survival of a Nation, L.: Croom Helm, 1980.
Новые публикации: |
Популярные у читателей: |
Новинки из других стран: |
![]() |
Контакты редакции |
О проекте · Новости · Реклама |
Цифровая библиотека Украины © Все права защищены
2009-2026, ELIBRARY.COM.UA - составная часть международной библиотечной сети Либмонстр (открыть карту) Сохраняя наследие Украины |
Россия
Беларусь
Украина
Казахстан
Молдова
Таджикистан
Эстония
Россия-2
Беларусь-2
США-Великобритания
Швеция
Сербия