"Данное Ивановым основное определение романа Достоевского как "романа-трагедии" кажется нам неверным. Оно характерно как попытка свести новую художественную форму к уже знакомой художественной воле. В результате роман Достоевского оказывается каким-то художественным гибридом", - утверждал в своей известной работе М. М. Бахтин. 1 "Всякому ясно, что, когда, например, поэт-символист Вяч. Иванов, хорошо знакомый с настоящей греческой трагедией, приписывал сущность трагедии романам Достоевского, это была метафора", - вторит ему С. С. Аверинцев. 2 Задача настоящей статьи не в рассмотрении деталей скрытой полемики между поэтом и точкой зрения этих весьма авторитетных исследователей, 3 а в выяснении причин, в начале XX в. сделавших прочтение Достоевского как трагика возможным и желательным. Причины эти могут быть трех родов: во-первых, идейный контекст эпохи; во-вторых, особенности мировоззрения интерпретатора; и наконец, основания, содержащиеся в самом интерпретируемом тексте. Сосредоточимся на двух первых и, не рассматривая текст Достоевского как таковой, попробуем прочесть его глазами Вяч. Иванова.
Идейный контекст
В 1910 году известный критик А. А. Измайлов, подводя литературные итоги первого десятилетия нового века, писал: "Анекдот перестал интересовать, и писательство становится истинным слу-
1 Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. С. 12.
2 Аверинцев С. С. Жанр как абстракция и жанры как реальность II Взаимосвязь и взаимовлияние жанров в развитии античной литературы. М., 1989. С. 11.
3 См. об этом: Котрелев Н. К проблеме диалогического персонажа: (М. М. Бахтин и Вяч. Иванов) // Cultura e memoria: Atti del terzo Simposio Internazionale dedicate a V. Ivanov. Firenze, 1988. T. 2. S. 93 - 104; Грабар М. М. Бахтин и Вяч. Иванов: Литературоведческий диалог или взаимное непонимание // V. Ivanov: Russischer Dichter-europaischer Kulturphilosoph. Heidelberg, 1993. S. 204 - 209; Йованович М. Вяч. Иванов и Бахтин // Там же. С. 223 - 239; Terras V. Bachtin or Ivanov? // Там же. S. 344 - 348.
А. Ю. Дорский, 2001
стр. 232
жением трагическому". 4 Причины актуализации трагического - что бы ни имел в виду Измайлов - скрываются, на мой взгляд, не в кризисных явлениях экономической или политической жизни, а главным образом - в чувстве богооставленности, охватившем Европу в конце XIX в. "Сократ, Платон, добро, гуманность, идеи - весь сонм прежних ангелов и святых, оберегавших невинную человеческую душу от нападений злых демонов скептицизма и пессимизма, бесследно исчезает в пространстве, и человек пред лицом своих ужаснейших врагов впервые в жизни испытывает то страшное одиночество, из которого его не в силах вывести ни одно самое преданное и любящее сердце. Здесь-то и начинается философия трагедии". 5 Начинается и богостроительство.
Однако осанне еще надлежит пройти через глубины страдания. "Я ждал страданья столько лет..." (М. Волошин). 6 После Шопенгауэра, Кьеркегора, Ницше оно стало пониматься как единственный путь к познанию. Мазохистские алкания "серебряного века" .с их далеко неэсхиловской по существу идеей "через страдания - к знанию", через муки - к любви (что принципиально противоположно потребности принять муку во имя уже обретенной любви) грозили интеллигенту "русского религиозного ренессанса" потерей перспективы и замыканием в обыкновенном гедонизме, когда мазохизм является оборотной стороной садизма и очень легко в него переходит.
Образчик такого перевертыша дает нам В. В. Розанов: "С преступлением вскрывается один из этих темных родников наших идей и ощущений, и тотчас вскрываются перед нами духовные нити, связывающие мироздание и все живое в нем. Знание этого-то именно, что еще закрыто для всех других людей, и возвышает в некотором смысле преступника над этими последними. Законы жизни и смерти становятся ощутимыми для него, как только, переступив через них, он неожиданно чувствует, что в одном месте перервал одну из таких нитей, и, перервав, - как-то странно сам погиб. То, что губит его, что можно ощущать, только нарушая, - и есть в своем роде "иной мир, с которым он соприкасается"; мы же только предчувствуем его, угадываем каким-то темным знанием". 7
4 Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры. М., 1910. С. 8. Обширный список цитат, доказывающих особую актуальность категории трагического в начале XX в., см.: Мескин В. А. Кризис сознания и русская проза конца XIX- начала XX века : Пособие по спецкурсу. М., 1997; Ваняшова М. Г. 1) Нам остается только имя... Ярославль, 1993; 2) Феномен трагедии в русской литературно- художественной критике первой трети XX века: Автореф. дис. ... д-ра филол. наук. М., 1994.
5 Шестов Л. Достоевский и Ницше: (Философия трагедии). СПб., 1903. С. 87.
6 Волошин М, А. Избранные стихотворения. М., 1988. С. 48.
7 Розанов В. В. Мысли о литературе. М., 1989. С. 83.
стр. 233
Преступление, пострадавшим в котором является сам преступник, делающее возможным прорыв к сокровенному знанию, требовало адекватных форм художественного творчества. Одна задругой следовали театральные постановки греческих трагедий; после исчезновения в конце XIX в. трагедии как жанра русской литературы вновь появляются драмы, определяемые авторами как трагедии. В вечном модернистском разрыве между желанием быть единственными и неповторимыми и одновременно укорененными в традиции основателями новых традиций художники "серебряной" эпохи остро нуждались в идоле, предначертавшем путь великой трагедии, однако не создавшем ее, оставив это задание своим ничтожным ученикам.
И здесь как нельзя кстати оказывается и "розовое христианство" (К. Леонтьев), и "жестокий талант" (Н. Михайловский).
На самой заре нового века (1901 - 1902) вышел двухтомник Д. С. Мережковского "Толстой и Достоевский", в котором впервые отчетливо прозвучало определение романов Достоевского как трагических. В 1901 году в статье "Иван Карамазов как философский тип" С. Н. Булгаков, если и не употребил слова "трагедия" применительно к роману в целом, то избрал его как ключ для понимания отдельных эпизодов и образа Ивана. В 1903 году книгой "Достоевский и Ницше : (Философия трагедии)" Мережковскому вторил Л. Шестов. Попытки постановки романов Достоевского на сцене вызвали ожесточенные споры о самой возможности переноса романа на театральные подмостки. Сторонники сценичности Достоевского увидели в его произведениях скрытую трагедию.
Замечательно утверждение М. Волошина: "Русская трагедия возникнет из Достоевского". Поэт исходит из того, что "для трагедии необходимы заранее данные характеры, основные коллизии и трагический исход, потому что внимание зрителя должно быть сосредоточено не на событиях и лицах, предполагаемых всенародно известными, а на трагической борьбе, которая разными путями приводит к одному и тому же концу - трагической гибели". 8 Миссия Достоевского поэтому - познакомить будущего зрителя с мифом, который ляжет в основу трагедии. И тут же Волошин проводит убийственную для его теории аналогию, усматривая в "Братьях Карамазовых" русских Атридов. Но если это так, то роль русского писателя сводится почти к нулю: он знакомит читателя с тем, что уже давно известно.
Пожалуй, именно эти размышления Волошина демонстрируют всю правоту С. С. Аверинцева: если интерпретировать творчество Достоевского исключительно в свете античных образцов, характеристику "роман-трагедия" можно принять только как метафору. 9
8 Волошин М. А. Лики творчества. М., 1988. С. 367.
9 Аверинцев С. С. Жанр как абстракция... С. 11.
стр. 234
Однако для Иванова это не метафора и не плод слишком вольного употребления слишком туманного термина. Чтобы понять это, нужно определить основные характеристики трагического в ивановском мировоззрении.
Новые публикации: |
Популярные у читателей: |
Новинки из других стран: |
![]() |
Контакты редакции |
О проекте · Новости · Реклама |
Цифровая библиотека Украины © Все права защищены
2009-2026, ELIBRARY.COM.UA - составная часть международной библиотечной сети Либмонстр (открыть карту) Сохраняя наследие Украины |
Россия
Беларусь
Украина
Казахстан
Молдова
Таджикистан
Эстония
Россия-2
Беларусь-2
США-Великобритания
Швеция
Сербия