"Труды" Ленинградского отделения Института истории АН СССР. Вып. 2. Под редакцией И. И. Смирнова (отв. редактор), С. Н. Валка, Г. Е. Кочина и Н. Е. Носова. М.-Л. 1960. 497 стр. Тираж 1800. Цена 2 руб. 21 коп.

Второй выпуск "Трудов" Ленинградского отделения Института истории разнообразен по содержанию. Из рассмотренных в рецензируемом сборнике вопросов представляются наиболее важными: 1) развитие земледелия, 2) судьбы сельской общины в период феодализма, 3) особенности различных категорий феодально-зависимого населения, 4) определяющее влияние, которое классовая борьба между крестьянами и феодалами оказывала на развитие политического строя России.

Первому из названных вопросов посвящена статья Г. Е. Кочина "Развитие земледелия на Руси с конца XIII по конец XV в.". Автор проанализировал те немногие грамоты, которые дают основание говорить о наличии трехпольного севооборота в Северо-Восточной Руси в конце XIV и первой половине XV в. и справедливо указал, что трехполье выступает в этих грамотах как нечто привычное и обыденное (стр. 302). Прав автор и тогда, когда пишет, что начало трехполья на Руси должно быть отнесено к периоду более раннему, чем XIII в., хотя прямых указаний на этот счет в письменных источниках нет. Но в какой степени трехполье успело вытеснить более примитивные системы земледелия? Если А. Д. Горский пришел к выводу, что при всей своей распространенности трехполье не стало еще в XIV и даже в XV в. господствующей системой земледелия в Северо-Восточной Руси¹ , то Г. Е. Кочин полагает, что со второй четверти XV в. наблюдается господство паровой трехпольной системы земледелия "в большинстве земель-княжеств Северо-Восточной и Северо-Западной Руси" (стр. 305). Таким образом, оба автора делают прямо противоположные выводы из одного и того же материала.

В том, что трехполье получило уже к XIV - XV вв. немалое распространение, сомневаться не приходится. Но разработка этого вопроса пока еще находится на такой стадии, когда невозможно установить, заняло ли трехполье господствующее положение в большинстве или хотя бы в некоторых из русских княжеств.

Определить степень распространения трехполья тем труднее, что между подсекой и трехпольем лежали такие системы земледелия, как лесной перелог, пестрополье, двухполье. Даже доказав, что паровая система оттеснила примитивную подсеку, нельзя утверждать, что господствующей системой земледелия уже стало трехполье. Во

¹ А. Д. Горский. Из истории земледелия в Северо-Восточной Руси XIV - XV. веков. "Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР". Сборник III. М. 1959, стр. 26.

всяком случае, пока нет оснований для точного установления исторического момента, с которого можно начинать период господства трехпольной системы. Положение Г. Е. Кочина о господстве трехполья со второй четверти XV в. никак им не обосновано. Непонятно также, почему автор полагает, что широкое распространение трехполья в 1370 - 1380 гг. можно относить только к Северо-Восточной Руси, а его господство во второй четверти XV в. - и к Северо-Восточной и к Северо-Западной Руси (стр. 304 - 305). Этот вывод Г. Е. Кочин делает, видимо, на том основании, что термин "деревня" появляется в документах Новгородской и Псковской земель несколько позже, чем в документах Северо-Восточной Руси (стр. 272).

Появление в источниках XIV в. термина "деревня" и быстрое и широкое распространение его свидетельствуют, по мнению Г. Е. Кочина, о важнейших сдвигах в развитии сельского хозяйства. "Современники - сельские жители, земледельцы, - пишет автор, - вкладывали строго определенное содержание в понятие деревня; она представлялась им как комплекс земледельческих хозяйств, обеспеченных достаточным количеством полевой пахотной земли, хорошо разработанной, отвоеванной от леса, а также сенокосными и другими угодьями и т. д." (стр. 271).

Отсюда делается вывод о том, что распространение пашенного земледелия соответствует распространению термина "деревня". Нетрудно заметить существенный дефект этого рассуждения Г. Е. Кочина о деревне. Сам автор признает, что термин "село", не имевший в XI - XIII вв. строго определенного значения, относился и к поселениям, схожим с позднейшими деревнями. И в XIV - XV вв. деревня с ее населением, постройками и комплексом угодий, составлявших деревенское хозяйство, "стоит в одном ряду с селом и сельцом - другими сельскими поселениями того времени" (стр. 267). Появление в разных районах страны термина "деревня" отнюдь не говорит о развитии в этих районах трехполья да и вообще не свидетельствует о слабом распространении до XIV в. сельских поселений, обеспеченных полевой пашней, так же как появление после монгольского завоевания термина "крестьянин" не говорит о том, что в домонгольский период было мало феодально-зависимых людей, занимавшихся сельским хозяйством.

В отличие от Г. Е. Кочина Б. А. Романов считал, что позднее появление термина "деревня" отнюдь не означает позднего возникновения поселений, так именовавшихся. В "Изысканиях о русском сельском поселении эпохи феодализма", напечатанных в рецензируемом сборнике, Б. А. Романов пишет, что в древности крестьянские поселения назывались селами. В первое время после появления внегородских господских поселений феодалов и эти поселения носили название "села". Но по мере увеличения числа поселений с барскими дворами появилась потребность в дифференциации терминов. В результате термин "село монополизировался в пользу господского поселения, а чисто крестьянское поселение получило новое наименование - "деревня" (стр. 413). "Если термин "деревня", - продолжает Б. А. Романов, - появился на северо-востоке действительно в начале XIV в., это свидетельствовало бы, что именно там и тогда оказалась налицо... потребность" в дифференциации терминов. А это, в свою очередь, могло бы подсказать исследователю сельского поселения и "хронологию явлений - в вопросе о "господских" поселениях" (стр. 413). Последние формулировки Б. А. Романова отличаются большой осторожностью. Автор сам подчеркивает их гипотетический характер (стр. 409). Но они вряд ли могут быть приняты и как гипотеза. Нельзя на основании частных соображений о позднем появлении термина "деревня" делать общие выводы о позднем (около XIV в.) распространении господских феодальных сельских поселений в Северо-Восточной Руси.

Кроме Г. Е. Кочина и Б. А. Романова, термину "деревня" уделил внимание и Ю. Г. Алексеев в статье "Волость в Переяславском уезде XV в.". Ю. Г. Алексеев утверждает, что деревня являлась в Переяславском уезде XV в. непременно однодверным поселком и поэтому "поставить двор" - это все равно, что "поставить деревню" (стр. 230). Конечно, иногда деревни бывали однодверными, и в этих случаях понятия "двора" и "деревни" совпадали. Но во многих других случаях они отнюдь не совпадали. В деревне XV в. могло быть два и более дворов. И на основе фактов совместного проживания двух хозяев в одной деревне никак нельзя строить догадки "об элементах складничества, точнее - об элементах совместного ведения хозяйства в переяславской деревне XV в." (стр. 232).

Вопрос о сдвигах в общественной жизни, которые обусловили появление термина

"деревня", представляет большой интерес Он по-прежнему остается открытым.

В только что названных работах Б. А. Романова и Ю. Г. Алексеева рассматривается очень существенный вопрос о судьбах сельской общины в период феодализма. Статья Б. А. Романова, написанная почти четверть века тому назад, содержит интересные соображения о древнерусских поселениях и ряд замечательных образцов анализа источников. Очень интересно, например, привлечение автором статьи "Пространной Правды" о "сочении следа" и текстов "Повести временных лет" о Долобском съезде для доказательства того, что в XII в. наряду с селом - центром домена существовали села свободных смердов - общинников (стр. 389).

В своей статье Б. А. Романов дает детальный анализ работы Н. Н. Воронина "К истории сельского поселения феодальной Руси" и книги С. Б. Веселовского "Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV - XVI вв.". Надо оказать, что критика Б. А. Романовым книги С. Б. Веселовского сохранила свою актуальность, поскольку концепция С. Б. Веселовского связана с попытками буржуазных историков доказать "извечность" буржуазных форм собственности.

Б. А. Романов критиковал утверждения С. Б. Веселовского о том, что карликовая "деревня" является "первоначальным" и "основным" типичным крестьянским поселением² . Б. А. Романов не соглашался с квалификацией этих поселений как "хуторов". Отрицал он и утверждение С. Б. Веселовского о том, что укрупнение деревень механически осуществлялось владельцами в XVI в., в то время как сами крестьяне стремились к отселению независимо от географических и хозяйственных условий. Следует, впрочем, отметить, что факт укрупнения селений в XVI в. не получил удовлетворительного объяснения в работе Б. А. Романова. Естественный рост населения деревень не может его объяснить, так как деревенское население увеличивалось и там и тогда, где и когда на протяжении столетий доминировал тип однодверной и двухдверной деревни. В работе Б. А. Романова не получили достаточного освещения пережитки древнего общинного землевладения в XIV - XV веках. И в этом нельзя не усмотреть слабое место "Изысканий о русском сельском поселении эпохи феодализма".

Указанный пробел в известной мере восполняет статья Ю. Г. Алексеева, в которой на конкретном материале одного уезда показано, что крестьянская волостная община сохраняла на черных великокняжеских землях часть своих древних прав земельной собственности. Автор говорит о случаях, когда "волость выступает в качестве собственника или владельца земли" и распоряжается ею (стр. 236). По интересным наблюдениям Ю. Г. Алексеева, волость давала землю своим крестьянам, а крестьяне мотивировали право на распоряжение усадебными, пахотными и сенокосными угодьями тем, что получили их от общины, от "становичей". По наблюдениям Ю. Г. Алексеева, староста мог также давать волостную землю внаем посторонним людям, "кладя деньги за наем "всей братье" на столец" (стр. 244). Очень примечательно то, что распространение в черной волости Переяславского уезда однодворных и двухдворных деревень нисколько не мешало волостной общине осуществлять свои функции собственника и распорядителя земель. Материалы Ю. Г. Алексеева, таким образом, наносят новый удар по концепции С. Б. Веселовского, который полагал, что в условиях, когда каждая однодворная деревня была "самодовлеющим комплексом сельскохозяйственных угодий", общинной собственности на землю не могло существовать³ . В статье Ю. Г. Алексеева мы находим также интересные материалы о формировании низших слоев феодального класса, о расхищении волостных земель, о непрерывной работе сил, "разлагавших ее (волость. - А. Ш. ) изнутри и давивших на нее снаружи" (стр. 253).

Характеристике различных категорий феодально-зависимого населения в "Трудах" посвящены статьи И. И. Смирнова, В. М. Панеяха и В. А. Петрова. В небольшой работе "К проблеме "смердьего холопа" И. И Смирнов возвращается к трактовке статьи 26 "Краткой Правды" и соответствующей ей статьи 16 "Пространной Правды". Вопрос о том, говорится ли в этих статьях об уплате 5 гривен за убийство смерда и холопа или смердьего холопа, является предметом давнишних споров. Б. Д. Греков писал, что этот "спор может считаться законченным и решенным в пользу чтения "в смерде и холопе"⁴ . Однако М. Н. Тихомиров, а вслед за ним А. А. Зи-

² С. Б. Веселовский. Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV - XVI вв. М.-Л. 1936, стр. 120.

³ Там же, стр. 107.

⁴ Б. Д. Греков. Киевская Русь. М. 1953, стр. 228.

мин предложили принять чтение "в смердьи в холопе", полагая, что смердий холоп - это не холоп, принадлежащий смерду, а холоп, используемый, подобно смерду, на пашне. И. И. Смирнов отстаивает в своей статье точку зрения Б. Д. Грекова, которая представляется нам более убедительной. Но, отстаивая ее, И. И. Смирнов прибегает иногда к шатким аргументам. Так, выступая против трактовки А. А. Зиминым "смердьего коня" статьи 28 "Русской Правды", как пашенного коня, И. И. Смирнов зачем-то привлекает известия XV - XVI вв. о пятнании коней при их продаже (стр. 317). Отсюда он заключает, что "пятно" имел не только княжеский или боярский конь, но и конь, принадлежавший смерду. Но это никак нельзя считать доказанным. Во-первых, клеймение коней в XV - XVI вв. связано было со взиманием торговых пошлин и предполагало совсем иной, чем во времена "Русской Правды", уровень торговли и иную ее организацию. Поэтому в данном случае нельзя переносить сведения XV - XVI вв. на более раннюю эпоху. А во-вторых, и в XV - XVI вв. крестьянские кони вовсе не обязательно имели "пятно", так как они далеко не всегда покупались на рынке. Не очень убеждает и утверждение И. И. Смирнова о том, что отсутствие в "Материалах для терминологического словаря древней Руси" термина "смердий холоп" было бы маловероятным, "если бы термин "смердий холоп" действительно представлял собой наименование, обозначавшее холопов, обрабатывавших боярскую пашню" (стр. 323 - 324). Но ведь термин "закуп ролейный", отражавший распространенную и не исчезнувшую после XIII в. форму социальных отношений, не упоминается "Материалами для терминологического словаря" ни в одном документе, кроме "Русской Правды". Почему же не могло быть так же и с термином "смердий холоп"? Не соглашаясь с отдельными аргументами И. И. Смирнова, я тем не менее полагаю, что следует принять защищаемую им интерпретацию статей, посвященных смердьему холопу и смердьему коню.

В статье "Из истории кабального холопства в XVI веке" В. М. Панеях доказывает, что юридическое положение кабальных во многом походило на юридическое положение полных холопов и определялось рядом статей Судебника 1550 г. и других законодательных актов XVI в. и предшествующего периода, относящихся к полным холопам. "Действительным отличием между кабальными людьми и холопами старых видов, определявшим специфику кабального холопства, вплоть до 1597 г., - пишет В. М. Панеях, - являлось право кабального по истечении одного года со дня оформления сделки освободиться путем выплаты долга". Указывая на важность этой присущей только кабальному холопству черты, В. М. Панеях подчеркивает, что "с точки зрения юридической она являлась вместе С тем и единственной специфической чертой, кладущей грань между" кабальным и полным холопством (стр. 124). Но следует учитывать, что эта "единственная специфическая черта" отражалась и на других сторонах, определявших юридическое положение кабального холопа. Даже став объектом продажи или обмена, он не терял права выкупиться. В отличие от полного холопа кабальный выступает перед нами как человек, находившийся в неполной собственности господина.

Но, не умаляя различий между полным и кабальным холопством, мы должны признать, что В. М. Панеях с достаточным основанием ставит под сомнение тезисы Б. Д. Грекова о том, что "кабальный человек, по царскому Судебнику, - это вольный человек, взявший на себя обязательство работать на своего хозяина определенный договором срок", и о том, что кабальный человек "остается юридически вольным и после заключения договора"⁵ . В самом деле, трудно именовать вольными кабальных людей, если право на их труд могло быть объектом купли-продажи, обмена и наследования. Трудно именовать вольными кабальных людей, если выходившие за них замуж свободные женщины и рожденные у них в холопстве дети попадали в зависимость от господина. Трудно именовать вольными кабальных людей, которые очень редко могли воспользоваться своим правом вернуть долг и таким образом выкупиться на волю.

В свете материалов В. М. Панеяха нужно будет вновь вернуться и к оценке указа 1597 г., который трудно толковать как закон о закрепощении вольных наемных людей. В. М. Панеях пытается осветить вопрос об изменениях, происшедших в положении кабальных холопов до 1597 года. В первой четверти XVI в. кабальный еще мог, по мнению В. М. Панеяха, свободно выбирать себе нового господина и, получив у него ссуду, откупиться от старого госпо-

⁵ Б. Д. Греков. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. М.-Л. 1946, стр. 661.

дина. А в конце XVI в. он лишен "не только возможности получить действительную волю посредством выплаты долга, но и свободы выбора нового хозяина" (стр. 128). Однако доказать, что во второй половине XVI в. кабальные люди не могли выкупиться у старого владельца, использовав при этом деньги, полученные у нового владельца, автор не может. Таким образом, его тезис об утере еще до 1597 г. кабальными свободы выбора хозяина не может быть принят или, во всяком случае, должен быть сильно ограничен.

В статье "Слуги и деловые люди монастырских вотчин XVI в.". В. А. Петров характеризует происхождение, состав и положение различных групп монастырских работников, и в частности монастырских детенышей, главным образом по материалам вотчинных документов Кирилло-Белозерского и Иосифо-Волоколамского монастырей. Не пересматривая общую концепцию Б. Д. Грекова по этому вопросу, В. А. Петров вносит в его трактовку монастырских детенышей ряд поправок и уточнений. На основании своего материала он отмечает, что сельскохозяйственными работами занимались преимущественно детеныши, жившие в селах. Основная же масса детенышей, проживавшая на монастырских дворах, выступает в роли подсобных работников в поварне, на мельнице, в конюшне, в кузнице, в роли подсобников у мастеров-плотников, кожевников, сапожников, чулочников, портных и других ремесленников, а также в роли сторожей, истопников, рыболовов и др. (стр. 149 - 150). Автор указывает, что не следует преувеличивать текучесть монастырских детенышей. Весьма значительная (а в некоторых монастырях преобладающая) их часть должна быть отнесена к числу постоянных, а не временных работников (стр. 156). Б. Д. Греков подчеркивал, что в отношении оставивших работу детенышей в документах говорится "пошол прочь", а не "бежал". В. А. Петров, наоборот, показывает, что документы говорят и о побегах детенышей (стр. 158 - 159). Он отмечает, что уплата занятым на сельскохозяйственных работах детенышам части заработной платы вперед была широко распространена и являлась одним из средств удержания работников. Он обращает внимание и на то (известное уже до него): обстоятельство, что часть детенышей являлась детьми крестьян и бобылей, принадлежавших тому самому монастырю, во дворе и на полях которого они работали за плату (стр. 148). На основании значительного материала В. А. Петров отмечает феодальные черты, сближающие монастырских людей в целом и монастырских .детенышей в частности с крестьянами и холопами (стр. 162).

Статья Н. Е. Носова "Боярская книга 1556 года" посвящена вопросам государственного управления в XVI в. и проблеме "становления новой категории господствующего класса: служилых людей - четвертчиков" (стр. 227). На основании глубокого анализа Н. Е. Носов приходит к выводу, что Боярская книга 1556 г. являлась постатейным списком служилых людей, пользовавшихся правом на получение жалованья взамен кормлений. Это денежное жалованье выдавалось из государевой казны непосредственно в Москве преимущественно дворовым детям боярским, "лучшим по отечеству и службе" (стр. 220). Интересны наблюдения, сделанные автором при сопоставлении Боярской книги 1556 г. с Тысячной книгой 1550 года. Оказывается, что среди кормленщиков, которых принято считать носителями феодальной реакции и сепаратизма, и среди тысячников, которые обычно рассматриваются как представители рядовой массы военно-служилого дворянства и как основная социальная опора правительства Ивана Грозного, очень часто фигурируют одни и те же лица. Поэтому Н. Е. Носов полагает, что вопрос об оценке социального лица кормленщиков нуждается в пересмотре.

Боярская книга 1556 г. не дает, по словам Н. Е. Носова, возможности "говорить о существовании в рассматриваемый период резких социальных граней между боярством и верхушкой столичного дворянства. Что же касается оценки самого уложения о кормлениях и службе, продолжает автор, то мы полагаем, что доминирующую роль в его реализации на практике играла в 50-х годах XVI в. не столько борьба правительства Ивана IV против боярства как определенной социальной группы господствующего класса, сколько общие интересы класса феодалов в целом, и в первую очередь его заинтересованность в укреплении своей власти над крепостным крестьянством и городскими низами" (стр. 227). Н. Е. Носов сам признаёт, что для решения этих вопросов недостаточно проанализировать одну только Боярскую книгу 1556 года. Но нельзя не отметить полную своевременность постановки этих вопросов.

Историки, занимающиеся XVIII - XIX вв.,

давно уже перестали отводить специфическим интересам мелкопоместного, среднепоместного и крупнопоместного дворянства ту роль, которая придавалась им в некоторых работах 1920-х - начала 1930-х годов. А историки, изучающие XVI в., все еще продолжают искать в специфических интересах бояр, с одной стороны, и детей боярских и дворян, с другой, корни важнейших политических событий. При этом они нередко забывают, как близко стояли друг к другу бояре и некоторые категории детей боярских и как важно для них было решить общеклассовые задачи. Статья Н. Е. Носова побуждает исследователей уделять больше внимания классовой борьбе между феодалами и крестьянами при характеристике реформ 1550-х годов и опричнины.

Вопрос об определяющей роли классовой борьбы между крестьянством и феодалами встает перед нами и при чтении статьи А. Г. Манькова "Крестьянский вопрос в Палате об Уложении 1700 г.". Главное место в ней занимает вопрос о борьбе с крестьянскими побегами - вопрос первостепенный в хозяйственной жизни феодальной вотчины и в политической жизни страны. А. Г. Маньков подробнее, чем это было когда-либо ранее сделано в нашей исторической литературе, показывает, как дворянское правительство решало этот трудный вопрос. Интересны также данные о противоречиях, возникавших между дворянами и посадскими людьми по вопросу о приписке крестьян к посаду. А. Г. Маньков правильно характеризует касающиеся этой приписки указы 60 - 80-х годов XVII в., как компромиссные, а позицию Палаты об Уложении 1700 г. - как отражающую интересы помещиков-крепостников (стр. 21, 23). А. Г. Маньков пишет, что Палата возлагала дело сыска беглых крестьян не только на органы государственного управления, но и на самих феодалов; причем он видит в новом Проекте Уложения тенденцию "сделать представителей господствующего класса не только ответственными за прием беглых, но и активными участниками сыска и водворения беглецов на прежние места" (стр. 58). Но такие тенденции были совсем не новы. Новым является резко возрастающая роль государственного аппарата в борьбе с побегами. Дворяне поддерживали правительство в его стремлениях укрепить государственный аппарат, между прочим, и потому, что видели в "регулярном государстве" средство преодолеть пагубные для них крестьянские побеги. Значение рассмотренных А. Г. Маньковым материалов заключается и в том, что они показывают, какую роль в деле строительства абсолютистского государства играла такая форма классовой борьбы, как борьба помещиков с крестьянскими побегами.

Недостатком статьи А. Г. Манькова является некоторая тяжеловесность и неясность ряда формулировок. Возьмем для примера такую фразу: "Отклонение большинства статей Наказа, касающихся главным образом процедурных моментов сыска и прав и обязанностей сыщиков, следует понимать как отклонение с точки зрения непригодности их применительно к Расправе, а не как отклонение вообще" (стр. 57). Простая мысль о том, что при допросе беглого человека у него старались узнать о местопребывании других беглых, облекается в статье А. Г. Манькова в такую малоудачную форму: "Допрос, таким образом, из элемента следствия превращался в элемент сыска беглых" (стр. 59). Некоторые формулировки автора создают даже неверное представление о трактуемом им предмете. Так, XI главу Проекта Уложения А. Г. Маньков характеризует как глубоко продуманный, обстоятельный и хорошо систематизированный документ, отражающий "высокий уровень юридической мысли и законодательства рубежа XVII и XVIII столетий" (стр. 79). Но ведь этот уровень определяется не столько обстоятельностью и хорошей систематизацией документов, сколько их социальной направленностью. Между тем указанная глава Проекта Уложения отражала реакционные тенденции в тогдашнем законодательстве. Документы же, касавшиеся крестьян и исходившие из Ратуши, по уровню юридической мысли стояли гораздо выше, нежели обстоятельный и хорошо систематизированный, но более реакционный Проект Уложения.

Во втором выпуске "Трудов" опубликованы работы А. И. Андреева "Чертежи и карты России XVII века, найденные в послевоенные годы" и В. Г. Геймана "Сочение следа" в Белозерском уезде XVII в.". Статья В. Г. Геймана показывает, как надо использовать материалы XVII в. для анализа трудных статей "Русской Правды". Кроме того, она помогает правильнее осветить историю местного управления в XVII веке. В томе опубликован также небольшой этюд Г. А. Победимовой о передвижениях сельского населения в XVI веке. В разделе "Хроника" напечатаны: статья К. Н. Сербиной, посвященная творческой биографии

А. И. Андреева, и статья С. Н. Валка, посвященная творческой биографии И. И. Любименко.

Рецензируемый том является сборником, рассчитанным на строго определенный круг специалистов (в данном случае историков СССР периода феодализма). Его появление свидетельствует о плодотворной работе, которую ведут сотрудники сектора феодализма, в том числе молодые историки. Во втором выпуске "Трудов" рассматриваются такие вопросы и приводятся такие ранее неизвестные материалы, которые приближают решение ряда важных проблем истории феодальной эпохи. Признавая безусловно полезным и необходимым издание подобных сборников, читатель вправе ждать от Ленинградского отделения Института истории АН СССР и таких проблемно-тематических сборников, каждый из которых решал бы какую-либо существенную проблему в целом. Конечно, выпуск таких изданий требует усиления планового начала в их подготовке, преодоления инертности отдельных сотрудников, не желающих отклоняться от привычных тем, и, что особенно важно, более тесного творческого содружества и координации труда участников сборника. Нет сомнения, что квалифицированный коллектив ЛОИИ сможет справиться с решением такой задачи.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - А. Л. ШАПИРО:

Комментарии: