| Заглавие статьи | В курсе русской литературы он точно будет |
| Автор(ы) | Владимир Карпец |
| Источник | Политический класс, № 8, Август 2008, C. 17-21 |
Жизненный и литературный путь Александра Исаевича Солженицына завершен, но, скорее всего, окончательное суждение о нем будет произнесено не сразу. Сегодня уже почти стало правилом хорошего тона говорить о Солженицыне лишь как об общественно-политическом явлении - положительном или отрицательном, зависит от говорящего, - но как о "среднем", слабом писателе. Я как раз так не считаю. Более того, произведение его, каковое как раз более всего и относят к разряду "слабых", мне представляется наилучшим. Речь идет о "Красном колесе". Русский роман-эпопея, в котором переплетены судьбы природы, истории и отдельных людей, - причем высшим достоинством русского романа является то, что отдельный человек не выделяется или почти не выделяется из могучего перелома всего, - одно из высоких достижений нашей культуры. Речь идет не только и не столько о самом "Красном колесе", но о явлении культуры как таковом, возможно, уже уходящем в необратимое прошедшее. Часто о русском романе говорят как о явлении "гуманистической культуры". Это ошибка. На самом деле важнейшей чертой полноценного русского романа является фактический отказ от гуманизма и даже "библейского гуманизма" (в западнохристианском смысле): мир в нем предстает "как музыка и как чума - торжественно безчеловечен" (Георгий Иванов). Таковы "Временник Ивана Тимофеева" и "Повесть Авраамия Палицына" начала XVII века, "Житие протопопа Аввакума", "Война и мир", "Тихий Дон", в какой-то степени "Жизнь Клима Самгина" Горького, "Осударева дорога" Пришвина. В поэзии тоже есть аналогия - "Медный всадник". С его равноправием правд. Недавно, кстати, написан еще один роман такого же масштаба - "Новый Платон, или Воскресение в Третьем Риме" Владимира Микушевича. Так вот "Красное колесо", безусловно, вписано в этот ряд. Солженицыну предъявляют упрек, что некоторые его герои, как, например, Ольда Андозерская, схематичны и не живы, но этот упрек как раз и несправедлив - фреска не есть психологический портрет; она лишена свойств "человеческого, слишком человеческого". Именно поэтому одними из лучших глав "Красного колеса", безусловно, являются главы о Ленине - именно своей абсолютной вне- и безчеловечностью. Впрочем, это и отдельная книга с характерным чисто советским, даже как бы из советских анекдотов, названием - "Ленин в Цюрихе".
Характерно, что там, где писатель стремится говорить на языке иной, столь любимой интеллигенцией реалистической прозы о "маленьком человеке" - в "Одном дне Ивана Денисовича" или "Матренином дворе", - слова его лишаются высокой внеположенности. И сколь бы мы ни оценивали "самовитое слово" писателя, моральный пафос этому "самовитому слову" вредит. Но иначе и быть не может.
Нобелевскую премию писатель получил когда-то именно за "следование моральным идеям русской литературы". Но если вдуматься, это объективно, скорее, упрек. Сколько бы ни говорили, литература - не "учебник жизни". Это голоса. Свыше и из-под земли. А где голоса - там нет и не может быть учебника. Морализм - искушение русского писателя. Гоголя, Достоевского, Толстого. Это утрата дара записи голосов без обретения дара святости, которая только одна и позволяет проповедовать в духе и силе св. Иоанна Златоуста. Стать Иоанном Златоустом - искушение русского писателя. От него всю жизнь устремлялся в бегство Набоков.
Моральное искушение русской литературы связано с расцерковлением жизни, вызванным расколом XVII века, без которого не могло быть 17-го года. Полноценная церковность - в том числе в ее моральных аспектах - ушла (кроме отдельных великих святых), и литература, вместо того чтобы быть литературой, самозванно взяла на себя миссию проповеди - без "собе-
седничества ангелом" и подлинного касания миров иных. С полноценно православной точки зрения это именуется "прелестью", которая порой ведет даже к ересям и отпадениям (поздний Толстой). И к революционному пафосу, русской литературе, особенно XIX века, почти всегда присущему. Ленин - во многом, если почти не во всем, - порождение этой литературы, которую, впрочем, сам не любил.
Но отсюда же и русское сектантство - правда, не мистически-экстатическое (хлыстовство, скопчество), а рационалистическое, на самом деле очень близкое пафосу Солженицына.
Почему именно главы о Ленине являются наиболее адекватными не только в "Красном колесе", но и вообще у Солженицына? Потому что сам Александр Исаевич принадлежит к тому же особому типу морального учителя, наставника, к какому принадлежали и Владимир Ульянов, и граф Толстой, и многие русские сектанты - молокане, баптисты, духоборы...
Известно, что до войны и в первые годы после - во время пребывания в сталинских лагерях - Александр Исаевич, как о том свидетельствует Наталья Решетовская, да и он сам, собирался писать многотомную эпопею о революции с полностью противоположным знаком, нежели в "Красном колесе". Это было бы "Красное колесо" наоборот. Причем, с моей точки зрения, такой роман мог бы с художественных позиций получиться нисколько не слабее, чем само "Колесо". Быть может, даже напротив. Ибо пафос приятия Российской империи для него все-таки чужд - и не только оттого, что он и по взглядам, и по внутреннему складу своему никогда не был монархистом, но еще и оттого, что близко ему было сознание "морального меньшинства" - не "малого народа", конечно, но "морального меньшинства", каких-нибудь трезвенников или вегетарианцев. Некоторых течений в старообрядчестве.
Именно позицией "морального учительства" вызвана была у Ленина идея поражения своего правительства в мировой войне. Это естественно - для моралиста отечества нет, есть его собственные представления о том, как должно, и если его страна живет иначе, то пропади эта страна пропадом. Об этом прямо сказано в "Коммунистическом манифесте", но те же мотивы есть и в христианстве, раннем - особенно, да и позже часто встречается, если лишить христианство церковной - и имперской - плоти.
Ленин в Цюрихе" - безусловно, в художественном отношении самая сильная вещь Солженицына. Это еще и приговор русскому внецерковному и внеимперскому морализму. Это не только о Ленине, но и о Толстом. Это своего рода суицид. Написав "Ленин в Цюрихе", Солженицын как бы "убил дракона". А убивший дракона пьет его кровь, причащается этой крови. И даже не важно, что было написано вперед, а что позже - но времени. Все ведь уже написано.
Ленин последовательно разрабатывал идеологию "пораженчества" - вместе с Карлом Либкнехтом, Розой Люксембург, "левыми коммунистами". "На Россию мне наплевать, мне нужна мировая революция", - позже говорил он. Солженицыну не было "наплевать на Россию" - но ему была нужна только та Россия, которую он лелеял в своем сознании, - правоориентированная республика богатых крестьян-собственников и совестливых офицеров -и никакая иная. Ни романовская, ни советская. Царская семья в "Красном колесе" выписана как семейство дегенератов - пожалуй, это единственное место в романе, где художественный талант ему изменяет.
Какие прекрасные лица..." (Георгий Иванов). Этого не увидеть...
Подобно некоторым иерархам Зарубежной церкви в начале 50-х, Солженицын был готов приветствовать нападение западных держав на его Родину - лишь бы погибла та реальность, которая в ней сложилась, в том числе после и в результате убийства царской семьи. Реальная Россия. Как был в ней же и провозглашен "реальный социализм", ничего общего с социализмом марксо-ленинским не имевший. Еще одна у Александра Исаевича "ошибочка вышла". Роковая, надо сказать, ошибочка.
Вот, пожалуй, из самого политического, так сказать, романа "В круге первом":
- Так если будет война, - у сраженного последней догадкой Рубина даже сдавило грудь, - и ты дотянешься до оружия... - Сологдин выпрямился, скрещивая руки, и отстранился как от проказы.
- Неужели ты думаешь, что я защищал бы вас? - Это кровью пахнет! - сжал Рубин кулаки, волосатые у кистей...
И далее:
- Не знаю... не знаю... - видно было в четверть-свете, как мучился Нержин. - Пока не было атомной бомбы, советская система, худостройная, неповоротливая, съедаемая паразитами, обречена была погибнуть в испытании временем. А теперь если у наших бомба появится - беда.
Военный триумф своей страны оказывается для Нержина - а он у Солженицына "любимый герой" - бедой.
Но это суть слова и мысли Ленина в Цюрихе в 1914 - 1915 годах, как раз во время Первой мировой.
Особняком, казалось бы, - знаменитое "Письмо к вождям", где впервые отчетливо появляется мотив отделения русского начала от коммунизма. Мотив, знакомый еще по Сергию Булгакову, по сборнику "Из глубины". Не случайно "Письму" предшествовал составленный и отредактированный самим Солженицыным сборник "Из-под глыб" - преемственность очевидна. Мотив писателя - коммунизм как некая абстрактно-космическая сила, лишенная исторических и национальных (что важно) корней, захватил Россию как плацдарм для завоевания всего мира, Запада прежде всего, и "раззявил пасть для глотания". А потому весь мир, Запад прежде всего, должен соединиться для отпора коммунизму. А значит, и России? На этот вопрос четкого ответа нет.
Тем не менее в отличие от диссидентов-демократов Александр Исаевич словно вспоминает о своем военном прошлом. "Сыны России" есть везде", - неожиданно по тем свободолюбиво-нигилистическим временам провозглашает он. А значит... Ну, в армии, конечно, прежде всего. Но и не только. Значит, идеал может быть осуществлен и не только ядерными бомбами Запада? И без революции... Кажется, появляется "новый Солженицын", да еще заявляющий о своем православном обращении, отпустивший бороду. "Да он монархист на самом деле", - шепот повсюду. Нет, конечно, не монархист. Но сдвиг в политической позиции налицо. Писатель пытается теперь говорить с руководителями СССР "поверх голов" бюрократии, призывает их, как кажется, только к отказу от идеологии. Говорит: сохраняйте себе всю власть целиком, неделимо (отказ от западной идеи разделения властей налицо), но откажитесь от идеологии, зачем вам Маркс и Ленин, отдайте их Китаю, вы же "реалисты". Слово "реализм" тогда любил употреблять Брежнев. Значит, "Письмо" лично к нему?
Осторожный Брежнев тогда это не принял и не мог принять (хотя в последнее время опубликованные воспоминания многих его советников, в частности Александра Байгушева, свидетельствуют: собственно к "марксизму-ленинизму" Леонид Ильич относился достаточно прохладно). Дело в том, что уже тогда все слишком крепко срослось: русское от советского отделить было невозможно.
И если все же говорить о литературе, то на тот момент вполне аляповатые романы-эпопеи Анатолия Иванова были исторически более аутентичны, чем вполне талантливые романы-эпопеи Александра Солженицына. "Белый поезд" ушел.
Леонид Брежнев не мог принять "Письмо к вождям" еще и потому, что вместе с отказом от идеологии Солженицын призывал к отказу от слишком многого - и это было логично, ибо все это было легитимировано только трансформированной идеологией русского большевизма: к отказу от атомной индустрии, от русского космоса, а главное, желая "сосредоточиться на проблемах исключительно внутренних", от внешней экспансии. Но - в свое время об этом писал еще Карамзин - государство большое - имперское государство - если не расширяется, гибнет. Отказавшись от идеологии, СССР - историческая Россия на самом деле - был обречен на гибель. Что и произошло.
"Для чего я дворницкой лопатой торил путь неведомо кому?" - спрашивал позже поэт - единомышленник Солженицына Юрий Кублановский.
Человек в политике всегда определяется в конечном счете геополитическим выбором. Солженицын уже тогда говорил: отдайте
колонии, обратитесь к освоению русской глубинки, идите на Северо-восток. И еще: гонка в ракетах - безумие, космос - безумие, тяжелая индустрия - безумие. Все, что есть русская сила, - безумие, по утверждениям русского моралиста.
Так Александр Солженицын, будучи неизмеримо крупнее и талантом, и силою духа остальных диссидентов, более того, в отличие от них искренне сочувствовавший русским - а не только экстерриториальной интеллигенции, - все же, с оговорками, с отнекиванием, оказался с этой последней в одном геополитическом стане. Геополитика вообще не зависит ни от морали, ни от общественного строя. Она - "торжественно-безчеловечна", а Солженицын был еще и автором "Ивана Денисовича". Русским моралистом, "розовым христианином" (по выражению Константина Леонтьева о Достоевском), наследником "великой русской гуманистической литературы", оторвавшейся и от Церкви, и от государства. Не будем забывать - он поддержал Ельцина в 1991 году и промолчал в 1993-м.
В последние годы своей жизни он это понял. Понял еще до самого физического распада, когда писал "Как нам обустроить Россию". Понял и не мог это принять. И потому признавал - да, неприемлема для нас западная демократия, да, вместе с коммунизмом рухнула и страна... Но продолжал - давайте тогда хоть в каких-то пределах устроимся, а вместо парламентарной демократии введем прямую, как в швейцарских кантонах. Но ведь при этом признавал, что объединение должно быть в пределах Великороссии, Украины, Белоруссии и Казахстана - а это далеко не кантон.
Беловежские соглашения были фактически составлены по лекалам Солженицына. Так что место ему в рядах "отцов-основателей" нынешнего геополитического расклада обезпечено.
Вместо того чтобы, подобно Владимиру Максимову, который перед смертью открыто сказал, что если бы он знал, что произойдет, не написал бы ни одной строки, Александр Солженицын, словно "размахивая кулаками после драки", пытается хотя бы "сказать всю правду". Всегда ведь призывал жить не по лжи. Он пишет двухтомное исследование о русско-еврейских противостояниях, к числу которых относит теперь и революцию. Но ведь русская правая эмиграция, первой волны особенно, в вину ему особенно раньше и ставила игнорирование этой проблемы. Историю "еврейского вопроса" в России он ведет исключительно с присоединения западных земель в XVIII веке. А Хазарский каганат? А изгнание ростовщиков из Киева? А "новгородско-московская ересь"? Как ни странно, считая себя православным христианином, не говорит он ничего о религиозных корнях этих противостояний, равно как и том, что развязка их также возможна лишь на религиозных путях.
Возвращаясь к Ленину и русскому "советизму", - а он был вопреки "Письму к вождям" все же именно русским, особенно после Великой Отечественной войны, - приходится говорить, что как раз "вождь пролетариата" носил в себе кроме гуманистического морализма интеллигента еще и нечто иное. Жан Парвулеско в своей статье "Метаисторический смысл уничтожения последних Романовых" указывает на "пророчески прогреваемую опухоль" являющегося на стене изображения "китайца" из романа Андрея Белого "Петербург" и прямо говорит, что Андрей Белый увидел на этой стене явленный образ Ленина. Этот образ, согласно Парвулеско, "пророчески прогреваемая опухоль монгольского кошмара, безпрерывно преследующего глубинное русское безсознательное", "образ грядущей коммунистической революции на двух уровнях - русском и планетарном". Для европейца Парвулеско это - "могучая настойчивость и слепое постоянство в достижении цели, неутолимая жажда крови и разрушения, кажущаяся нечеловеческой несокрушимость на гребне несущего таинственно предопределенного порыва, нечеловеческая массовая организация".
еняя знак "минус" на "плюс", мы в точности получаем картину революции, которую рисовали евразийцы и первые национал-большевики (прежде всего Николай Устрялов). И в самом Ленине соединились обе стихии - стихия русского моралистического сектантства и стихия "народного ордынского безсознательного". Так вот, это народное ордынское безсознательное и не принял в Ленине -и Советском Союзе - Александр Солженицын, ошибочно называя это "коммунизмом", поскольку сам по себе коммунизм действительно явление чисто западное - о чем, кстати, писал и Маркс - и последний российский коммунист был
убит в 1940 году ледорубом. Убит уже по приказу Сталина - и голосу "народного безсознательного".
Почему не принял? Выскажем догадку. Потому что всю первую, самую все равно яркую часть жизни прожил под обаянием ленинской революции. И "Красное колесо", как сам и признавался, думал вначале писать как гимн ленинской революции и обличение "сталинских искажений". Как некий вариант "Братской ГЭС" Евтушенко, только с большею, конечно, художественною силой. Потому что был одним из последних, если не последним, гуманистов, не принимавших в конечном счете "торжественно-безчеловечной", иррациональной стихии многотысячелетнего "народного безсознательного", создавшего империю, подчинившую себе пол-Европы и пол-Азии, создавшую "русский космос" и ненавистную Александру Солженицыну "нашу атомную бомбу". Которая до сих пор еще как-то сдерживает планетарную сверхдержаву, в свое время давшую писателю приют. Сегодня делается все, чтобы не стало и этого. Но мысли "Письма к вождям" осуществлены не будут. Потому что без "нашей атомной бомбы" не будет и русских.
Впрочем, об одной - безусловной - заслуге Александра Исаевича Солженицына перед Отечеством иногда забывают. Речь идет о знаменитом "Письме к Синоду", которое, без сомнения, - написанное незадолго до Поместного собора 1971 года, - повлияло на его решения. Писатель открыто заговорил о старообрядчестве: книги, по которым молились наши предки, прокляты, и Русская православная церковь отсекла себя от собственных корней. И надо сказать, что патриарх Пимен в отличие от "вождей Советского Союза" слова Солженицына услышал. Никто на Поместном соборе, конечно, вслух его имени не назвал, но так или иначе клятвы Собора 1666 - 1667 годов были сняты, хотя вторую часть послания - о принесении публичного покаяния перед старообрядцами - что они до сих пор кладут в основание будущего примирения - проигнорировали. Вскоре и Зарубежная церковь сделала то же самое, причем полностью - с принесением такого покаяния, и теперь в Зарубежной церкви есть единоверческий епископ. После объединения Русской православной церкви с "зарубежниками" можно считать, что и у РПЦ есть. Но не поздно ли это все вообще?
Но при этом Александр Исаевич в своих умозаключениях дальше не пошел: он все же не сумел понять, что революция и коммунизм были не только просто следствием раскола XVII века, но еще и тайной местью народной стихии за утрату своей древней веры и беспрерывные преследования. И потому бессознательное старообрядчество, помноженное на "железный марш" ордынства, легло в основание русского советизма - большевизма - в отличие от марксистского коммунизма. Хотя подсказка была: знаменитый вопрос в фильме "Чапаев" - "Ты за кого, Василий Иванович, за большевиков или за коммунистов?". Но смотреть советское кино Солженицын отказывался заранее, не видя в нем ничего, кроме агитпропа.
Почему русские крестьяне, а вовсе не евреи-комиссары сами рушили храмы, срывали с колоколен кресты, охотно учили "научный атеизм"? Потому что был раскол. Потому что их прапрадеды горели в срубах, а прадедов насильственно причащали под надзором полицмейстера. Сами эти колхозники уже, конечно, никакими староверами не были, но есть память крови. И это только все в первом приближении. В XVII веке, до раскола даже, еще гусляров убивали...
В "Красном колесе" и отчасти в "Архипелаге ГУЛАГ" писателю удалось прикоснуться к стихии. Но, оплакивая жертв этой стихии, он в отличие от Пушкина в "Медном всаднике" или Шолохова в "Тихом Доне" не взошел на уровень признания двух правд - правды стихии и правды жертвы. И выбрал третье - заокеанскую "христианскую империю" без императора и Церкви. Империю, единственным упреком которой в 1970-е годы была с его стороны тогдашняя (при Ричарде Никсоне особенно) "мягкость" - еще не созрели условия, не все было готово для "гуманитарных" бомбардировок - к его собственной Родине, которую он все-таки любил.
За самовитое русское слово, за то, что не об абстрактных "общечеловеках" заговорил, а о русских, когда само это слово еще под запретом было, все-таки многое можно ему простить.
И если еще будут в школах преподавать русскую литературу, Солженицын в ее курсе обязательно будет. Причем при любом режиме. Это уж точно.
New publications: |
Popular with readers: |
News from other countries: |
![]() |
Editorial Contacts |
About · News · For Advertisers |
Digital Library of Ukraine ® All rights reserved.
2009-2026, ELIBRARY.COM.UA is a part of Libmonster, international library network (open map) Keeping the heritage of Ukraine |
US-Great Britain
Sweden
Serbia
Russia
Belarus
Ukraine
Kazakhstan
Moldova
Tajikistan
Estonia
Russia-2
Belarus-2