Эти слова, произнесенные в толпе горожан или деревенских жителей феодальной Руси, вызывали немедленную реакцию: все, кто их слышал, разбегались в стороны, объятые страхом и ужасом. Тот же, кто их произносил, то есть истец, а за ним и ответчики следовали в приказ, воеводскую избу, а то и в застенок, сопровождаемые подьячими и вооруженной охраной. А там начинались допросы и пытки обвиняемых, пускались в дело батоги и огонь, кнут и дыба. Беспощадные судьи делали все, чтобы добиться выяснения истины - "злого умысла" против государя и властей. Процессы по "слову и делу государеву" наложили характернейший отпечаток на тогдашнюю внутриполитическую жизнь.
Интересно проследить организацию политического сыска в России на протяжении ряда столетий. По мере усиления народной борьбы развивался государственный аппарат царской России, росло влияние его карательных органов, совершенствовались методы борьбы с различными проявлениями народного недовольства* Выступления против власть имущих, богатых людей начинаются на Руси с появлением классов. Об этом свидетельствуют крупные восстания еще в Киевской Руси. Князь, его бояре, дружинники, а в городах и селах - посадники и волостели жестоко подавляли народные выступления. Вместе с тем следует отметить, что в "Русской Правде", правовые нормы которой действовали вплоть до XIV и даже XV в., по существу, не было понятия "политического преступления" как разновидности преступления уголовного. В судебниках 1497 и 1550 гг. политическим преступлениям уделяется уже больше внимания. Если раньше гражданский и уголовный процессы не были разделены (все дела рассматривались одними и теми же судьями), то теперь уголовный суд был отделен от гражданского. Если в древности любой суд являлся, по существу, состязанием самих тяжущихся сторон, то теперь суд по политическим делам стал инквизиционным: это был жестокий "розыск", "сыск", проводившийся самими судьями (гражданский процесс остался состязательным). Суд ставил своей целью не только обогащение казны или возмездие, но нечто большее - устрашение; он стал официально санкционированным орудием классового террора. Не только действия против властей, но даже подобный умысел жестоко карался законом.
Помимо самого царя и боярской думы, политическими делами занимаются различные приказы: Разбойный (под "разбоями" в старину часто подразумевали именно антифеодальные выступления), Земский (нечто вроде позднейших министерств внутренних дел или полиции). Поскольку в средневековой Руси четкое разделение функций между многочисленными приказами отсутствовало, то в разное время к разбору политических дел имели отношение и другие приказы: Разрядный (приблизительно соответствовал позднейшим военному министерству и генштабу), Челобитный (разбирал важнейшие челобитные на "царское имя"), судные (Московский, Владимирский), Казанского дворца (управлял землями Поволжья), Сибирский (управлял Сибирью) и другие. В XVII в. появляются и исчезают сыскные приказы, создаваемые в случае необходимости для сыска по отдельным политическим преступлениям, для выяснения вины участников ряда восстаний этого "бунташного" столетия.
По мере укрепления Русского государства в XVI - XVII вв. усиливалась и классовая борьба. Народным выступлениям в этот период была противопоставлена мощная карательная система. Соборное уложение 1649 г., этот "кодекс законов" тогдашней России, уже детально разрабатывает вопросы о видах политических преступлений и наказаниях. Вся его вторая глава касается политических преступлений: оскорбление, "царского величества" делом, организация заговоров и бунтов ("кто хочет Московским, государством завладеть и государем быть, начнет рать сбирать и с недруги ссылаться"). Эти и другие преступления карались смертной казнью. В Уложении не определены наказания за "слова" против царя, однако на практике существовала целая шкала таких наказаний. Дьяк Г. Котошихин свидетельствует, что за оскорбление "царского величества" словом (за "поносные слова") "бьют кнутом, вырезывают язык". Процессы по "слову и делу" пополняют этот и без того страшный перечень новыми названиями наказаний - батоги, палки, различные членовредительства (отрубание ног, рук и т. д.). Так власти устрашали народ при малейших проявлениях недовольства и протеста. Эти наказания применялись не только после принятия Уложения, но и задолго до него - при подавлении восстаний и во время процессов по "слову и делу государеву". Уложение, собственно говоря, лишь закрепило то, что уже давно существовало в повседневной жизни.
Выражения "слово и дело", "государево слово", "государево дело", "государево, слово и дело" появились в начале XVII века. Первые процессы по "слову и делу", известные нам, относятся к началу царствования Михаила Федоровича Романова. Но вполне можно предположить, что они существовали и раньше, возможно, в самом начале столетия. Еще при царе Борисе Годунове процветали доносы, "изветы", поощряемые властями. Сам термин "слово и дело государево" предполагал, что тот, кто произносит его, знает что-то важное о замыслах на "государево здоровье", царскую "честь", о подготовке "бунта".
Процесс по "слову и делу" начинался обычно "изветом" - устным или письменным. Изветчик кричал, что он знает "слово и дело", или сообщал об этом "великом деле" представителям местных властей - воеводам, дьякам. Последние обязаны были допросить о содержании "слова и дела" изветчика, а затем по его указанию ответчиков, то есть лиц, совершивших то или иное преступление. В случае необходимости применялись пытки. После выяснения всех обстоятельств дела и вины воеводы писали о нем в соответствующий приказ; это зависело от того, кому подчинялся город или уезд, в котором случилось происшествие, или в чьем ведении находились истцы и ответчики. Например, южные города ведались в Разрядном приказе, в который воеводы и посылали допросы, записанные на столбцах.
Нередко изветчики отказывались отвечать воеводам: они-де скажут о "слове и деле" на Москве, самому государю. Чаще всего Московский приказ предписывал воеводам самим довести дело до конца и допросить снова изветчика, который под угрозой пыток или под пыткой должен был открыть свой секрет воеводе, иногда с глазу на глаз. Исходя из существа дела, московские власти выносили окончательный приговор, который и приводился местными властями в исполнение. Изветчиков обычно сразу же сажали в тюрьму до выяснения обстоятельств дела, до допросов ответчиков и свидетелей. Нередко это тянулось месяцами, а то и годами. Изветчики стояли на своем, отказываясь отвечать воеводам. В этом случае их направляли в Москву, где производился окончательный розыск и выносился приговор.
Относительно "слова и дела" действовало неукоснительное правило: непременно сообщать в Москву о высказываниях или действиях против царской особы, властей; лицам, нарушившим это правило, грозило наказание вплоть до смертной казни "безо всякия пощады". Интересно отметить, что в 1630 г. псковский воевода, знаменитый князь Д. М. Пожарский пережил немалые неприятности в связи с тем, что его обвинили в стремлении замять одно "государево дело".
Содержание процессов было самым разнообразным. Нередко "тюремные сидельцы", посаженные за различные, в том числе и уголовные, преступления, кричали "слово и дело" для того, чтобы освободиться хотя бы на время от лишений, голода и пыток, а то и оттянуть тот момент, когда палач занесет свой топор над головой преступника. Немало было случаев, когда "слово и дело" кричали пьяные, "вне ума своего" люди, хватившие лишнего в царском кабаке. Проспавшись, они с удивлением
обнаруживали себя в застенке, где их ждали батоги и кнут за пьяную болтовню. Нередко мелькают процессы по обвинению в колдовстве, в составлении отравных "зелий".
Самые значительные процессы по "слову и делу" связаны с политическими обвинениями, с умыслами против представителей власти, оскорблениями царской "чести", выражавшимися в произнесении "непригожих", "неистовых" слов. Это свидетельствовало о недовольстве крестьян и горожан, холопов и мелких служителей своим положением, их протесте против несправедливости и угнетения, принимавшем различные формы - от "непригожих слов" по адресу государя и его семейства до открытых восстаний.
Нередко власти пытались предупредить и пресечь различные происшествия на улицах и в "кружалах" (кабаках) для охраны спокойствия, но и эта деятельность носила классовый характер. За один и тот же проступок дворянин и простолюдин карались по-разному: там, где первый отделывался простым допросом, второй получал вдобавок десятки ударов батогами или кнутом. Розыск же по политическим преступлениям носил характер откровенного классового террора дворянского государства в отношении зависимых, "подлых" людей. Правда, в руки судей попадали иногда дворяне и бояре; которые подчас платились своими головами за резкие высказывания или заговоры против царя (например, А. Ф. Соковнин и И. Е. Цыклер в 1697 году). Но подавляющая масса процессов говорит о других "бунтовщиках" и вольнодумцах Древней Руси - о "черных людях". Кроме того, во время розысков судьи, как правило, в отношении своих собратьев по классу - дворян неохотно и лишь в крайних случаях прибегали к пыткам, стремясь в основном "пыткою постращать, а не пытать"; когда же в их руки попадали простолюдины, они предпочитали чаще всего начинать с "пристрастия".
Среди наиболее ранних дел по "слову и делу" (начало царствования Михаила Федоровича) некоторые связаны с высказываниями о "царе Димитрии". Народ, переживший в начале XVII в. не только ужасы "литовского разоренья", но испытавший надежды и разочарования в связи с Крестьянской войной и появлением двух самозванцев, еще не освободился от иллюзий, что появится "хороший царь" Димитрий; он не хотел верить в гибель Димитрия и надеялся, что последний еще придет и все устроит по "правде", В начале января 1614 г. в Белгороде у попа Ивана из церкви Богоявления собралась компания. Сын боярский Иван Забусов в разговоре сказал о новом царе Михаиле Романове: "Да еподи де здоров был... на многия лета". В ответ ему отставной "вож" (проводник, вожатый) Семен Телятников возразил: "Нет де, здоров бы де был царь Димитрий" (подразумевался "тушинский вор", то есть Лжедимитрий II). Белгородский воевода В. Татищев и его помощники, получив извет Забусова, допросили свидетелей, других гостей того же попа Ивана, и "у пытки" самого Телятникова. Все свидетели подтвердили правоту сына боярского. Обвиняемый отговаривался тем, что "в те поры был пьян и того не упомнит, что про царя Димитрия бредил с хмелю". Его вместе с допросами отослали в Москву, а имущество "запечатали" до государева указа.
Желал здоровья "Димитрию Ивановичу всеа Руси" и новосильский пушкарь Андрей Дубенец (1624 г.); в таком же "величаньи" обвинялись крестьянин деревни Кривцовой, Комарицкой волости (ее жители активно участвовали, в Крестьянской войне начала XVII в.), Игнат Шептун (1625т:), крестьяне Коломенского, Муромского и других уездов.
"Царизм" крестьян проявлялся не только в вере в царевича или царя Димитрия, но и в их собственном стремлении к самозванству. Так, в 1626 г. крестьянин села Серебряного, Мешовского уезда, Григорий Бурдыкин был обвинен сыном боярским Ермолой Лабодинским в произнесении слов: "Как де бы я был в Серпейском уезде в деревне Мишневой, и я де был царь в те поры". В следующем году некий Богдан Резанов в Белгороде, "пьючи на кабаке, говорил непригожее слово и называл себя царевым сыном, а какого царя сыном, и того именно не выговорил". Его пытали ("было ему 45 ударов и огнем сжен") и отослали в Москву. В 1629 г, в Калуге тюремный сиделец, холоп Савва Васильев, побранившись с собратом по несчастью и тоже холопом Иваном Андреевым, начал ему говорить: "сижу де я топерва в темнице в бедности, а как выйду из тюрьмы, и я де буду над вами, мужики, царь". В 1638 г. епифанский кабацкий откупщик Иван Перфильев обвинялся в том, что на вопрос стрельца В. Евсеева: "Чей де ты, Иван, брат?" - ответил: "брат де государев". Следует отме-
тить, что в отличие от крестьян откупщик не подвергся никакому наказанию. В 1650 г. поп Федор из Олешни хвастался, что он "родом царского колена, а патриарх де ему... близкий свой". Несмотря на уверения в невиновности, попа по указу царя велено было "бить шелепами, и посадить на цепь на неделю, и велеть сеять муку".
Ряд лиц обвинялся в разговорах о "смутном времени", то есть событиях Крестьянской войны начала XVII в., оставивших неизгладимый след в сознании русских людей. Нередко доведенные до отчаянного положения холопы заводили "слово и дело государево" на своих господ, чтобы освободиться от своего рабского состояния. Часто тот или иной крестьянин или посадский человек, "напився пьян", говорил "непригожие", "неподобные", "неистовые" слова о членах царского семейства. Доставалось царям Михаилу Федоровичу, его преемникам Алексею Михайловичу и Петру I, патриарху Филарету, царицам и царевнам. В 1616 г. московский "мужик Федька" однажды кричал: "Нам де и государь стал пуще Лисовского (один из польских военачальников, разорявших в начале XVII в. Русскую землю. - В. М. ), и Лисовский де мне головы такие снял, как государь". Станичный "вож" из Верхоценской волости Б. Полатов "лаял царя Василия (В. Шуйского. - В. М. ) и, - добавляет воевода в отписке, - про тебя, государь (то есть о Михаиле Федоровиче Романове. - В. М .), говорил также неподобное слово". В 1622 г. в Переяславле один поместный казак на пирушке сказал: "Я де государю горло перережу!"
Любопытная сценка разыгралась в 1632 г. в Михайлове. Стрелецкий десятник Иван Распопин арестовывал стрельца Петра Рязанцева. Последний жалуется на десятника в челобитной: "И почел де меня вязать и лаять всякою неподобною лаею. И яз де ему стал говорить: "За что меня лаешь? Яз де буду на тебя государю бить челом!" И тот де Ивашко Распопин показал мне перст (кукиш. - В. М. ) и молвил мне: "Вот де тебе и с государем!" Это уже рассматривалось как оскорбление царской чести, так же, как, например, и выходка шуйского попа Тавлея, который в сердцах на не угодивших ему посадских людей, написавших какую-то челобитную в Москву, их "лаял матерны и с челобитною и тое их челобитную бросил по столу, а в той де челобитной нас, великого государя, имя написано".
Когда Алексей Михайлович был еще царевичем, распространялись слухи о том, что он "подмененный". За подобные разговоры люди расплачивались пытками в приказах и воеводских избах.
Во время царствования Алексея Михайловича порядок следствия по "слову и делу" и состав "преступлений" оставались прежними. Приведем несколько примеров, В 1650 г. Григорий Трясисоломин из Пскова "говорил про царицу нашу и великую княгиню Марию Ильиничну непристойные речи и с пыток в том винился"; ему вырезали язык и выслали в Великий Новгород. В том же городе через 18 лет пушкарь Ульян Гаврилов "великого государя... и святейшего патриарха Иоасафа называл ворами", будто веруют они не в Христа, а в антихриста (ясно чувствуется связь этого высказывания с делом патриарха Никона). В 1670 г. в Москве власти обнаружили "подметное письмо", где содержалось известие о "непригожих речах" кузнеца Василия, служки Иванова и холопа знаменитого А. С. Матвеева Кирилла, которые якобы говорили, что "девка Матвеева (имеется в виду его воспитанница Наталья Кирилловна Нарышкина, ставшая позднее второй женой Алексея Михайловича. - В. М. ) имана на верх, но ей царицею не бывать". Этим делом, принявшим довольно запутанный характер, занимались и царь и ряд бояр. В конце концов Алексей Михайлович "пожаловал освободить" обвиняемых, не желая, видимо, омрачать своего свадебного настроения.
В конце XVII в. в России было создано центральное учреждение, в единоличное ведение которого попадали все процессы по "слову и делу", - Преображенский приказ во главе с любимцем Петра I князем-кесарем Федором Юрьевичем Ромодановским. Но о Преображенских застенках должен быть особый разговор.
В. И. Марьин.
New publications: |
Popular with readers: |
News from other countries: |
![]() |
Editorial Contacts |
About · News · For Advertisers |
Digital Library of Ukraine ® All rights reserved.
2009-2026, ELIBRARY.COM.UA is a part of Libmonster, international library network (open map) Keeping the heritage of Ukraine |
US-Great Britain
Sweden
Serbia
Russia
Belarus
Ukraine
Kazakhstan
Moldova
Tajikistan
Estonia
Russia-2
Belarus-2