Автор: Фарида Шахид
Фарида Шахид, социолог, работает в Ширкат Гахе - Центре женских ресурсов в Пакистане и координирует его программу по правоведению и статусу женщин. Программа сводит вместе исследования и адвокатуру, кампании за права человека и легальную помощь, публикации и внешнюю программу, сконцентрированную на развитии правового сознания. Она также входит в число координаторов "Женщины, живущие по мусульманским законам", международной системы информации, солидарности и поддержки.
Мусульманский мир в контексте
Уже стало довольно модным говорить о жизни в глобальной деревне. Само это выражение обычно используется для того, чтобы отобразить связи, ныне охватившие весь мир, схожести проблем, с которыми сталкиваются населяющие его различные народы, и, отсюда, нашу способность общаться друг с другом. С одной стороны, данное выражение воплощает в себе чувство коллективной ответственности. С другой - оно более прагматично описывает интеграцию мировой экономики в некую глобальную систему, которая при внимательном взгляде действительно похожа на деревню, особенно если иметь в виду те страны, которые находятся на Юге, и которые автор знает лучше всего.
Как и большинство деревень, эту систему характеризуют глубокие социальные неустройства между мужчинами и женщинами, различными кастами, этническими группами (в глобальной деревне, государствах и группах субгосударств); наличие принимающих решение элит и тех, кто лишен власти и влияния. Также довольно часто через выделение неравенства в доступе к ресурсам, информации и власти описываются и демократические нормы. К тому же сама манера, с которой употребляют термин "глобальная деревня", явно содержит в себе - пусть и не сформулированный - призыв к людям отбросить свои "заскорузлые" идентичности и стать гражданами мира.
В действительности наша глобальная деревня все сильнее разрывается яростными конфликтами, напрямую связанными с проблемами и суждениями об идентичности на государственном и субгосударственном уровнях, которые самым жесточайшим образом проявились в бывшей Югославии и Руанде. В то время как политика идентичности больше всего связана с этносом, при определенных условиях ошибочные границы этносов были определены по религиозным границам таким образом, что этнос и религия слились воедино. В Шри Ланке, например, различающиеся этнически мусульманские жители рассматриваются ныне, да и сами себя так воспринимают, как отдельная этническая группа (Ismail, 1995). Вполне понятно, что граждане мира абсолютно не расположены к тому, чтобы позволять малым сообществам заниматься своей коллективной идентичностью. По другим причинам, мир, вероятно, является слишком громадным и безликим организмом, чтобы давать возможность какому-то индивиду общаться с ним точно так же, как он это практикует в малом сообществе, которое разрешает иметь прямое личное
стр. 75
взаимодействие и идентификацию с его членами. Да и в целом люди отнюдь не воспринимают сам мир как недифференцированную массу индивидов.
В последние 10-15 лет основательно возросла периодичность, с которой обращались ко мне с просьбой высказаться о теме "женское движение в мусульманском мире" или подробно изложить суть "положения и статуса мусульманской женщины". Учитывая мое сотрудничество с системой "женщины, живущие по мусульманским законам", такие просьбы вполне понятны. Тем не менее они все же вызывают во мне чувство какой-то неловкости, отчасти потому, что для должного анализа столь объемной темы требуются глубокие и обширные знания, которыми я не смею утверждать, что обладаю, а отчасти также потому, что сама формулировка подобных просьб имплицитно слишком детерминирует роль ислама в жизни женщин, затеняя тем самым целый комплекс проблем. Сам же постулат об однополярной сопряженности между религией и женщинами в мусульманском мире проявляется даже еще ярче в таких заголовках, как "Беженцы в исламских обществах", "Контроль рождаемости в мусульманском мире" и "Ислам, женщины и развитие". Такие заголовки полагают, что в делах, касающихся женщин (будь то вопрос здравоохранения, занятости, защиты в критические моменты или какие-то иные проблемы), заранее подразумеваемое качественное различие, типа присутствия или отсутствия ислама, автоматически размежевывает женщин в мусульманских сообществах от других (спорное употребление термина "мусульманский мир" анализируется ниже). Они полагаются на универсальность и единообразие, которых просто не существует, и, более того, подразумевают, что каким-то образом мусульманам удается жить в мире, для которого характерна только религиозная идентичность, который исключает всех немусульман и по существу отделен от любых других социально-политических или культурно взаимосвязанных влияний, таких как структура власти, технологическая революция и культурное потребление.
Хотя ссылки на женское движение в определенной стране или регионе подвержены подобному же риску сильного упрощения, они все-таки обладают преимуществом больше рассуждать о географической местности, чем о предвзятой посылке о вере -и поэтому не ограничиваются однополярной или заранее детерминированной сопряженностью. Более того, я не припомню, чтобы когда-либо слышала ссылки на женское движение в христианском, индуистском, буддийском или атеистическом мирах, даже если религия и становится темой, к которой обращаются женские активистки и ученые, интересующиеся эволюцией рода и культуры'. Соответственно когда ссылка относится к "женщинам мусульманского мира", я не могу сдержаться и не задаться вопросом, а какие женщины и в каком мире все-таки имеются в виду? Это что: Чечня или Фиджи, Южная Африка или Турция, Индонезия или Ливан, Индия или Соединенные Штаты? Сам перечень довольно обширный и сложный.
Примерно 1,2 млрд. человек, формирующих "мусульманский мир", разделены классовыми и социальными структурами, политическими системами, культурами, этническими и расовыми идентичностями, естественными, технологическими и экономическими ресурсами и особыми историческими судьбами, если говорить только лишь о самых очевидных разграничительных линиях. Женщины в этом "мире", охватывающем практически все континенты, сами по себе не являются ни одномерными общностями, определяемыми исключительно по своему полу и своей религиозной принадлежности, ни бессловесными и пассивными жертвами. Наоборот, как и женщины всюду, женщины в мусульманских сообществах предстают "полностью оперившимися партнерами, обладающими целым букетом противоречий, вызванных их классовыми, расовыми и этническими положениями, равно как и родом" (Каndiyoti, 1994, р. 8). В сочетании с личными влияниями такие противоречия детерминируют многие их личные и политические выборы, включая саму степень значимости, которую каждая женщина отводит религии в своей личной, социальной и политической жизни.
Точно так же изначальные компоненты патриархальности в мусульманском обществе
стр. 76
не отличаются от тех, что существуют где бы то ни было, и женское подчинение проходит по нескольким уровням: непосредственно в структурах семьи и родства, в проектах государственного строительства, а также на уровне разработки международной политики. Само подчинение находится на виду, причем независимо от того, играет религия какую-то роль или нет, ибо политика сродни программам структурных преобразований, которые, несомненно, религиозно нейтральны, но тем не менее оказывают и родовое воздействие, будь то в мусульманском мире или где бы то ни было. Эти структуры и проблемы, которые они поднимают, связывают женщин (и мужчин) в мусульманском мире с борьбой за права человека для женщин и с повесткой дня прав человека.
Если термин "женское движение" означает соотносительность с определенным единым организмом, тогда невозможно говорить о каком-то женском движении в мусульманском мире. Изменяясь под воздействием сложного сплетения факторов, женские ответы на свои местные условия и их стратегия выживания в мусульманском мире столь же различны, как и их реалии. Их стратегия простирается от теологических истолкований до радикального отказа от религии, от индивидуальной стратегии собственного суждения и жизненного пути до вооруженной борьбы. Одни предпочитают классовую борьбу, другие - этнические общности, а третьи - сохранение статус-кво. Многие подключаются к более весомому глобальному женскому движению, объединяющему множество потоков и тенденций; другие же от такой интеграции отказываются. На самом деле, если именно так понимать упомянутые многообразия, тогда они подводят к вопросу о том, а есть ли вообще смысл употреблять термин типа "мусульманский мир", который определяет столь аморфную, расколотую, меняющуюся совокупность индивидов и обществ, нередко конфликтующих друг с другом.
Все же, хотя и верно то, что патриархальные структуры и сопутствующие им дискриминационные проявления сходны внутри и вне мусульманского мира, в некоторой степени точно так же верно и то, что религия оказывается своеобразной характерной чертой в людском самоопределении и культуре, она на самом деле влияет на контуры женских судеб и масштаб их самооценки. Для людей ислам в значительной части мусульманского мира являет собой повседневную реальность. Он оказывается составной частью того, как они самоопределяются в качестве соответствующего общества, откуда вытекает, что в наибольшей степени культурная формулировка патриархальности выражается (и подтверждается) опорой на ислам даже в том случае, когда в различных обществах и сам ислам может восприниматься по-разному. Подходы и деяния последователей ислама разнятся как по этнической и классовой идентичности, так и по сектантству. Более того, в каждом обществе ислам несет на себе явный отпечаток региональной культуры и традиций, которые либо предшествуют ему, либо соответствующим образом впитали его в себя. При этом важно подчеркнуть, что, хотя ислам, без сомнения, на самом деле по-разному реагирует на формы угнетения и сопротивления, действует он, соответственно, различными способами в разных обществах и всегда во взаимосвязи с другими конкретными факторами.
Есть еще два других существенных момента, которые надо иметь в виду при анализе проблем женщин, идентичности и мусульманского мира. Во-первых, почти без исключения общества, формирующие "мусульманский мир", разделяют общую историю колонизации или преобладающего господства и контроля. В большинстве своем они стали нациями-государствами, не пройдя исторической эволюции нации, и все они должны преодолевать возникающие в ходе государственного строительства вызовы, отягощенные смещением местных социально-экономических структур и культурных систем. Стремясь интегрировать граждан государства, политические элиты (сами часто этнически и религиозно обособленные) тщательно отобрали "из безграничного числа возможных культурных идентичностей одну единственную... в качестве политической идентичности, которая предоставляет наибольший шанс добиться политического
стр. 77
успеха..." (Taylor, Yapps, 1979). И вот когда такие государства стали проводить политику, которая вместо содействия демократическому правлению и равенству благ и возможностей для бедствующих регионов и жителей государства еще больше усугубила неравенство регионов, городских и сельских районов и дискриминировала отдельные группы, то те, кто оказался у власти, попытались установить свой собственный контроль для того, чтобы подавить оппозицию, а те, кто оказался в оппозиции, через обращение к религиозной, региональной или этнической идентичности попытались мобилизовать народ для того, чтобы добиться государственного контроля или привилегий.
Во-вторых, в условиях нового мирового порядка основы политики, как правило, оказываются оторванными от определения самой природы государства и соответствующих социально-экономических и политических систем, что усложняет разработку наилучшего решения в рамках существующей системы. А это усиливает тенденцию выдвигать скорее всего требования на основе идентичности, чем четко сформулированной повестки дня, излагающей экономические и социальные программы. Формулировка требований на основе идентичности ведет ко все более и более жестко определяемым порогам исключительности, которая демаркирует границы между собой и теми, кого потом стали определять как иных, а эти сами иные стали все больше и больше восприниматься как враждебные.
Для женщин, которые часто оказываются хранительницами культуры, проблема идентичности имеет решающее значение. В одно и то же время женское представительство бросает вызов и подвергается испытанию через культурные и политические проблемы идентичности/идентичностей. Как формируется идентичность, кто ее определяет, как определения рода сочетаются с определениями общества и коллективной и индивидуальной сущности, каково взаимодействие между определениями на локальном, региональном и международном уровнях - эти факторы имеют непосредственное значение для женщин, стремящихся пересмотреть параметры своих судеб. Движущие силы, которые делают упор на определения сущности, рода и общности, проявляются повсюду, ибо каждое общество обязано иметь дело с тремя бесспорными и неизбежными истинами: рождением, жизнью и реальностью двух полов(2). Соответственно родовые определения составляют неотъемлемую часть всех культур и как таковые становятся существенными ингредиентами коллективной идентичности любой группы. Все же, когда женщины стремятся расширить свое пространство как женщины, отвергая и пересматривая те роли, которые до этого были им отведены, то по сути они бросают вызов большему, чем просто контурам собственных судеб. Если культура является выражением культурной идентичности и если все общества должны обращаться к проблеме рода, тогда пересмотр определений рода автоматически ведет к необходимости проводить в более широком плане усовершенствования культуры и соответствующего общества независимо от того, находится данное общество в состоянии роста или упадка, древнее оно или современное, атеистическое или религиозное, мусульманское или немусульманское.
Создание системы
Именно в контексте идентичности как контроля и идентичности как автономно определяемого самовыражения и была создана организация "Женщины, живущие по мусульманским законам" (УЛАМЛ). Это международная система, которая включается в глобальную борьбу за женское представительство. В то же время она обращается и к проблеме "мусульманского мира", стремясь выявить различия и выделить противоречия, которые сам термин затушевывает, а также создать в его рамках движущие силы контроля. Данная система стремится разработать механизм взаимной поддержки среди женщин, борющихся за расширение своего пространства и пересмотр своих судеб, одновременно признавая при этом множество обстоятельств, с которыми женщинам приходится сталкиваться и которые влияют на их
стр. 79
личную и политическую стратегию преобразования.
Упор на создание системы УЛАМЛ свидетельствует о понимании того, что проблемы женского представительства и вызовы, которые женщины бросают патриархальному контролю, переплетаются с задачами коллективной идентичности, равно как и с созидательной или разрушительной напряженностью, которая может существовать между отдельными женщинами (и мужчинами) и их общиной. В этом плане данная система тесно взаимодействует с другими системами и группировками женщин по всему миру, включая те, которые ставят перед собой сходные задачи, возникающие из-за становления новых фундаментализмов религии, язычества и тоталитарных режимов (они охватывают такие движения, как "Женщины против фундаментализма", "Католики за свободный выбор", "Коммунальный бой"), равно как и многочисленные программы и открытые действия вокруг проблем законодательства, обычного права и развития, скажем, такие как "Женщины и законодательство" в Программе Юга Африки.
То, что сама система в целом, несмотря на довольно тяжеловесное название, сформулированное для передачи специфического понятия, тоже весьма часто воспринимается в искаженном - да и неточном -виде как некая система "мусульманских женщин" или такая, которая занимается "исламским законодательством", оказывается симптоматичным в самой переоценке роли ислама и в подчеркивании сложной природы его центральной темы, которая должна бросать вызов мифу единого мусульманского мира, в котором превалирует единственное "исламское" законодательство. Исходя из ее названия и деятельности, основное внимание должно уделяться самим женщинам и условиям их существования, а не специфической политико- религиозной оптации, которой они могут придерживаться. Не все женщины, находящиеся под воздействием мусульманских законов, являются мусульманками. Многие немусульманские женщины независимо от их религиозной принадлежности оказываются под воздействием законов, превалирующих в стране с мусульманским большинством, другие же подпадают под мусульманские законы, которые применяются к ним из-за замужества или их детей, а некоторые могут вообще себя не идентифицировать как мусульманки, предпочитая иные признаки политической или личной идентификации. Женщины, объединенные в рамках УЛАМЛ, живут в странах, где ислам является государственной религией, и в мусульманских религиозных общинах, которые управляются особыми религиозными законами; живут они и в секулярных государствах, где быстрое расширение политического присутствия ислама усиленно побуждает к выдвижению требования о религиозном законодательстве, а также в мигрантских мусульманских религиозных общинах в Европе, обеих Америках и Австралии.
Данная система была сформирована в результате массовых кампаний по пропаганде прав человека, которые и привели к созданию УЛАМЛ, а также благодаря практике женщин (равно как и мужчин), которые участвуют в ее деятельности. Непосредственный катализатор возник в 1984 г. в ходе ряда несвязанных между собой событий в различных частях мира, которые затрагивали права женщин, законодательство и мусульманские религиозные общины. Так, в Алжире три женщины были брошены в тюрьму без всякого суда за то, что обсуждали с другими женщинами положения новой серии законов о правах личности, которые должны были жестко урезать права женщин. В Индии мусульманская женщина обжаловала существующие законы о правах личности в Верховном суде, как нарушающие конституционные права женщин как граждан. В Абу-Даби одна беременная шриланкийская женщина подверглась суду и была признана виновной в адюльтере и приговорена к смерти через побитие камнями спустя два месяца после родов. В Европе организация "Матери алжирцев" (группировка, созданная женщинами, разведенными с алжирскими мужчинами) пыталась добиться доступа или опеки над своими детьми(3).
За исключением женщины, приговоренной к смерти в Абу-Даби, все другие получили в рамках и вне' мусульманского мира международную поддержку. Среди
стр. 80
участников кампаний одна феминистка из мусульманского мира увидела в этих международных акциях то, насколько потенциально эффективной может быть взаимная поддержка среди женщин мусульманского мира в усилении местных баталий индивидов и групп. Она единолично решила наладить связи через страны и культуры, чтобы внедрить подобную систему поддержки. На одной из встреч феминисток в Амстердаме она привлекла горстку других женщин из мусульманского мира. При этом мало вероятно, чтобы тогда эти женщины воспринимали себя в качестве "женщин из мусульманского мира", поскольку их общность больше лежала в русле совместной перспективы международного феминизма, который и привел их на встречу, а не своих собственных общин. Тем не менее вскоре в ходе своих коллективных дискуссий они пришли к трем типам обобщений, которые даже и сегодня пронизывают действия системы.
1. Даже если условия жизни женщин в громадной степени различаются от одного мусульманского контекста к другому, то, без всякого сомнения, жизнь каждой женщины подвержена в той или иной мере законам и обычаям, которые заявлены или воспринимаются как исламские или мусульманские. В качестве ингредиентов контроля над женщинами обычаи оказываются столь же действенными, как и сам закон. По разным причинам многие немусульманские женщины также находятся под их воздействием.
2. Вообще говоря, сама взаимосвязь между законами, культурой и религией стала использоваться мужчинами и государствами с различными политическими режимами, чтобы сохранять патриархальный контроль над женщинами. Последние годы ознаменовались ростом тенденции среди политических сил формулировать требования о введении законов и политики, оправдываемых ссылкой на ислам, которые среди прочего урезают женскую автономию и права. Хотя данное притязание и не относится к разряду религиозных, но схватка за политическую власть, политическое использование часто оказывает негативное воздействие на способность женщины включаться в борьбу за свои права.
3. Женщины активно выступали (как индивиды и как группы) как против традиционных, так и против вновь навязываемых ограничений, но, как обычно, под влиянием обстоятельств они вынуждены вести свои сражения в изоляции. Такая изоляция усиливает их уязвимость и становится существенным фактором, который способен ограничивать энергичное выступление и сузить воздействие их борьбы.
По определению конкретной группировки, сам вызов стал заключаться не в том, как мобилизовать женщин, которые находятся под воздействием мусульманских законов, а в том, как укрепить уже идущие сражения. Возник консенсус о том, что следует создать такую систему, которая поможет уничтожить женскую изоляцию с помощью информации, солидарности и поддержки и которая к тому же стала бы обладать подвижностью и гибкостью, столь необходимыми для того, чтобы гарантировать автономию каждой личности или группировки в формулировке приоритетов и стратегии, основанных на их собственном понимании своих конкретных условий. Подвижность системы позволяет объединять вокруг общей цели разнообразные и дивергентные мнения, добиваясь внутренних глубин и генерируя новые идеи и стратегию. При этом важно и то, что системы могут добиваться этого без всякого принуждения навязать единообразие среди участников или осуществить какой-то контроль за их личными и/или политическими выборами.
Внутренне общность в рамках системы УЛАМЛ определяется с помощью анализа и целей, а внешне - через привлечение патриархальной системы, традиционно одобренной ссылкой на ислам. Однако эта общность подвергается испытанию из-за понимания того, что отдельные женщины, бросая вызов своему угнетению, будут придерживаться различных приоритетов и стратегии; так что выбор, сделанный одной, может быть не самым лучшим для другой или даже не восприниматься в качестве выбора как такового. Следовательно, сама система способна объединить вместе женщин, которые определяют свою борьбу исключительно в секулярных терминах, равно как и тех, кто предпочитает
стр. 81
действовать изнутри самой структуры религии, чтобы взаимодействовать сообща и учиться друг у друга, несмотря на их различия.
О коллективных и личных идентичностях: механизмы контроля за женской идентичностью
Система предпочитает намеренно употреблять понятие "мусульманский", а не "исламский" для того, чтобы тем самым подчеркнуть, что ведь по сути сами законы не предопределяются, а создаются людьми, и при этом "законы" берутся во множественном числе, а не "закон" - в единственном числе, чтобы отразить как сложную природу решаемых задач, так и разнообразные условия, в которых действуют женщины. Во-первых, законы, классифицируемые как мусульманские, разнятся - иногда весьма радикально - от одной страны к другой. Во-вторых, ряд стран имеют два и более официально признаваемых формальных типов законов: гражданские, религиозные (например, Индия, Филиппины) и обычного права (Сенегал). Каждый из них может гарантировать или лишать женщин отдельных прав. Больше всего они относятся к законодательству о правах личности. Если в одних странах брачные пары имеют выбор регистрировать свой брак по тому или иному типу (Шри Ланка, Сенегал), то в других параллельные законы исключают личный выбор (Пакистан). В-третьих, и, возможно, важнее всего, наряду с любыми существующими формальными законами в каждом обществе действуют неформальные обычаи и традиции, которые могут быть столь же важными, если даже не более важными, чем сами формальные законы, определяющие условия жизни женщин.
В интересах самой системы такие обычаи рассматриваются как некодифицированные законы и включаются в рубрику "законы". В каждом обществе корпус формальных и неформальных законов, в частности в области личных и семейных отношений, в огромной мере определяет, что возможно и что невероятно (если не сказать невозможно) в повседневной жизни женщин на личных, общинных или национальных уровнях. Будь то формально или неформально, сами законы проектируют идеал для общества. Именно в таком идеале становятся обозримыми культурные корни и дефиниции коллективной самооценки. В этом смысле "мусульманские законы" выходят далеко за рамки строгих параметров "законов" в личных и семейных отношениях, чтобы управлять взаимоотношением индивидов с их социально-экономическими и политическими средами.
Редко формальные законы оказываются нейтральными в отношении рода либо по содержанию, либо по применению. Более того, законы уделяют непропорциональное внимание роду как части культурной идентичности. Даже беглый обзор законодательства в большинстве районов мусульманского мира показывает, что размах мусульманской юриспруденции (или шариата) строго ограничен. Целый блок законодательства, относящегося к таким вопросам, как коммерция, доходные статьи/налоги, административные дела, государственная служба или иные государственные сферы, такие как банковская система, постоянные армии или политические структуры, состоит из законов, унаследованных от бывшей колониальной власти или заимствованных где угодно. В прямой противоположности этому законы, управляющие личными и семейными отношениями, почти целиком регулируются мусульманской юриспруденцией и оправдываются ссылкой на исламские предначертания. Но акцент на закон о правах личности (который самым непосредственным образом влияет на отношения родов) как ключевой компонент общинной идентичности не ограничивается лишь государствами с мусульманским большинством. Многие государства Юга сохраняют законы о правах личности для различных общин. Как правило, это представляется как своеобразная мера, которая позволяет этническим/религиозным общинам обретать свою культурную идентичность. При этом редко обращалось внимание на то, что подобное положение может достигаться за счет женщин. Более того, рассуждения, затрагивающие
стр. 82
проблему рода, почти неизбежно сопровождались конфликтами с властью и, например, проблема рода оказалась ключевым компонентом колониальных и постколониальных рассуждений (Ahmed, 1992; Mani, Hasan, 1994).
Что касается власти обычного права или неформальных законов, то она может измеряться уже самим отсутствием в большинстве стран легальных запретов на женский наряд, женскую мобильность или доступ женщин к специфическим сферам образования и занятости. Однако отсутствие законодательства не избавило жизнь женщин от ограничений во всех этих сферах как в мусульманских, так и в немусульманских обществах. Такие притеснения навязываются через искусственно проводимый специфический процесс социализации, который происходит в каждой стране и при котором девочки/женщины (и мальчики/мужчины) ограничены довольно сложным набором правил одобрительного и неодобрительного поведения. Такой социальный кодекс обязателен для исполнения либо бессознательно через самоконтроль, либо из-за неизбежного наказания за отклонение от данной нормы. Как и в случае с законом, незнание редко служит оправданием, а наказание за нарушение этих неписаных, но обязательных законов может быть суровым. Их несоизмеримое воздействие ощущается в районах, где род определяется и практикуется. Тове Больстад, норвежская феминистка, рассматривает такие "неформальные законы" как "правила, которых строго придерживаются потому, что они воспринимаются как моральный долг и еще потому, что они могут быть одобрены, например, из-за того, что некоторые люди начинают возмущаться, если подобные обязанности не выполняются. Такие правила возникают постоянно в полуавтономных сферах. Семейная жизнь как раз и предстает такой ареной" (Bolstad, 1995, р. 26-27). Говоря об огромной мощи этих обычаев в контексте Норвегии, которая, бесспорно, располагает рядом
стр. 83
самых нейтральных по роду формальных законов, она отмечает, чтот все культуры содержат сферы, в которых "невозможно для членов подумать, что они думают ошибочно" - вещи вполне очевидные, говорящие сами за себя и естественные. Имплицитно они предстают ареалами умолчания, невнятности, аренами, на которые язык не вторгается или на которых возбраняется болтать (Bolstad, 1995, р. 7).
В тех обществах, где религия продолжает действовать как значительная сила в условиях жизни людей, она обычно служит защитным зонтом для дефиниций коллективной самооценки и предпосылкой успеха становится то превалирующее обычное право, которое в основе своей будет представляться и восприниматься как религиозное, даже если по сути оно оказывается диаметрально противоположным той религиозной доктрине, о которой идет речь. В данном случае для женщин становится даже еще более невозможным подвергать сомнению существующие нормы, чтобы "подумать, что они думают ошибочно". В мусульманском контексте сама замкнутость всех обычаев как получивших религиозную поддержку и одобрение, ныне уже вполне достаточно документирована на ряде проектов по восемнадцати странам, затрагивающих картирование норм обычного права, законов и женских инициатив, предпринятых в качестве составной части целевой исследовательской программы "Женщины и законодательство в мусульманском мире" (УЛАМЛ).
Особые законы, управляющие личными и семейными отношениями, очерчивают границы, в рамках которых мусульманская женщина может рассчитывать на то, чтобы определять свою идентичность. Именно потому, что на законы о правах личности/семьи столь настойчиво навешивается ярлык "мусульманские" и сами они одобряются ссылкой на исламскую доктрину или культуру, причем в каждом конкретном - и часто разнородном - культурном контексте, то определяемая идентичность/объективная реальность выдвигается на первый план как якобы "мусульманской женщины". Каждый, кто бросает вызов любому аспекту закона, определяющего семейные отношения, тем самым как бы отваживается на отрицание - или по меньшей мере на вызов - самой дефиниции мусульманской женственности. Нити религии и обычая настолько тесно переплетены, что, например, там, где среди мусульман практикуется обрезание или женское генитальное увечье (FGM), оно считается просто- напросто религиозным актом. Данная процедура так воспринимается даже несмотря на то, что там, где она существует, ее практикуют как немусульмане, так и мусульмане, и что процедура FGM неизвестна большинству мусульманских общин, которые не только никогда о ней не слышали, но часто приходят в шок лишь при одной мысли, что даже отдаленно ее можно считать исламской. Тем не менее для женщин, живущих в общинах, которые практикуют процедуру FGM, вызов процедуре FGM равнозначен тому, чтобы бросить вызов религиозной доктрине.
С другой стороны, группа "Гамбийские женщины и закон" показала, как демонстрация и знание о существовании других мусульманских женщин, которые не практикуют процедуру FGM, подтолкнули этих женщин к тому, чтобы поставить под сомнение само существование процедуры FGM в их собственной общине, тем самым нарушив само табу мыслить о немыслимом(4). Есть, конечно, и многие другие, быть может, менее разительные примеры подобных отличий в рамках мусульманского же мира, свидетельствующих о размахе, с которым замкнутость держит людей, не знающих о том, насколько местные "исламские" обычаи, воспринимаемые как само собой разумеющиеся в чьем-то собственном культурном контексте, могут показаться чуждыми другим людям в рамках мусульманского же мира (например, женщины на Ближнем Востоке никогда не перестанут поражаться тому, что в Южной Азии мусульмане могут иметь столь широко распространенную практику приданого).
В определенных аспектах жизни женщин сам формальный закон может быть доминирующим фактором контроля за женщинами, в других же - некодифицированные "законы", замыкающие женщин и сохраняемые через социальное давление,
стр. 84
могут оказывать наибольшее воздействие. Тем не менее ясно до боли, что какой бы ни была оптация, возникающая в результате конфликта между религиозной доктриной, нормами обычного права или государственным законодательством, именно она, менее всего благоприятствующая женщинам, предоставляющая им минимум прав, и будет реально воплощена в жизнь:
своеобразная тенденция, которая свидетельствует о преобладании значимости патриархальных установок даже в большей мере, чем религиозные или иные другие соображения (Мауег, 1996). Это можно проиллюстрировать на примерах из Пакистана (с которыми я лучше всего знакома), где предпочтение отдано либо обычаям по сравнению с религиозной доктриной, либо религиозной доктрине по сравнению с формальным законодательством.
В деле недвижимости британские колониальные законы лишили мусульманских женщин их религиозно признаваемых прав иметь и наследовать собственность (это оправдывалось ссылкой на существовавшие индуистские обычаи, но здесь существеннее то, что это было оправдано британскими колониальными правителями, которые, будучи вынужденными ответить на вызов об уважении к мусульманам, сослались на тот факт, что ведь и британские женщины не пользовались этим правом) (Muntaz, Shaheed, 1987). И сегодня, спустя 50 лет после обретения независимости, именно ссылкой на местные обычаи женщин продолжают лишать права наследования, даже вопреки тому, что как прежнее, немусульманское по сути, законодательство отвергало признаваемые религией права, так и вопреки тому, что его более поздняя поправка, опирающаяся на исламскую доктрину, гарантировала женщинам такое право наследования.
С другой стороны, в делах развода формальное законодательство пренебрегает ссылкой на религиозные интерпретации. В то время как формальное государственное законодательство отрицает устный развод в качестве легитимной процедуры, через которую мусульманский мужчина разводится со своей женой, то он социально практикуется и признается действительным ссылкой на ислам, хотя даже и само формальное законодательство тоже исходит из мусульманской юриспруденции.
Другим ярким примером из Пакистана о практике наихудшей для женщины оптации служит явление полигинии (хотя и редко) среди бедных христиан, которые ассимилировали ее от своего главным образом мусульманского окружения. И, наоборот, христианская община, насколько известно, избежала влияния более либеральных причин для развода, которые существуют в общине с мусульманским большинством с ее более широкими правами для женщин. Это делает развод для христиан практически невозможным (единственной признаваемой причиной остается адюльтер, который, однако, вовлекает добивающегося развода под действие существующих законов, относящихся к адюльтеру, о которых упоминалось выше).
Идентичность и более широкая политическая арена
Еще одним фактором, который осложняет проблему религии, женщин и прав, является использование религии на политической арене. Как уже отмечалось в начале данной статьи, сама концепция о едином гомогенном мусульманском мире оказывается мифом. Более того, хотя нередко можно слышать о государстве, обществе или сообществе, определяемом как "исламское" (независимо от того, является это внутренним или внешним ярлыком), суть все же состоит в том, что оно является не исламским (применяющим отдельные предписания из религиозных писаний), а лишь мусульманским (т.е. состоящим из людей, которые исповедуют ислам)(5).
В наши дни, когда религиозный язык становится все более зримым в политическом умонастроении столь многих мусульманских общин, представляется особенно важным остановиться на этом различии, а также определить место еще более резких претензий и контрпретензий на роль единственных истинных носителей покрова ислама в их настоящем контексте - в борьбе за политическую власть. В реальности такие
стр. 85
претензии и часто порождаемые ими насильственные действия имеют мало общего с религией. Просто дело в том, что политические партии и группы осознали ту выгоду, которую могут иметь, используя религиозный язык, чтобы выражать и мобилизовать поддержку своим политическим повесткам дня. Такие социально-политические группы осознают также ту выгоду, которую могут иметь, цитируя так называемые исламские законы, уже применяющиеся в различных мусульманских странах, чтобы поддержать свои собственные требования о более жестких, изначально недемократических или дискриминационных "исламских" законах, которые помимо всего прочего обычно резко направлены против прав женщин и этнических меньшинств.
На таком основании более чем некстати рассматривать проблемы, стоящие перед женщинами в мусульманских обществах, как исходящие исключительно из ислама и из их идентичности как мусульман. Подобный взгляд осложняет понимание самих структурных явлений неравенства; умаляет усилия тех, кто стремится к изменению в своих обществах - иногда даже ценой своих собственных жизней, но чаще ценой своей свободы; затуманивает различные политические и социальные силы, которые часто вовлечены в конфликт в соответствующих странах или регионах; и, наконец, ставит мусульман в целом в положение обороняющихся, тем самым блокируя потенциал самокритического анализа, ведущего к росту и изменению. В глобальном смысле он противопоставляет религию системам и структурам и играет на руку тем, кто претендует на роль самозванных носителей покрова ислама. В статье, исследующей противопоставление ислама и демократии, Фатима Мернисси отмечает:
"В современных политических и идеологических лексиконах несколько понятий употреблялись неправильно и искажались точно так же, как и понятие "Ислам", причем как мусульманами, так и немусульманами. Термин, означающий мир и покорность, теперь ассоциируется с идеями насилия, тоталитаризма и иррациональности. Спекуляция на шансах достижения мира на Среднем Востоке обычно вращается вокруг сомнительного расистского вопроса: соизмеримы ли ислам и демократия? Сам вопрос... уже низводит ряд сложных, многогранных и глобальных противоречий между мусульманскими и западными государствами к какому-то противостоянию между средневековой религией и современной политической системой [и] придает рациональность демократии, а иррациональность исламу" (Mernissi, 1995, р. 33).
Это не очень отличается от проведения встреч с обсуждением темы "Ислам, женщины и демократия". Сама тематика утверждает, будто развитие больше зависит от религиозной веры, чем от способности государств управлять, содействовать социальному договору и вести переговоры на международном рынке; от наличия и силы институтов гражданского общества; от политической конфигурации схваток за власть. Отчасти сама система "Женщины, живущие по мусульманским законам" (УЛАМЛ) возникла в ответ на то, что женские активистки как движение двойного охвата испытывали, с одной стороны, давление ретроградных элементов и групп, стремящихся монополизировать политическое умонастроение и навязать свое видение "мусульманской женственности" и мусульманского общества в рамках собственных общин, а с другой - нажим слишком прямолинейной ассоциации ислама с его иррациональностью, фанатизмом и женоненавистничеством в такой степени, которая не присуща мусульманскому миру в целом. Кроме того, им приходилось сталкиваться с выпадами какой-то одной общины против другой в рамках одной и той же страны.
Восприятия, равно как и переживания от принадлежности к какой-либо общине, которая подвергается нападкам, во многом затрудняют чью-либо попытку поднять голос против дискриминации внутри данной общины, поэтому-то совокупные внутренние и внешние давления заставляют молчать и подрывают инициативы к перемене. В случае с мусульманским миром придаваемое религии верховенство как посторонними, так и рвущимися к власти часто с помощью насильственных методов подрывает способность женщин заявить о себе. Оно переключает внимание с задач структур
стр. 86
и систем, которые позволяют держать их в подчинении, и, поддерживая распространение идеи, будто в мусульманской среде есть общий путь оставаться женщиной, содействует утверждению нотации именно мусульманской женщины. По понятиям системы УЛАМЛ,
"взаимодействие и дискуссии между женщинами из различных мусульманских обществ убедили нас в том, что, хотя и есть отдельные подобия, нотация о каком-то едином мусульманском мире является ложной концепцией, навязанной нам... Наши всевозможные реалии варьируют от строго скрытого, изолированного и безгласного бытования в четырех стенах, подвергаясь публичным поркам за адюльтер (воспринимаемый как преступление против государства) и принуждению к насильственному браку еще в детском возрасте, до таких состояний, где женщины обладают более широкой степенью свободы передвижения и взаимодействия, правом на труд, участие в государственных делах и также практикуют более широкий контроль за своей собственной судьбой... Мы неправильно подведены к восприятию веры в то, что единственно возможным образом нашего существования является именно тот, как мы ныне живем в каждом из конкретных случаев. Лишение нас даже мечтания об иной реальности становится одной из самых изнуряющих форм угнетения, которое мы претерпеваем...".
Разбивая изолирование женщин
Кроме прямого облегчения такие усилия позволяют соответствующим индивидам и группам получить именно то знание, которое свидетельствует о доступности такой поддержки, открывает окно к потенциальной перемене для других. Именно в этом, как и в основной своей деятельности, УЛАМЛ тесно сотрудничает с правозащитными группами женщин во всем мире и сознательно трудится над тем, чтобы создавать и укреплять связи женщин через национальные и религиозные границы. Доказывая, что глобальное движение женщин действительно существует, УЛАМЛ разрывает барьеры, которые разграничивают, но не обязательно разделяют женских активисток.
Но что, возможно, остается уникальным в системе УЛАМЛ, так это менее осязаемая поддержка, которая, уважая психологическую потребность людей, содействует сохранению их принадлежности к общности. Когда бросаемый "мусульманским" законам вызов подвергается осуждению собственной общиной как отвергающий исламские предписания и саму концепцию мусульманской женщины, а отрицание существующих обычаев осуждается за то, что оно разрушает саму основу самоопределения, тогда те, кто отваживается поступать таким образом, рискуют подвергнуться остракизму, если не более суровым наказаниям. Эта труднопреодолимая преграда, которая угрожает вышвырнуть из общности собственной нации, религии и этнической группы, что приводит к потере личностью идентичности, воинственно выступает против самоутверждения женщин и инициатив к перемене. В таких условиях сомнение, отрицание или же пересмотр формулировки "мусульманских" законов становится устрашающей задачей, особенно для женщин, которые в целом располагают самыми минимальными политическими и экономическими ресурсами, а также имеют самый минимальный голос в формулировании культурных толкований коллективного самовыражения (включая вопросы, затрагивающие закон, обычаи и религию).
Соответственно если женщины могут опираться на поддержку какой-либо общности, которая действует как альтернативная полномочная группа, то становится намного легче предпринимать шаги, бросающие вызов тому, что в собственном контексте традиционно воспринималось как именно "мусульманские законы". Там, где информация о многообразии существующих законов и норм в рамках мусульманского мира позволяет обрести существенный образец для альтернатив, контакты с женщинами из других частей мусульманского мира внутри и вне национальных границ - чье само существование говорит о многообразии женских реалий в рамках мусульманского контекста - становятся важным катализатором в высвобождении сознательной энергии для того, чтобы разрабатывать для себя собственные альтернативы. Связи, налаженные и устойчивые в рамках системы, способны поэтому предоставлять
стр. 87
альтернативную полномочную группу для женщин, которых она объединяет.
Именно в раскрытии дверей к многообразию возможных альтернатив, которые система УЛАМЛ надеется сделать своим самым значительным вкладом, снабжая женщин информацией, а также осязаемой и менее осязаемой поддержкой, в которой они нуждаются, чтобы осмыслить немыслимое, подвергать сомнению то, что воспринимается как само собой разумеющееся, и начать придерживаться права самим определять для себя параметры своей собственной идентичности и своей общины.
Примечания
* Данный текст опирается на предыдущие исследования автора, в частности о международной системе "Женщины, живущие по мусульманским законам" (Shaheed, 1994). Более того, представленный анализ многим обязан женщинам, которые объединены через эту систему. Правда, за любые несуразности отвечаю только я одна.
(1) Appropriating Gender-Women's Activism and Politicized religion in South Asia / Eds Jeffrey P., Basu A., 1998.
(2) Такое ценное глубокое понимание высказала доктор Элизабет Джелин, и за это я премного благодарна. В Алжире были освобождены три феминистки; однако новый семейный кодекс, официально введенный в 1984 г., негативно сказывается на женщинах. В Индии закон о мусульманских женщинах (Защита прав на развод) 1986 г. позволил ввести закон о мусульманском меньшинстве вместо конституционных положений, лишающих мусульманских женщин тех прав, которыми другие располагают. В Абу-Даби после мощной международной кампании многочисленных групп женщина была репатриирована на свою родину, в Шри Ланку. Через несколько лет правительства Алжира и Франции подписали договор, по которому права посещения предоставляются разведенным "матерям алжирских детей".
(3) Мнение, поддержанное координатором по делам женщин и законодательству на организованной УЛАМЛ встрече по планированию деятельности, состоявшейся в Дакке в октябре 1997 г.
(4) Указ Худуд (наблюдение за адюльтером) 1979 г., изданный военным режимом Зия-уль Хака.
(5) Пока люди не начнут разделять положение о том, что государство является "исламским", его жители полагают, что они живут именно в таком государстве. Но это, в свою очередь, оказывается полностью субъективным определением и полностью оспаривается другими.
Библиография
Ahmed L. Women and Gender in Islam. New Haven: Yale Univ. Press, 1992.
Appropriating Gender - Women's Activism and Politicized Religion in South Asia / Eds Jeffery P., Basu A. L.: Routledge, 1998.
Bolstad Т.М. Kar-Contracts in Norway: Agreements Made by Men Concerning Women's Work, Ownership and Lives. Oslo: Institute of Women's Law, Department of Public Law, Univ. of Oslo, 1995.
Hasan Z. Forging Identities - Community, State and Muslim Women. Karachi: Oxford Univ. Press, 1994.
Ismail Q. Unmooring identity: the antinomies of elite Muslim selfrepresentation in modem Sri Lanka // Unmaking the Nation - The Politics of Identity and History in Modem Sri Lanka. Colombo: Social Scientists Association, 1995. P. 55-105.
Kandiyoti D. Women and Islam: what are the missing terms? // Dossier. 1989. N 5/6.
стр. 88
Mani L. Contentious traditions: the debate on Sati in colonial India // Recasting Women - Essays in Colonial History / Eds Sangari K., Vaid S. New Delhi: Kali for Women, 1989. P. 88-126.
Mayer А.Е. Reform of Personal Status Laws in North Africa: A Problem of Islamic or Mediterranean Laws. Grabels: WLUML, 1996.
Mernissi F. Arab women's rights and the Muslim state in the twentyfirst century: reflections on Islam as religion and state // Faith and Freedom -Women's Human Rights in the Muslim World / Ed. Afkhami М. L.: I.B. Tauris Publishers, 1995. P.33- 50.
Mumtaz K., Shaheed F. Two Steps Forward, One Step Back? Women in Pakistan. L.: Zed Books;
Lahore: Vanguard Books, 1987.
Political Identity in South Asia / Eds Taylor D., Yapps М. L.: Curzon Press, 1979.
Shaheed F. Controlled or autonomous: identity and the experience of the network. Women Living Under Muslim Law's // Signs J. of Women in Culture and Society. 1994. V. 19. P. 997-1019.
Women Living Under Muslim Laws. Plan of Action (Aramon). Grabels: Women Living Under Muslim Laws, 1986.
Новые публикации: |
Популярные у читателей: |
Новинки из других стран: |
![]() |
Контакты редакции |
О проекте · Новости · Реклама |
Цифровая библиотека Украины © Все права защищены
2009-2026, ELIBRARY.COM.UA - составная часть международной библиотечной сети Либмонстр (открыть карту) Сохраняя наследие Украины |
Россия
Беларусь
Украина
Казахстан
Молдова
Таджикистан
Эстония
Россия-2
Беларусь-2
США-Великобритания
Швеция
Сербия