A istory of Russia by George Vernadsky and Michael Karpovich. Vol. 1. Ancient Russia by George Vernadsky, research associate in history in Yale University, 425 p. 8 maps. New Haven. Yale University press. 1943 (Lee. printing. 1944).

Огромный интерес к Советскому Союзу и его культуре, к героическому настоящему и великому прошлому его народов - одна из наиболее характерных особенностей современной культурной жизни зарубежных демократических стран, наших союзников в победоносной войне с гитлеровской Германией. Вопросы истории народов СССР, особенно русского народа, живо интересуют прогрессивную мировую общественность.

Одним из проявлений этого, неизменно растущего интереса к истории России и СССР является начатая издательством Иэльского университета (США) публикация многотомной работы Г. Вернадского и М. Карповича "A History of Russia", первый том которой "Ancient Russia" Г. Вернадского вышел в Нью-Гавене в 1943 - 1944 годах.

Издание, как сообщают авторы в предисловии к первому тому, исходя из того, что "в течение последних десятилетий в области русской истории имело место внушительное накопление новых материалов первоисточников, и в монографической литературе как в России, так и в других странах, выявилось много новых существенных точек зрения", ставит своей целью "систематически представить общий ход русской истории" с широким "использованием вновь собранного материала, так же как и результатов специальных научных исследований".

Серия планируется в десяти томах, первые шесть из которых - от начала русской истории до конца XVIII века - пишутся Г. Вернадским, остальные же четыре - с начала XIX в. до наших дней - М. Карповичем.

Авторы ставят своей целью "помимо выявления основных направлений политической, экономической и социальной истории России, попытаться увязать это с культурным развитием страны. Особое внимание будет обращено на историю составных частей Российской империи, как до, так и после их вхождения в единую политическую систему. На каждом последовательном этапе русской истории будет исследовано место русского народа в мире, с выявлением не только международной политики правительств, но также и культурных связей народов" (стр. V-VI).

Широта поставленных задач, обширность планируемого издания, отвечающего на живой интерес американского читателя к русской истории, не могут не привлечь к иэльской "Истории России" внимания советских специалистов.

Критический разбор книги Вернадского особенно важен потому, что автор - впервые в таком масштабе в зарубежной литературе - берёт на себя задачу синтезировать результаты новейших исследований советских историков и археологов, выступая, таким образом, в роли популяризатора и интерпретатора не только русской истории, но и советской исторической науки. Весьма важно выяснить, насколько эта интерпретация соответствует действительному направлению наших исследований и их результатам, насколько правильное представление о последнем слове науки в области древней истории России вынесет американский читатель из первого тома этого широко задуманного труда.

*

Книга Г. Вернадского состоит из введения и 8 глав.

I. Праистория. I) Постановка проблемы о происхождении русского народа. 2) Историографические заметки. 3) Палеолитическая эра. 4) Неолитический век. 5) Медный и бронзовый век. II. Киммерийская и скифская эра (1000 - 200 гг. до н. э.). 1) Переход от бронзового к железному веку. 2) Киммерийцы и скифы в Южной России. 3) Греческие колонии на северных берегах Чёрного моря. 4) Северные соседи скифов. 5) Восточные соседи скифов. 6) Отзвуки политической истории Скифии. III. Сармато-готская эпоха (200 г. до н. э. - 370 г. н. э.). 1) Обобщения главы. Источники и справки. 2) Центральная Евразия в сарматский век. 3) Сарматы в Южной России. 4) Боспорское царство и греческие города на северных берегах Чёрного моря. 5) Наследство иранского века в русской истории. 6) Западные и северные соседи сарматов, 7) Восточные славяне в сарматский период. 8) Некоторые данные о славянской цивилизации и сарматский период. 9) Готы на Украине. IV. Гунно-антский период (370 - 558 гг. н. э.). 1) Предварительные заметки. 2) Гуннское вторжение и гото-антская война. 3) Великое переселение и экспансия аланов на запад. 4) Гуннская империя на Дунае. 5) Последние годы царствования Аттилы. 6) Азовский район, Таврида и Северо-Кавказская область в IV и первой половине V века. 7) Падение гуннской империи. 8) Анты с конца IV до середины VI века. 9) Византия, анты и болгары в первой четверти VI века. 10) Политика Юстиниана I в отношении антов и болгар. V. Аваро-антский период (558 - 650 гг.). 1) Предварительные заметки. 2) Нашествие аваров и появление тюрков. 3) Византия, авары и анты в царствование Маврикия. 4) Аваро-славянские отношения. 5) Таврида и Северный

Кавказ в VI веке. 6) Авары, славяне и Византия в первой четверти VII века. 7) Великая Болгария, авары и славяне во второй четверти VII века. 8) Происхождение Хазарского государства и падение Великой Болгарии. VI. Хазаро-болгарский период (660 - 737 гг.). 1) Предварительные заметки. 2) Хаварский каганат. 3) Волжские булгары. 4) Литовцы и финны в Северной России, 5) Угры и асы в Южной России. 6) Дунайские болгары, анто-славяне и Византия в 670 - 701 годы. 7) Булгары, хазары и Византия в 701 - 739 годы. 8) Асы и русы в Азовской области. VII. Норманны и русский каганат (737 - 839 гг.). Предварительные заметки. 2) Норманны в Северной и Центральной России. 3) Норманны, асы и русы в Азовском районе. 4) Варяго-русская проблема. 5) Первый русский каганат. 6) Хазарское государство во второй половине VIII и в начале IX века. 7) Византия и болгары, франки и авары в 739 - 805 годы. 8) Византия и болгары во время царствования хана Крума. 9) Болгарская политика при хане Омортаге в 814 - 831 годы. 10) Политический кризис в севернопонтийской области в 831 - 839 годы. VIII. Предпосылки Киевской Руси (839 - 878 гг.). 1) Русские племена в IX веке. 2) Наступление хазар и мадьярский контроль над южнорусскими племенами. 3) Рюрик и варяго-русское княжество в Новгороде. 4) Русь на Днепре и в Понтийской области. 5) Хазарская миссия Константина Философа и первое крещение Руси. 6) Паннонская миссия Константина и Мефодия и начало славянской письменности. 7) Крещение дунайских болгар. 8) Киев в 870 г. и его подчинение Олегом. 9) Обобщающие заметки.

Этот сухой перечень параграфов, которым ми решились утомить читателя, в сущности даёт представление не только об обширном круге проблем, охваченных автором, но и об его концепции. Мы воздерживаемся пока от критических замечаний по поводу периодизации, положенной автором в основу его книги и ярко отражённой уже в оглавлении, чтобы не повторяться в дальнейшем. Мы должны отметить, что автор действительно очень широко использовал новейшую советскую литературу, как историческую, так и археологическую. В книге мы найдём ссылки на труды историков и востоковедов: акад. Б. Д. Грекова, акад. Ю. В. Готье, акад. В. В. Бартольда, акад. П. К. Коковцева, акад. И. Ю. Крачковского, проф. М. В. Левченко, Е. Липшиц, акад. Н. Я. Марра, проф. В. В. Мавродина, проф. В. А. Пархоменко и других; археологов: проф. М. Н. Артамонова, проф. А. В. Арциховского, проф. А. С. Башкирова, проф. В. Д. Блазатского, проф. П. П. Ефименко, проф. Б. Н. Гракова, проф. В. А. Городцова, проф. А. А. Иессена, проф. С. В. Киселева, И. И. Ляпушкина, проф. Л. А. Мацулевича, С. А. Пахомова, Т. С. Пассек, проф. В. И. Равдоникаса, проф. Б. А. Рыбакова, проф. С. П. Толстова, проф. К. В. Тревер и многих других. Ссылки охватывают советскую литературу вплоть до начала 1941 года. Г. Вернадский даёт весьма положительную оценку трудам многих из этих авторов, широко использует материалы их публикаций и исследований. В частности особо высоко он оценивает развитие советской археологической науки: "После революции 1917 г. археологические изучения привлекли больше внимания, исследования получили более организованную форму. Институт истории материальной культуры Академии наук СССР - ведущее учреждение в этой области. Академия наук Украинской ССР в Киеве возглавляет археологические исследования в Советской Украине. Государственный Исторический музей в Москве организовал серию археологических экспедиций в различные части РСФСР. Ряд местных музеев также весьма активен. Наиболее замечательные открытия за последние 2 десятилетия сделаны в области палеолита, но серьёзное внимание было обращено также на неолитическую и бронзовую культуру" (стр. 12).

Нельзя, однако, не отметить, что не везде автор стоит на уровне наших современных сведений о предмете. Так, опираясь почему-то преимущественно на работы польских антропологов (Талько-Гринцевич, Чекановский), он пользуется очень устарелыми сведениями в отношении антропологии древних славян и других восточноевропейских народов (стр. 329 - 330). Ни специальное исследование проф. В. В. Бунака по антропологии древних восточных славян по курганным материалам, ни работы проф. Г. Ф. Дебеца, Т. А. Трофимовой и других советских антропологов по славянским, финским и тюркским народам Восточной Европы почему-то совершенно не были использованы автором.

В главе о волго-камских булгарах (стр. 222 - 228) автор совершенно не использовал работы виднейшего знатока булгарских древностей, руководителя ряда экспедиций по раскопкам древних городов Булгара и Сувара проф. А. П. Смирнова, оставаясь в отношении археологических сведений о Булгарии на уровне "Железного века" акад. Ю. В. Готье - исследования, опубликованного в 1930 году.

Из трудов, посвященных анализу письменных источников, не использованы замечательные труды акад. С. А. Жебелева по истории греческих городов Северного Причерноморья, интереснейшие публикации и исследования проф. Н. Пигулевской о сирийских источниках по истории народов СССР.

По истории древних тюрков не использованы ценные работы крупнейшего нашего специалиста в этой области А. Н. Бернштама.

Это накладывает на книгу отпечаток значительной неровности. Если в некоторых главах мы находим вполне свежий материал, то другие, наоборот, ко дню выхода книги устарели на 10, 15, а то и более лет.

Надо отметить, что автор использует не только материал, опубликованный советскими исследователями. В ряде мест книги

чувствуется несомненное влияние новейших концепций советских учёных. К ним, например, относятся некоторые замечания автор по проблеме этногенеза славян (стр. 1 - 3), где автор полемизирует с теорией славянского "праязыка" и "прародины". Здесь местами его тезисы отражают прямое влияние акад. Н. Я. Марра и советской школы в области вопросов этногенеза.

Частные обобщения и выводы советских историков и археологов используются автором постоянно. Характерно, что автор нигде не полемизирует с советскими авторами, давая нередко весьма лестные оценки их работам. Это на первый взгляд создаёт впечатление, что книга отражает основные достижения советской исторической науки, что её направление адекватно направлению советской историографии. Между тем это далеко не так. Эта иллюзия очень быстро исчезает при внимательном изучении книги. Если в библиографической её базе можно было указать ряд досадных пробелов, то в области теоретической нам придётся указать уже не на частные, хотя бы и важные лакуны, а на последовательное игнорирование важнейшего, что внесла в историографию именно советская наука. Часто, сочувственно цитируя те или иные работы советских учёных (акад. Б. Д. Грекова, проф. Б. А. Рыбакова и др.), автор развивает в своей книге взгляды прямо противоположные концепциям этих исследователей, ни словом не пытаясь оговорить расхождения, развернуть научную полемику.

Это делает особенно неотложной соответственную реакцию советской критики на рецензируемую книгу Г. Вернадского.

*

Уже из оглавления, приведённого нами выше, видны основные контуры концепции автора. Для него древняя история народов СССР, завершившаяся в IX в. созданием Русского государства с центром в Киеве, - это прежде всего история смены народов, вытесняющих или подчиняющих друг друга. Мы напрасно будем искать здесь анализ внутреннего развития населяющих обширную территорию нашей родины племён, эволюцию их хозяйства, смену форм социально-экономического строя, реальные, вытекающие из внутренних закономерностей исторической жизни народов, предпосылки тех этнических смен, которые детально прослеживает автор. Факты внешнеполитической истории государств и племён, которые проходят перед нами на страницах книги, остаются лишёнными социально-экономической базы, выступают как произвольная игра стихийных политических сил или свободной воли политических деятелей.

Мы напрасно будем искать здесь того, что давно и прочно установлено марксистско-ленинской исторической наукой и во многих своих звеньях разработано советскими историками в применении к эпохе, которой посвящена книга: смены общественно-экономических формаций, двигателем которой являются развитие производства я классовая борьба. Ни слова нет, например, о таком важном моменте в истории Боспорского царства, как восстание рабов под руководством Савмака, которому посвящено блестящее исследование акад. С. А. Жебелева, вообще забытого автором.

Социальные характеристики, местами встречающиеся в книге, весьма далеки от того, чтобы удовлетворить советского историка. Так, на стр. 5 - 6 мы узнаём, что "различие естественных и экономических условий привело к раннему формированию различных типов экономической и социальной организации народа (речь идёт о ранних славянских племенах ещё в "сарматский период". - С. Т. ). Роды (clans) и семейные общества типа задруги превалировали среди групп, основным занятием которых было земледелие. Охотничьи и рыболовные сообщества представляли другой тип социальных объединений, в то время как те, которые продвинулись на юг в степи и были использованы сарматскими вождями (sic!) как воины, были, возможно, организованы в военные общины типа позднейших казаков".

Не говоря уже о том, что остаётся загадочным, откуда всё это известно автору (аргументировать этот тезис, как и многие другие, он не пытается), концепция эта находится в резком противоречии с господствующей среди советских учёных, продолжающих в этом вопросе лучшие традиции передовой этнологической науки XIX в., концепцией о господстве у всех славян (как и всех народов в доклассовый период их истории) родового строя, лежащего в основе всех остальных "форм ассоциации" первобытных народов.

Надо отдать справедливость автору, что он несколько отошёл в трактовке скифского и сарматского обществ от традиций своего предшественника и учителя - Ростовцева. У Г. Вернадского мы уже не находим ни феодализма, ни централизованной феодальной монархии, управляемой из кочевой ставки могущественных скифских царей.

"Их (скифов. - С. Т .) царство было лишь одной из длинной серии кочевых империй, сменявших одна другую в Евразийских степях, и скифская империя не была централизованным государством. Власть царя главной орды признавалась вождями меньших орд, но главный царь не был абсолютным правителем. Скифское государство было скорее конфедерацией сильных кочевнических родов. И социально и юридически это было государство, основанное на родовом праве" (стр. 51).

Это, конечно, шаг вперёд по сравнению с Ростовцевым, но шаг недостаточный и непоследовательный. А главное - автор не находит никакой принципиальной разницы между скифской "империей" и державами гуннов, аваров, хазар. Тезис Ростовцева о том, что в "скифской империи" можно видеть прототип и Хазарин и даже Золотой Орды, целиком разделяется

Г. Вернадским. Он так и пишет на стр. 52: "Скифская империя может быть социологически охарактеризована как господство кочевой орды над соседними племенами земледельцев. Хазарское государство (VII-X вв. н. э.) так же, как Монгольская Золотая Орда (XIII-XV вв. н. э.), было построено на той же основе". Здесь, по существу, мы подходим к стержневой идее книги, отнюдь не являющейся простым прагматическим изложением исторических фактов.

*

Автор имеет свою социологическую концепцию, которая красной нитью пронизывает книгу. Это концепция смены "народов-господ", подчиняющих и "организующих" другие, более слабые племена, образуя в итоге господствующий класс возникающих этим путём политических объединений.

"Кажется, что время от времени, - пишет Г. Вернадский, - новые господствующие роды захватывали контроль над страной и в то время, как часть предшествующих групп выселялась, основная масса туземного населения оставалась, получая примесь крови пришельцев. Южная Россия была сперва политически организована киммерийцами (1000 - 700 гг. до н. э.), затем скифами (700 - 200 гг. до н. э.) и сарматами (200 г. до н. э. - 200 г. н. э.), далее следуют готы (200 - 300 гг. н. э.), чтобы быть заменёнными гуннами (370- 454 гг. н. э.)" (стр. 49).

Автор уводит деятельность этих политических "организаторов" гораздо глубже.

Он видит их появление уже в конце эпохи Трипольской культуры.

"Около 1800 г. до н. э., - пишет он на стр. 33 - 34, - какая-то большая катастрофа должна была произойти в Днепровском районе, некое вражеское вторжение, в результате которого трипольский нарда был частью уничтожен, частью вытеснил из своей страны. Кто были завоеватели и откуда они пришли, - остаётся дискуссионным. Согласно А. М. Тальгрену, они были индо-европейской расы и пришли с северо-запада. Он предполагает, что после подчинения Трипольской области они продолжали своё движение на юго-восток, пока не достигли района Кубани".

Деятельность "народов-господ", по мнению авторов, продолжается и после гуннов. За гуннами следуют болгары, за болгарами - авары и тюрки, за последними - хазары и мадьяры, и, наконец, цепь завершается старыми знакомыми - варягами шведского, датского и норвежского происхождения. Но об этом ниже.

Несколько слов о концепции этногенеза Г. Вернадского. Как я отметил, автор нередко сочувственно цитирует Н. Я. Марра, полемизирует против "теории миграций", "праязыков" и "прародин".

Однако, по существу, он чрезвычайно далёк от господствующего в советской науке исторического взгляда на этногенетический процесс. Как известно, суть этого взгляда вовсе не в тех частноисторических, хотя и важных, заключениях, каким является вывод Н. Я. Марра о яфетической языковой принадлежности древнейшего населения Восточной Европы и всего Средиземноморья, я не в отрицании праязыков, прародин и миграций, т. е. положений, с которыми Г. Вернадский з той или иной мере солидаризируется. Это лишь внешняя сторона вопроса, сущность которого совершенно в ином - в историческом взгляде на все этнографические категории, в отрицании их практической извечности и качественной неизменяемости, в утверждении качественной трансформации языковых (а следовательно, и этнографических) систем на базе внутреннего социально-экономического развития народов, сопровождаемого племенными и языковыми скрещениями. Советская наука давно оставила представление об истории взаимодействия народов на ранних этапах их развития как истории механических территориальных перемещений, экспансии и вытеснении или поглощение одних, практически изначала сущих народов, другими, также изначала сущими.

И какими бы оговорками ни снабжал своё изложение Г. Вернадский, существо его идеологических позиций именно таково: вопрос о происхождении славян у него, в сущности, и не стоит, хотя он и начинает своё изложение с палеолита. Весь раздел его труда, посвященный первобытным временам, в этом отношении никак не связан с последующим изложением. Славяне (или, если угодно, протославяне) как особая противостоящая иранцам-скифам, фракийским киммерийцам и т. д. этнографическая общность существует для него уже в эпоху Геродота, уходя своими корнями явно в до-скифскую эпоху. Между тем именно эта презумпция и мешает понять действительный характер процесса. Автор не хочет порвать с вредным для исторического исследования фетишизированием категорий формально-лингвистической классификации, не хочет признать, что антиисторично объединять общим термином "иранцы" среднеазиатских скифов, сарматов, аланов, древних персов и современных иранцев, что нельзя на одну историческую полку ставить древних фракийцев, иллирийцев, тохаров, (прибавим - скифо-сарматов) и современные этнолингвистические группы индоевропейских народов, как иранцы, славяне, романцы и германцы, исторически формирующиеся на базе скрещения древних протоиндоевропейских групп. С нашей точки зрения, опирающейся на исследования акад. Державина, акад. Соболевского, проф. Удальцова, и других, славяне - продукт исторической трансформации и скрещения, по меньшей мере, трёх древнеиндоевропейских групп, почти целиком вошедших в состав славянства, иллирийцев, фракийцев и европейских скифо-сарматов, в свою очередь сложившихся в результате более древних трансформаций и скрещений различных яфетических языков Восточной и Центральной Европы, происходивших тысяче-

летиямя на обширном ареале от Дона до Эльбы и от Балкан до Балтики. Поэтому бесплодными остаются поиски "славянского пранарода" во времена Геродота, даже в модифицированном понимании Вернадского, рассматривающего этот "пранарод" как совокупность различающихся между собой племён, живущих на обширной территория лесостепной зоны Восточной Европы.

Г. Вернадский не отрицает скрещения языков. Но для него, в силу выше отмеченной ложной отправной позиции, это скрещение имеет только 2 формы: или навязывание завоевателями своего языка покорённым или принятие первыми языка последних. Форма социального скрещения народов, для Г. Вернадского, - только одна - это завоевание. По существу, к одной сводятся и обе формы языкового скрещения - это вытеснение одним языком другого. "Хорошо известно, например, - пишет он, - что норманны, которые образовали господствующий класс Киевского государства в IX и X столетиях, быстро ассимилировались с туземцами, приняв славянский язык... Сходные процессы могли иметь место и в древнейшие времена. Анты, согласно историкам VI века, бывшие сильнейшими из славянских племён, управлялись иранскими родами (см. об этом ниже. - С. Г.), возможно, с II в. н. э. Во время Прокопия их язык был, однако, славянским" (стр. 5).

Признание существенной роли скрещения языков оказывается, таким образом, удобным оружием для доказательства недоказуемого. Если нет никаких лингвистических следов иранства антов, - значит "иранские" "господствующие кланы" ассимилировались, как столь же мало оставивший следов в восточно-славянском языке "норманский господствующий класс" Киевской Руси.

Такова центральная линия исторических обобщений автора. Предки славян во времена Геродота скрываются под именем скифов не потому, что европейские скифы - протославяне, а потому, что эта последние были подчинены господствующим скифским кланам.

То же повторяется в последующий, сарматский период. Здесь мы подходим к одному из узловых моментов книги Вернадского: его теории об иранизме антов, о тождестве их "господствующих кланов" с аланами-асами. Эта теория, первоначально выдвинутая автором в специальной работе¹ , имеет более чем узкую базу. По существу, эта база сводится к попытке фонетической идентификации имён Asii и Anti, навеянной мнимым созвучием китайской транскрипции имени аорсов-аланов Приаралья ("янь-цай", они же - "алань-на") и славянских антов (стр. 82).

Прежде всего, как давно доказано в специальной синологической литературе, форма "янь-цай" закономерно соответствует форме arsi, aorsi, хорошо известной как имя восточной группы аланских племён. Это имя в форме al Arsia,. дожило как имя хорезмийских (resp. восточно-аланских) наёмников в Хазарском каганате до X века. Наоборот, кроме формы "янь-цай", никакой, хотя бы отдалённо напоминающей имя антов, термин не зарегистрирован для районов к востоку от Волги.

Далее, попытка автора подкрепить свою сомнительную идентификацию новым филологическим аргументом - наличием в греческом перехода S, → nt, cp. gigas → gigantes и т. д. (стр. 82 - 83, 106 и др.) - не выдерживает критики потому, что эта специфически греческая закономерность не проявляется именно в греческих источниках, которые до времён Иордана и Прокопия нигде не употребляют имени антов, везде сохраняя форму Assi, Asaei и т. д., в то время как имя Anti, если верить самому Вернадскому, впервые за полтысячелетия до византийских греков встречается у латинских авторов - Помпония Мелы и Плиния. Никаких других аргументов в пользу своего отождествления автор не в состоянии привести, если не считать более чем сомнительной попытки отнести несколько личных имён антов, упоминаемых источниками, к "иранским". Таковы имена Ардагаст, Пейрагаст, Келагаст (стр. 159). Автор сам вынужден признать, что вторая часть каждого (из этих имён) - "гаст, - также известна как отдельное имя из одной керченской надписи (gastes). Оно может быть иранским, кельтским, фракийским или славянским, но тот факт, что оно употреблялось в Боспорском царстве, показывает, что оно, во всяком случае (?), было воспринято иранцами (?). Некоторые славянские имена построены по тому же образцу, например Доброгаст". Надо отдать честь автору: он здесь сам продемонстрировал полную произвольность своего отнесения этого окончания, наиболее типичного как раз для славянских имён (включая антские), к "иранским". Это не мешает ему в дальнейшем использовать этот критерий для доказательства ирано-антского происхождения того или иного из славянских исторических деятелей. Вот, в сущности, и всё. 2 - 3 более чем спорных филологических сопоставления - и налицо оказывается широкая концепция асо-славянского объединения в Приазовье с его последующей экспансией на запад, теория асского, иранского происхождения господствующего класса древнейшего, до-киевского политического объединения славян.

Напрасны, выходит, исследования советских археологов и историков - проф. Б. А. Рыбакова и других - по антским древностям. Б. А. Рыбаков в соответствии с разработанным им обширным археологическим материалом, доказывает, что славянские племена задолго до "призвания варягов" сами создали в Поднепровье свою богатую культуру, сами заложили первые

¹ G. Vernadsky. On the origins Antae "Journal of American oriental Society". Vol. 50. 1939, p. 56 - 66.

основы восточнославянской государственности. Оказывается, это не так.

Иллюзия "иранства" скифо-сарматской группы племён порождена слабой сохранностью многих звеньев древней этнографо-лингвистической карты. Однако и те более чем скудные данные, которыми мы располагаем о фракийских, фригийских и иллирийских языках, позволяют говорить, что эта карта характеризовалась большим количеством отдельных индоевропейских языковых групп и большей близостыо смежных групп между собой, чем это наблюдается сейчас. Процесс индоевропейского глоттогенеза (как это наблюдается и в других лингвистических системах) представляет собой противоречивое сочетание интеграции, укрупнения языков и языковых групп путём слияния древних групп и дифференциации - расхождения - новых, укрупнённых групп между собой в процессе развития и обогащения структурной и материальной, лексической сокровищницы языка. В силу этого, упомянутое выше выпадение ряда звеньев древней цепи этих групп неизбежно создаёт предпосылки для грубых ошибок в классификации, одной из которых, бесспорно, является отнесение в иранскую группу скифо-сарматских языков (видимо, к тому же представлявших не одну, а несколько индоевропейских групп, наряду с доказанным Н. Я. Марром, И. Джавахишвили и другими исследователями наличием в составе скифо-сарматских по культуре народов значительных групп, сохранивших ещё яфетический строй речи). На деле, видимо, древне-индоевропейские скифо-сарматские племена представляли собой лингвистически ряд промежуточных звеньев между фракийцами, с одной стороны, и собственно древнеиранскими народами (персами, мидянами, бактрийцами) - с другой.

Западные скифо-сарматы - это, с исторической точки зрения, не "иранцы", а протославяне, как протославяне, видимо, иллирийские невры или нуры и венеты и фракийские племена.

Мы далеки, конечно, от того, чтобы отрицать тесные историко-культурные связи предков славян с Кавказом, Средней Азией и даже далёким Ираном. Наоборот: в своих работах мы многократно подчёркивали эти связи. Но связи эти носили существенно иной характер. Во-первых, как мы показали выше, скифо-сарматские племена, представляющие особые группы древнеиндоевропейских племён, в процессе своего исторического развития влились во вновь формирующиеся новые этнографические общности, войдя как компонент, с одной стороны, в состав славянства, с другой - в состав иранских и неиранских народов Востока (армян, грузин, горцев Кавказа, среднеазиатских тюрков и даже далёких индийцев).

Причём эти связи и скрещения носили сложный и разнообразный характер. Племена, объединяемые нами в понятие скифо-сарматских, как мы отмечали, принадлежали к ряду лингвистико-этнографических групп. Те группы предков славян, которые обитали с древнейших времён в степной зоне, - чего не отрицает и Г. Вернадский, - естественно, должны были выработать сходный с остальными степными народами комплекс культуры, при этом сходство, несомненно, усиливалось широким культурным обменом, для которого степные условия и развитое скотоводство, содействовавшие подвижности племён, открывали почти неограниченный простор.

В этом процессе играли, конечно, роль и переселения и завоевания - скифы, как известно, отнюдь не были примером миролюбия, - но они не носили и не могли носить столь монотонно-одностороннего характера. Автор сам признаёт, что в лице среднеазиатских массагетов мы наблюдаем смешение фракийских и собственно скифских элементов (стр. 67). Мои исследования давно привели меня также к этому заключению. Но это значит, что не было в ту эпоху искомого "иранского" этнографического массива, выталкивавшего то одни, то другие орды завоевателей на запад, а была сложнейшая амальгама разнородных племён, находящихся между собой в разнообразнейших взаимодействиях, основным двигателем которых было внутреннее, закономерно развивающееся, хозяйственное, социальное и культурное развитие этих народов, как мы видели, последовательно игнорируемое автором.

И, в частности, те самые "бесспорно иранские" (стр. 74 и др.) аланы, которые якобы составили "господствующий класс" антского объединения, были, - по авторитетному свидетельству Аммиана Марцеллина, подтверждаемому и другими данными, - потомками массагетов, то есть в своей основе - фракийцев, тесные связи которых со славянами блестяще доказаны акад. Н. С. Державиным.

Вопрос оказывается, таким образом, сложнее и богаче. Проблема алано-славянских отношений отнюдь не должна быть снята: она сулит богатые перспективы исследователю. Но разрешать её в духе порочной "теории завоевания", антинаучной теории образования классов путём покорения одного племени другим - значит только компрометировать эту проблему.

В этой связи нельзя не отметить также и другой лейтмотив книги Вернадского - "евразийскую" концепцию. Автор, продолжающий здесь теоретическую традицию группы так называемых евразийцев, консолидировавшейся в 20-х годах среди белоэмигрантских историков, культуры в Праге, считает географической базой русского исторического процесса "Евразию", т. е. "Европейскую и Азиатскую Россию, взятые вместе" (стр. 6).

"Западная Евразия, таким образом, может рассматриваться как первый или, взятый вместе, древний к средневековый этан русской экспансии и Евразия в целом - как её второй и финальный этап" (там же).

Понятие "Евразия" пли бесполезно, если

это просто географический псевдоним для СССР, или вредно, если оно противопоставлено Европе, с одной стороны, и Азии - с другой, - а именно так обстоит дело и у евразийцев и у Вернадского.. Историко-географическая концепция "евразийцев" и автора рецензируемой книги стержнем своим берёт взаимоотношение степных, кочевых и лесостепных и лесных оседлых народов "Евразии", ограничивая, таким образом, область подлежащих исследованию исторических связей южной границей "евразийских" степей. Древние культурные народы Средней Азии и Кавказа, таким образом, оказываются выключенными из предистории Руси, а степные кочевые племена, на всех этапах их истории, вплоть до монгольского завоевания включительно, оказываются основной связующей силой "евразийского единства", пока не начинается "второй и финальный этап русской экспансии".

В полном соответствии с идеологами евразийства автор сознательно совершенно элиминирует все вопросы славяно-среднеазиатских и славяно-кавказских исторических связей, вопреки своему обещанию "обратить особое внимание на историю составных частей Российской империи как до, так и после их вхождения в единую политическую систему". Только для каменного и бронзового веков он делает некоторые частные исключения. Между тем и в истории народов Восточной Европы и в особенности в истории кочевников нельзя разобраться вне учёта мощных и многообразных связей их с древними культурными очагами южных окраин нашей страны.

Вернёмся, однако, к центральной теме автора - к истории смены "народов-господ".

Мы не будем подробно останавливаться на "готском вопросе". В полном соответствии со своей основной концепцией автор конструирует период почти двухвекового господства готов над южной частью Восточной Европы - "сарматское господство над Южной Россией было заменено господством готов" (стр. 75). В духе тенденциозного предания о "великой державе Эрманариха" готское государство рисуется уже в феодальных тонах (стр. 118). Как и у немецких филологов, готским оказывается солидный пласт славянских политических и военных терминов.

В отношениях готов и антов автор готов столь же охотно видеть прототип отношений норманнов и славян (стр. 121). Регистрируя факты, когда "готские" вожди выступают под славянскими именами, автор сопоставляет это с имевшим место якобы аналогичным процессом славянизации личных имён "варяжских" правителей Руси. Автор только вскользь отмечает факт заимствования готами многих форм культуры у местного населения северного Причерноморья. Он оставляет совершенно неиспользованными исследования ряда советских авторов (В. И. Равдоникаса, М. А. Тихановой, Б. А. Рыбакова и др.), показавших полную несостоятельность привившейся с лёгкой руки немецких писателей "теории" могущественного "готского государства" и пышной "готской культуры на юге России".

Движение вооружённых банд отсталых скандинавских варваров, в погоне за наживой пробившихся к берегам Чёрного моря и влившихся в наступательное движение местных племён против Империи; последующая быстрая культурная, а в значительной части и языковая ассимиляция с местными племенами, ярко отражённая памятниками; претенциозная попытка Эрманариха подчинить себе ряд местных племён, кончившаяся его гибелью от руки антов-русов, и последующее изгнание готов за пределы северного Причерноморья силами антов, аланов и гуннов подменяются Г. Вернадским картиной готской империи феодального типа, оставившей якобы столь глубокий след в жизни славянских народов, что ещё в IX-X вв. поляне и древляне именовали себя так из подражания "грейтунгам" и "тервингам". "Мы можем предположить, что во время готского господства, в III и IV столетиях, предки полян были подданными грейтунгов, и предки древлян - тервингов", - пишет автор.

Мы оставляем в стороне "аварский", "болгарский" и значительную часть "хазарского периода" - здесь автор в общих своих суждениях мало оригинален, на деталях же останавливаться мы, к сожалению, не имеем возможности.

Отметим лишь, что, не довольствуясь унаследованными от своих предшественников списком "народов-господ" и двухвековым "господством" готов, автор добавляет сюда еще трёхвековое (VII-IX вв.) "господство мадьяр", абсолютно бездоказательно расширяя на VII в. сведения арабов IX-X столетий о славяно-мадьярских отношениях в период движения мадьярских орд из северокавказских степей в Паннонию (стр. 240, ел.).

Единственным "основанием" ему служат националистические выводы венгерского археолога Феттиха и некоторых других авторов о якобы "мадьярском" характере верхнесалтовских древностей (стр. 241). На деле в Верхнем Салтове и аналогичных Памятниках мы видим черты, общие очень широкой культурной сфере раннесредневековых племён различного происхождения, охватывающей область от Среднего Дуная до восточных районов Средней Азии, где исследованиями Воеводского, Потапова, Бернштама и других открыты древности, не менее близкие к салтовским, чем синхронные древности Паннонии, которые уже хронологически нельзя определять как мадьярские. Бесспорно, в культуре мадьяр, как и аланов, и, добавим мы, славян, очень много салтовских реминисценций, но строить на этом выводы о целой эпохе мадьярского господства чуть ли не над всеми славянскими племенами, по меньшей мере, смело.

*

Перейдём к заключительной и центральной теме нашей рецензии - к вопросу о происхождении Русского государства.

Автор занимает здесь весьма своеобразную позицию. Он делает попытку примирить все основные направления, выявившиеся в двухвековой дискуссии по варяжскому вопросу.

Отмечу два основных тезиса автора:

1. Термин "Русь" - южного происхождения. Он связан с именем Роксоланов (как у Ломоносова, Иловайского и большинства антинорманистов). Это увязывается с асо-антской "теорией". "Русь" выводится от Rukhs-As, Rukhs-Alan. "Светлые асы", "Светлые аланы" (стр. 107 - 108 и др.). Здесь автор смыкается с доминирующим среди антинорманистов XVIII-XX вв. течением, отличаясь от них тем, что в роксоланах видит иранцев, а не протославян.

Автор целиком разделяет антинорманистскую критику гипотез о скандинавском или скандинаво-финском происхождении термина "Русь" (стр. 277 - 278).

2. Первое русское государство возникло на юге. Правда, не в Поднепровье, а в Приазовье. Это "первый русский каганат", с центром на Таманском полуострове, сложившийся в первой половине VIII в. (стр. 261). Здесь автор тоже близок к антинорманистам.

Однако далее положение меняется. Создателями "первого русского каганата" оказываются шведы. И автор на протяжении двух заключительных глав своей работы предлагает читателю поразительную по своей неожиданности картину.

Оказывается, в начале VIII в. в Приазовье существовало некоторое алано-славянское объединение, государство асов или "Светлых асов" (Рукс-ас)¹ , находящееся в вассальной зависимости от Хазарин и игравшее в её системе крупную роль. Незадолго до середины VIII в. начинается движение скандинавских народов - эра викингов, о которых, по мнению Г. Вернадского, "в рамках русской истории мы можем говорить, как о предшественниках казаков"² (!) (стр. 260).

Эти викинги открыли, по мнению Вернадского, путь к Чёрному морю, шедший восточнее позднейшего пути из варяг в греки. Западная Двина - Верхняя Волга - от Ярославля по озеру Неро, затем через волок до Нерли, по последней в Клязьму - вверх по Оке до верховьев, оттуда до верховьев Зуши, далее волоком в Верхний Дон или Сосну, а от верхнего течения притока Сосны, Тима, рукой подать до верхнего Оскола и далее вниз до Донца и, наконец, в Дон и Азовское море (стр. 268 - 269, ср. карту на стр. 267).

Этот причудливый путь имеет столь же убедительную аргументацию: находка отдельных предметов скандинавского происхождения в "мерянских курганах", раскопанных Уваровым, и отсюда вывод: "Мы можем заключить, что эти варяги правили финнами в Ростово-Суздальской области уже в VIII в." (отметим, что норманские вещи "мерянских курганов" датируются X-XI вв. - С. Т.).

На дороге стояло Верхнее Салтово, занятое мадьярами (гипотеза, не менее голословная, "основанная" на отмеченных формальных аналогиях некоторых салтовских вещей с находками в Венгрии)³ . Варяга, по мнению автора, изгнали мадьяр и заняли Верхнее Салтово, освободив от мадьярского ига здешних асов. Всё это основано на... "красивом мече" норманского типа, найденном около Купякска, и на том, что "большое количество "восточных" вещей, находимых в Швеции, поразительно напоминают некоторые из раскопок в Верхнем Салтове" (стр. 270). Если вспомнить, что вещи, похожие на вещи из Верхнего Салтова, находят от Венг-

¹ Между прочим, автор в качестве одного из аргументов своей "азовской, шведско-алано-славянской" Руси привлекает "Светлых асов" скандинавской мифологии и хочет видеть мифический Асгард где-то близ Тамани (стр. 274 - 275). Надо иметь поистине поразительные взгляды на формирование мифов, чтобы предположить, что центральное звено скандинавской теогонии сложилось после VII в. н. э., накануне христианизации Скандинавии, и что поколение главных богов скандинавского пантеона - водворённые на небо... тмутараканские алано-славяне! Нельзя, конечно, отрицать интересных ассоциаций скандинавской мифологии с северным Причерноморьем, на которое в связи с анализом легенды об Одине обратил внимание ещё Гиббон (Т. I. Гл. X, стр. 277, сл. и серия "The World's Clasics" N. XXXV. Oxford University Press 1907). Впрочем, в прим. 9, на стр. 347 VII тома своего труда. Гиббон иронически говорит о своей собственной гипотезе: "Я пользуюсь случаем, чтобы заявить, что за 12 лет я позабыл или отрёкся от бегства Одина из Азова в Швецию, в которое я никогда особенно серьёзно не верил", - и, в частности, о связи асов. Эдды с этнонимом ас Однако наиболее вероятным истолкованием этих ассоциации должно явиться либо занесение этого мотива из Сарматии - в Скандинавию в эпоху Великого переселения народов либо к ещё более древним временам первоначальной индоевропеизации неиндоевропейских прагерманцев выходцами из древних областей индоевропейского глоттогенеза - вероятнее всего из южнорусских степей. Во всяком случае, старик Гиббон был более логичен, заставляя своего Одина бегать из Азова в Швецию, а не наоборот.

² Отметим, впрочем, что в следующей фразе Вернадский сам себя опровергает: "Однако, в то время как казачье войско было долго демократической организацией, движение викингов имело аристократическую природу".

³ Мы не разбираем здесь не менее причудливую конструкцию автора о господстве мадьяр над славянами вплоть до Угры (Смоленской области!) в VII в. н. э.!!

рии до Тянь-Шаня, то мы поймём, сколь "убедительна" аргументация Вернадского.

но автор идёт дальше. Он оперирует точными датами. Около 700 г. (откуда эта дата?) шведы покоряют Ростовскую область, около 730 г. - они прогоняют мадьяр из Салтова. Никто иной, как эти самые шведы оказываются Sabartoi Asfaloi. Константина Багрянородного Sevordik армянских источников. Пусть Константин считает их отраслью мадьяр. Вернадский легко выходит из положения: Константин просто спутал. Саварты - это не мадьяры, а их победители: "Разве мы не можем предположить, что мадьяры (или часть их) были названы савартами потому, что их (или часть их) завоевали саварты?" (стр. 271).

Итак, при помощи своей основной панацеи Вернадский обращает угров и скандинавов, и тогда остаётся только выбрать любую из трёх скандинавских этимологии, которые широким жестом предлагает нам автор (стр. 272):

1) Savarti - Svitjord ("Шведы").

2) Savarti - Savartz ("Чёрный").

3) Savarti - Svertk ("Меч").

"Меч был типичным скандинавским оружием (а чьим типичным оружием он в те времена не был? - С. Т. ), и можно утверждать с некоторой степенью достоверности, что по приходе варягов на Донец туземцы сейчас же узнали, какое слово употребляется для главного оружия пришельцев в собственном языке последних, и стали тогда соответственно их именовать" (стр. 272).

Если бывают "дикие этимологии", то, пожалуй, более своеобразную трудно найти, особенно, если учесть, что в это время не только Русь, но и весь Кавказ и Средняя Азия были вооружены мечами, и эти последние вряд ли могли быть в диковину салтовским асам, которым автор напрасно приписывает свою собственную неосведомлённость.

Главная опора автора - Вертинская летопись. Правда, это не 730, а 839 год. Однако всё же бесспорно, император Феофил действительно послал к Людовику людей, оказавшихся шведами, которые называли себя послами русского кагана, возвращающимися к себе из Византии кружным путём, так: как прямой был преграждён враждебными варварами.

Что около половины IX п. шведы могли быть послами русского (киевского) князя-кагана, как бывали шведы таковыми и во второй половине IX в., нет ничего невероятного. Но при чём тут VIII в. и Тмутаракань? Какой варварский народ мог перерезать морской путь из Тамани в Царьград? Чтобы увязать концы с концами и подкрепить одну шаткую гипотезу, немедленно создаётся другая, не менее шаткая (стр. 306 - 307). Оказывается, это всё выдумал сам Феофил: из-за обострения отношений с русским каганатом он решил отослать его послов в Ингельгейм к Людовику под предлогом не безопасности обратной дороги из-за вымышленных варваров и тайно упросил Людовика арестовать злосчастных шведо-русов. Зачем был избран такой, более чем оригинальный, путь разрешения дипломатических затруднений? Не проще ли принять гораздо более правдоподобную гипотезу, что послы киевского князя были отрезаны от Руси развёртывавшимся в это время (а не за 150 лет до этого) движением мадьяр и что Людовик арестует их именно из-за того, что вместо хорошо, вероятно, ему известных славяно-русов он вдруг увидел выдающих себя за таковых и также известных ему шведов, только что начавших появляться в Киеве? Во всяком случае, такое толкование непосредственно вытекает из текста и не требует "чтения в сердцах".

Вот и все аргументы, которыми располагает Г. Вернадский, вся фактическая база длинной и занимательной истории "первого русского каганата", которую он нам рассказывает. Я не собираюсь отрицать возможности, сравнительно очень раннего возникновения на Тамани славяно-алано-черкасского государства под гегемонией русских князей. Это весьма вероятно, и, видимо, именно здесь локализуется Арсания арабских авторов. Однако причём тут шведы? Зачем понадобилось всё это нагромождение гипотез?

Далее развёртывается новая, ещё более эффектная, глава авантюрно-исторического романа о варягах. Автор безоговорочно принимает гипотезу Крузе-Беляева об историчности Рюрика и легенды о призвании варягов (стр. 337, ел.). Рюрик - датско-фризский феодал-авантюрист Рорик Ютландский, отец которого бежал из Ютландии и получил в Фрисландии лен от Карла Великого. Рорик после многих приключений, кидавших его то к берегам Англии, то на родину его отца, то опять в Фрисландию, наконец, благополучно получает в 873 г. свой наследственный лен и исчезает в дальнейшем со страниц франкских летописей. Случайное созвучие двух имён, не подкрепляемое никакими другими данными, кроме самой легенды о призвании, позволило авторам гипотезы заставить этого "храброго бродягу" основать Русское государство, а затем без всякой видимой причины вернуться в родное захолустье. Оригинально (для XX в.) выглядит в этом изложении происхождение государств!

Датско-фризских варягов призвали в Новгород, конечно, из-за новых неприятностей, которые хазары и мадьяры стали чинить торговле шведско-азовской Руси с её северной родиной.

Варяжская колония в Приладожье - своего рода посредническая контора - оказалась взволнованной этим обстоятельством и явилась инициатором призвания датских любителей приключений на помощь попавшим в затруднение их шведским предшественникам. И, наконец, дело завершает Олег, оказывающийся, в соответствии с Иоакимовской летописью Татищева, норвежцем для полной скандинавской коллекции автора (стр. 356).

Вернадский не может не видеть, что генеалогия Рюриковичей до Святослава ши-

та белыми нитками. Два первых поколения (Рюрик, родившийся, если верить Беляеву, около 800 года, и Игорь, убитый в 945 г.) занимают полтораста лет - случай, в природе, как известно, встречающийся редко. Он вынужден призвать, что под летописным Игорем скрывается, по меньшей мере, 2 лица (стр. 366), этим фактически ставя под удар всю свою конструкцию, основанную на доверии к. точности летописной генеалогии.

Так фольклорный мотив русской летописи, весьма далёкое от исторической точности генеалогическое предание вопреки ясным чертам искусственности превращается в "исторический факт".

Мы далеки, конечно, от примитивного национализма, возвеличивающего всё своё и презирающего всё чужое. Ничего, оскорбляющего русское национальное достоинство, не было бы в факте инородного, датского или шведского происхождения первой исторически известной русской династии. Примерами подобного рода изобилует история многих стран. Но одно дело - возможность, другое - действительность. А доказать историческую достоверность варяжской теории киевского летописца XI в. не удаётся Г. Вернадскому так же, как не удалось это доказать его предшественникам в течение всей двухвековой истории проблемы.

Я позволю себе акцентировать один, не достаточно ещё использованный в полемике по варяжскому вопросу момент, который, на наш взгляд, совершенно необходимо учесть при анализе генеалогии Рюриковичей.

Новейшие этнографические исследования показывают, что, как правило, в условиях позднего родового общества и в эпоху перехода к обществу классовому, да и позднее, поскольку сохраняются пережитки родовых отношений, устные родовые генеалогии отличаются большой точностью. Особенно интересны в этом отношении результаты сравнительного изучения полинезийских генеалогий (Перси Смит, Питер Бак и др.).

Это и не удивительно, ибо на этом этапе истории генеалогические расчёты играют решающую роль в регулировке браков, заменяя отмирающие нормы "направленной экзогамии" дуально-родовой организации. Мне самому пришлось наблюдать недавно использование в этих целях писанных генеалогий у туркмен и казахов. Важнейшим, выдерживающим наиболее придирчивую проверку моментом этих генеалогий, является счёт поколений и взаимных отношений различных линий родословных с целью установления степени родства тех или иных лиц.

Между тем именно в этом, всегда наиболее точно фиксируемом звене генеалогическая традиция Рюриковичей наиболее темна и неправдоподобна.

К полуторастолетней истории Рюрика и Игоря надо прибавить ещё и мафусаилов возраст последнего и его жены Ольги в год рождения Святослава (настоящие Авраам и Сарра: Игорю, по летописи, около 67 лет, Ольге - около 55).

Выводы сравнительно-этнографического изучения генеалогия позволяют сделать заключение, что перед нами бесспорно сознательно фальсифицированная родословная.

Каковы могли быть мотивы этой фальсификации?

М. Н. Тихомиров считает, что эта фальсификация была произведена летописцем в целях исторического обоснования прав династии Ярослава Мудрого, пришедшего на Киевский стол из Новгорода при помощи варяжских наёмников¹ .

Таким образом, летописец лепит события IX в. по образцу и подобию событий начала XI столетия - приём, как мы знаем, весьма распространённый в древней и средневековой историографии.

Я думаю, что эта теория вполне убедительно разъясняет весь комплекс вопросов, связанных с "варяжской проблемой", оставляя не вполне исследованным лишь вопрос о фольклорных источниках летописной фальсификации.

Здесь, бесспорно, мы имеем сочетание двух фольклорно-генеалогических традиций: новгородского сказания о трёх братьях - древний фольклорный сюжет, находящий прямую параллель в киевском предании о Кие, Щеке и Хориве, с южнорусским киевским преданием об Аскольде и Дире и низвержении их Олегом и об основании киевской, русской династии Игоревичей.

Как уже давно доказал, вслед за Колларом, Гедеонов, имя "Рюрик" находит широкие параллели в западнославянском мире (племя Reregi, город Reric) и может быть объяснено из тотемической ономастики (чешское roroh - сокол, польское rarog - сокол, roryk - стриж). Весьма вероятно, что и пресловутый Рорик Ютландский носил западнославянское имя, как позднее славянское "Владимир" стало именем датского короля, правнука Мономаха. Я не склонен следовать за Гедеоновым в его далеко идущей гипотезе славянства летописных варягов, в конечном счёте исходящей также из достоверности сказания о призвании. (Кстати сказать, в коллекции "согласованных" Вернадским противоречивых теорий фигурирует и теория Гедеонова о мадьярстве Аскольда; правда, Вернадский считает Аскольда и Дира шведами, но якобы правившими от имени мадьяр).

Но вполне возможно в новгородском сказании о пришедших из-за моря трёх братьях искать древний фольклорный мотив, связанный с балтийско-славянским миром, может быть, восходящий к отдалённым временам, когда Балтийское море называлось Венедским заливом.

¹ Цитирую по стенограмме доклада на сессии Института этнографии АН СССР по вопросам этногенеза славян (1943) "О происхождении названий "Русь" и "Русская Земля".

Последующая историзирующая модернизация древнего мифа связала его деятелей с доминирующими мореходами северной Балтики IX-X столетий - норманскими варягами - явление, хорошо знакомое фольклористам (ср. роль калмыков в эпосе среднеазиатских народов, - несомненно, итог модернизирующей переработки древних сказаний в XVII- XVIII вв.).

Историческим зерном в "варяжском" новгородском цикле мне представляется не сказание о "призвании", а сказание об изгнании варягов в Новгородской летописи, видимо, отражающее действительный исторический факт, сохранённый в местном предании, но вытравленный в официальной версии XI в., как несоответствующий её историко-политической тенденции.

Чрезвычайно интересен киевский комплекс Аскольда, Дира и Олега. В его основе, в противоположность новгородской легенде, явно лежит исторический факт, вероятно, впрочем, не совсем точно датированный (мифический цикл дан в киевских трёх братьях), факт смены одной династии другой, связанный с политическим переворотом. Рюриковская генеалогия, как мы видели, пришита сюда белыми нитками. Видимо, истинную генеалогию летописец, а возможно, и его предшественники хотели скрыть. Намёки на происхождение новой династии надо, как мне кажется, искать в деталях самого летописного рассказа в "маскараде" Олега и его дружины. Перед нами вооружённый переворот, приведший к захвату власти активной военной группировкой, опирающейся на купеческие элементы и, вероятно, вышедшей из их среды. "Низкая" родословная новой династии, вероятно, создала предпосылки для сочинения родословной, приличествующей престижу повелителей великой Киевской державы, завершённой созданием рюриковского мифа в том виде, в каком он выступает у летописца.

Перед нами довольно обычный в фольклоре разных стран образец генеалогической циклизации разнородных преданий. Игорь - преемник Олега, которого по каким-то основаниям оказалось невозможным связать генеалогически с Рюриком, - превращен в сына Рюрика, которому, буде тот существовал бы, он мог бы быть правнуком. Олег стал тоже варягом, полководцем Рюрика, аА скольд и Дир, легитимные князья Киева, низложенные узурпаторами, превратились, для вящего возвеличения последних, в непокорных военачальников Рюрика.

Историзация фольклора или, если угодно, фольклоризация истории - явление, весьма типичное для аналогичных ситуаций. Потанин блестяще доказал, например, что генеалогия и, в значительной мере, биография Чингис-хана, несмотря на то что она получила свою официальную обработку ещё в XIII в., - это нагромождение ходячих фольклорных мотивов, совершенно затемнивших уже для современников действительную генеалогию и раннюю биографию Темучина - выходца из незнатных слоев общества, узурпировавшего власть в Орде, устранив легитимные аристократические фамилии.

Рецидив генеалогического мифотворчества в книге Г. Вернадского, его эклектическую попытку "циклизировать" теории различных последователей как норманской, так и антинорманской школ, примирив и "увязав" все их варианты, - нельзя не оценить как явление, весьма мало способствующее прогрессу научной разработки проблемы происхождения Русского государства. Тень Рюрика, вызванная Беляевым и Вернадским, как и всякая нежить, только мешает живой работе.

То, что было исторически закономерно во времена Ярослава, только вредно в середине XX века.

*

Нам остаётся подвести некоторые итоги.

Книга Г. Вернадского не отражает современного состояния науки по вопросам древней истории нашей Родины.

Всё то, что на первый взгляд производит на читателя благоприятное впечатление, - широкий исторический фон, увязка фактов русской истории с историей других народов и с далёким, античным и первобытным прошлым нашей страны, широкое использование разнообразных источников, особенно археологических, многочисленные ссылки на советскую литературу, вплоть до новейшей, положительные оценки, даваемые автором советской науке и трудам советских учёных, - всё это только внешняя оболочка.

Теория "завоевания" как основа "социологии" Г. Вернадского, концепция бесконечной смены "народов-господ", "организаторов", снова и снова, с неолита до Киевской Руси, образующих "господствующий класс" у предков восточных славян и у самих восточных славян, увенчиваемая новым изданием норманской теории происхождения Русского государства - вот идейная основа работы автора.

Крайняя степень эклектизма, некритическое использование самых разнообразных и противоречивых гипотез, датировок и археологических определений, фантастические конструкции, подкрепляемые каждая двумя-тремя непроверенными филологическими или археологическими гипотезами, игнорирование всего, что противоречит этим гипотезам, принятие подлежащего доказательству за доказанное, нагромождение одной недоказанной конструкции на другую - вот метод исследования Г. Вернадского.

Книга Г. Вернадского глубоко чужда самому духу советской исторической науки, для которой характерно соединение строгой, придирчивой критики источника с последовательным стремлением раскрыть внутреннюю, закономерную связь явле-

ний, осветить исторический процесс не как безразличное, механическое нагромождение событий, развивающихся на качественно-неизменяемой социальной основе, а как действительное, прогрессивное развитие самого общества, переживающего смену глубоких качественных трансформаций, базирующихся на развитии материальной основы общества - его производительных сил и обусловленных ими социальных отношений.

Проф. С. Толстов

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - С. ТОЛСТОВ:

Комментарии: