Только восстановление расколотого духовного ядра Европы может удержать мир от сползания в хаос

Осенний визит папы римского Бенедикта XVI в Турцию не был, конечно, ни попыткой примириться с исламом, ни "межрелигиозным диалогом" как таковым, о чем много и с удовольствием писали. Планировался он еще за год до скандала папы с мусульманами, а приглашали папу католическая миссия и Константинопольский патриарх Варфоломей. И в самом Ватикане четко и недвусмысленно артикулировали: это визит первосвященника Запада к православному иерарху Востока. И пафос его был сугубо символическим: "наместник" апостола Петра едет в гости к "наместнику" апостола Андрея (апостолы, как помним, были братьями, причем Андрей - старшим). Встреча папы Первого Рима с патриархом "Рима Второго" и была намечена на 30 ноября - день памяти апостола Андрея по григорианскому календарю.

"Имеем ли мы право оставаться разделенными?"

Понятно, что и главным в визите стало не то, как папа "почтил ислам", молился в мечети, не молился в Софии, держал флаг Турции и т.п., а сама эта символическая встреча.

"Именно здесь Святой Андрей Первозванный основал поместную Церковь Византии <...> император Константин Великий утвердил Новый Рим <...> собирались Великие Соборы ранней Церкви", признанные обеими церквями и составляющие потому "незыблемые вехи и путеводители на пути к полному единству", отмечали первоиерархи в посланиях друг другу. А еще папа вспоминал "мужественное решение о снятии анафем 1054 года", положивших начало Великому Расколу. Взаимные отлучения были сняты Константинопольским патриархом Афинагором и папой Павлом VI в Иерусалиме в 1964 году, правда, другие православные церкви этого шага не поддержали.

Кульминацией же нынешней встречи стала отслуженная в кафедральном Константинопольском соборе литургия, на которой присутствовал папа. После чего Бенедикт XVI и Варфоломей I с балкона патриаршей резиденции вместе, взявшись за руки, приветствовали прихожан.

Программу главного события визита завершило оглашение совместной декларации. В ней снова вспоминалось о снятии взаимных анафем, выражалась озабоченность нарастанием "секуляризации, релятивизма и нигилизма, особенно в западном мире", раздавались призывы к католикам и православным "действовать сообща ради уважения прав человека, сотворенного по образу и подобию Божию" и выражалась уверенность, что "наши богословские и моральные традиции могут стать твердой основой для общего учения и действия".

Кроме того, недвусмысленно отмечалось, что "убийство невинных

стр. 87

во имя Бога оскорбляет Его и человеческое достоинство", что, конечно, непосредственно адресовалось исламистам. (Журналисты отметили и то, что во время мессы в Эфесе папа помянул убитого в городе Трабзон в феврале 2006 года католического священника, - это событие связывают с разгоравшимся тогда карикатурным скандалом.) Иными словами, папа давал понять, что, несмотря ни на какие "флаги" и "молитвы в мечети", уступок исламу он делать не собирается.

Наконец, декларация возвещала: "Святой Дух да поможет нам подготовить великий день восстановления полного единства, когда и как пожелает этого Бог. Тогда мы воистину сможем возрадоваться и возвеселиться". То есть декларация оказалась столь же символической, сколь и сам визит. Впрочем, символ в Церкви значит зачастую гораздо больше, чем дела и политика. Если же учесть, что 24 ноября папа уже подписал подобную декларацию с архиепископом Кентерберийским Роуэном Уильямсом, главой всемирного сообщества англикан, то можно сделать вывод о том, что межхристианский диалог вышел осенью прошлого года на новый виток.

Кстати, уместно вспомнить, что Бенедикт XVI был уже третьим папой, посетившим Турцию, и особо помянуть Бенедикта XV, "папу мира", тщетно пытавшегося остановить бойню Первой мировой. В Турции его уважают за немалые хлопоты в деле репатриации турецких военнопленных, а в Стамбуле ему даже воздвигнут памятник с надписью: "Великому папе, благодетелю народов, без различия национальности или религии".

Первым же папой, совершившим апостольскую поездку в Турцию (в июле 1967 года), был уже упоминавшийся Павел VI, где после исторического объятия в Иерусалиме он вновь встречался с патриархом Афинагором. Вторым посетил Турцию в ноябре 1979 года (также в праздник святого апостола Андрея), папа Иоанн-Павел II. Вселенскому патриарху Димитрию I Иоанн-Павел тогда сказал: "Вопрос, который мы должны поставить перед собой, - не сумеем ли мы установить полное единство, но более того - имеем ли мы право оставаться разделенными?" Сегодня в Стамбуле Бенедикт XVI назвал разделение церквей позором.

Грани раскола

Великий Раскол 1054 года стал роковым не только для Церкви, но и для всей Европы (сердцем которой и была Церковь). Раскол назревал долго, и причиной его стали главным образом амбиции римских пап на верховенство в Церкви. Впрочем, в глазах самого Рима его первосвященство как наследие апостола Петра выглядело вполне законно, да и сама раздираемая ересями Византия, постоянно обращавшаяся в Рим за помощью в посредничестве для урегулирования своих споров, давала много поводов для роста таких амбиций.

Говоря о вине Востока в разделении церквей, о. Александр Шмеман пишет о "вечно неопределенном компромиссе" восточных иерархов в отношениях с Римом: "В эпоху Вселенских Соборов в Риме открыто исповедуется теория о "власти" римского первосвященника над всей вселенской Церковью, которую так формулирует протестантский канонист Зом: "Рим - глава Церкви, без него Церковь не Церковь, и только через объединение с Римом отдельные общины входят в состав кафолической Церкви". Но этой теории, ее противоречия с собственным учением о Церкви не видит, не хочет видеть Восток. Рим всегда отчетливо проводит свою линию, Восток же, по существу никогда не принимая ее, ни разу - до IX века - не выражает своего неприятия <...> всегда старается затушевать его в расплывчатых и двусмысленных фразах". О том же говорит и историк Церкви Антон Карташев: "Восточные не только не возражали своевременно против возраставшей мистики папского догмата, не только молча подписывались под папскими формулами <...> но и сами, своими юридически бессознательными апелляциями к Риму <...> поддерживали у римлян искреннюю иллюзию, будто бы и греки разделяют их западное понимание мистики папства".

"Странное явление" таких взаимоотношений о. Александр Шмеман объясняет "завороженностью Церкви империей", "римской мечтой", теократической идеей, на многие века поразившей Церковь как на Востоке, так и на Западе.

Конечно, разделение (не раскол, а именно разделение) Востока и Запада было исторически закономерным. Углубленная в духовные созерцания Эллада и рациональный, чуждый богословских тонкостей, зато уверенно разрабатывающий основы права и государственности Рим необходимо дополняли друг друга. И если бы Византия оставалась только "культурной столицей", городом философов и богословов, все, наверное, могло бы быть по-другому. Но соблазн римской мечты, земной власти, оказался слишком сильным испытанием для философски-утонченного эллинского духа. Византийская надменность (столичные греки стали с этих пор кичливо звать себя ромеями), замешенная на эстетизме и иррационализме греческой души, приводила к весьма печальным результатам в праве и политике, где требуются в первую очередь трезвость и прямодушие.

Первый же Рим после переноса столицы в Византию был фактически заброшен. И потом, в течение нескольких веков, утопающая в роскоши Византия равнодушно взирала на отчаянно защищавшуюся от варваров западную часть империи. В конце концов потоки "великого переселения народов", затопившие Запад, окончательно отделили его от Востока, что в конечном итоге и вынудило римских пап к союзу с франкскими королями.

стр. 88

Это время потери того универсального сознания, которое вдохновляло раннюю Церковь. А вместе с ним Церковь начинает терять и землю. В VII веке на Востоке появляется ислам. Мухаммед умирает в 632 году, а уже через 10 лет империя его последователей включает в себя Персию, Палестину, Сирию и Египет.

Авторитетный богослов, сын известного русского философа Николая Лосского Владимир Лосский в своих "Очерках мистического богословия Восточной Церкви" называет Церковь "мистической основой мира". И в этом очевидном грандиозном историческом успехе ислама христианское сознание не может, конечно, не увидеть таинственных Божиих судов как расплату за потерю своего мистического вселенского самосознания.

А ко времени окончательного свершения раскола (XI век) на смену сарацинам приходят турки. Угнетение и рабство становятся в это время участью восточных христиан. Византийские же императоры, "дозволяя туркам отрывать от империи целые области, посвящают свое время придворным интригам", пишет историк Восточной Церкви Николай Тальберг.

Византия в это время окончательно превращается в греческий, восточный мир, одновременно костенея в теократическом синтезе империи и Церкви, который уже при турецком владычестве разрешится самым узким местечковым национализмом. "Византийское высокомерие, признающее достоинство человека лишь в виде грека, продолжает посевать между христианами самые негуманные понятия", - писал один из русских путешественников, посетивший Турцию в середине XIX века.

Но, конечно, самая позорная страница в истории Церкви - история самого раскола. "Мало в истории Церкви более печальных страниц, чем те, что повествуют об отсутствии любви, о подозрительности, о мелочности, об удушающей узости, проявленных с обеих сторон в те века", - пишет о. Александр Шмеман, замечая, что "в момент окончательного разрыва предметом спора и полемики оказались не вопросы, по-настоящему разделяющие Церкви, - о папстве и Святом Духе, а обрядовые отличия <...> Здесь сказалось сужение вселенского кругозора Церкви: второстепенное, внешнее, обрядовое заслонило собой Истину! Как это ни звучит парадоксально, но разделились Церкви в XI веке не из-за того, что действительно разделяло и разделяет их до сих пор. Давно уже отпали почти все византийские аргументы против латинских обрядов и остались только подлинно догматические отступления Рима от Православия, но вот об этих-то отступлениях и не было ничего сказано в годы, когда рвались последние связи!"

Более всего разрыв этот походил на развод рассорившихся супругов, полных яда и несправедливых упреков друг к другу. Правда, разрывы случались и раньше (по подсчетам историков, от Константина до Седьмого вселенского собора Восточная и Западная Церкви более 200 лет провели в разрывах), и никто поначалу не ожидал столь сокрушительной катастрофы. К разрыву отнеслись легкомысленно, как к очередной ссоре. Но за это легкомыслие заплачено было сполна. Трещина все углублялась, а красноречивой вершиной "развода" стало разграбление Константинополя крестоносцами в 1204 году.

Справедливости ради нужно сказать, что своими бесконечными интригами греки сильно разозлили тогда простых и грубых парней-крестоносцев. В Константинополь их привел царевич Алексей, сын свергнутого и ослепленного в результате очередного государственного переворота византийского императора Исаака II Ангела. Осада - была успешной, узурпатор бежал, и греки сочли за лучшее вернуть на трон Исаака Ангела с сыном. Оплатить труд крестоносцев Алексей, однако, не торопился (денег в казне не было), когда же он попробовал решить дело с помощью очередного налога, народ возмутился.

Тут подоспел и очередной претендент на византийский престол, вставший во главе восстания. Алекз сей был убит, старый Исаак умер с - горя, а трон занял находчивый претендент (некто Мурзуф), который крестоносцам не был обязан вообще ничем. Почувствовав себя обманутыми, крестоносцы вторично осадили и взяли город. Мурзуф с патриархом Иоанном Каматиром бежали, а крестоносцы предали город огню и мечу. В Константинополе установилась полувековая Латинская империя, а Константинопольская церковь попала в руки латинян, подвергнувших православных жестоким преследованиям.

Именно тогда "разделение Церквей перестало быть спором иерархов и богословов, чтобы уже на века войти в кровь и плоть церковного парода. "Латинство" на Востоке и "греки" на Западе стали синонимом зла, ереси, вражды, ругательным словом".

(Заметим, как все это напоминает споры наших западников и славянофилов, почти что вековая вражда которых окончилась большевистским крушением России и до сих пор все не может найти разрешения.)

стр. 89

Но главный ужас разделения Церквей, как замечает о. Александр Шмеман, в том, "что на протяжении веков мы не встречаем почти ни одного проявления страдания от разделения, тоски по единству, сознания ненормальности, греха, ужаса этого раскола в христианстве! В нем доминирует не сознание невозможности единство предпочесть Истине, единство отделить от Истины <...> но почти удовлетворение разделением, желание найти все больше и больше темных сторон в противоположном лагере". И неудача всевозможных уний коренится в том, что основой попыток объединения никогда не был этот ужас, сознание противоестественности Раскола, но всегда и только - "политика". И "именно эти "униональные" попытки больше, чем все остальное, укрепили разделение, ибо сам вопрос о единстве Церкви надолго смешали с ложью, с расчетом, отравили его нецерковными и низкими мотивами".

Плоды раскола

Помрачение вселенского самосознания, окончившееся Расколом, привело к утрате Церковью не только земли (исламская экспансия), но и неба - той свободы, к стоянию в которой призывало Евангелие. Церковь на Востоке подпала под власть Империи, а на Западе сама стала чем-то вроде сверхгосударства.

"Низкое небо Рима, небо земной власти" - так отзывалась о трагедии Запада Марина Цветаева. О трагедии же Востока о. Александр Шмеман писал, что она в том и состоит, что Церковь там "стала только Византийской Церковью, слила себя с империей не столько "административно", сколько прежде всего психологически - в собственном самоощущении. Для нее самой империя стала абсолютной и высшей ценностью, бесспорной, неприкосновенной, самоочевидной. Византийские иерархи (как позднее русские) просто не способны уже выйти из этих категорий священного царства, оценить его из животворящей свободы Евангелия. Все стало священно и этой священностью все оправдано. На грехи и зло надо закрыть глаза - это ведь от "человеческой слабости". Но остается тяжелая парча сакральных символов, превращающая всю жизнь в священнодействие, убаюкивающая, золотящая саму совесть. Максимализм теории трагически приводит к минимализму нравственности <...> На смертном одре все грехи императора покроет черная монашеская мантия <...> все, даже раскаяние, даже обличение имеет свой "чин", и за этим златотканным покровом христианского мира, застывшего в каком-то неподвижном церемониале, уже не остается места простому, голому, неподкупно-трезвому суду простейшей в мире книги <...> "где сокровище ваше, там будет и сердце ваше". Настоящая трагедия византийской Церкви не в произволе царей, не в грехах и падениях - она прежде всего в том, что настоящим "сокровищем", безраздельно заполнившим ее сердце, стала сама империя. Не насилие победило Церковь, а соблазн "плоти и крови", земной мечтой, земной любовью завороживший церковное сознание".

Своей теократической мечтой Византия будет заражать и все крещаемые ею народы. Отныне сердцем восточного христианского мира, его "земным сокровищем" станет золотой купол Святой Софии, "небо на земле", потрясшее в свое время и княгиню Ольгу, и послов князя Владимира, заворожившее первых славянских царей и позднейших славянофилов...

И все же при всех своих грехах и погруженности в империю христианство Востока сохранило высоту богословского умозрения. Более рациональный и склонный к внешней экспансии Запад потерял от Раскола большее - сам этот "мост на небо", живую связь с "лучом божества". Из западного христианства с Расколом уходят теплота и озарения, пронизывающие жизнь и мистику Востока. "Само понятие о "вечном блаженстве" приобретает на Западе известный интеллектуальный аспект", - замечает Владимир Лосский. Это уже не те энергии Божества, которые преображают всего человека, когда, "находясь в состоянии озарения, подвижник горит, как огонь, и просвещается Святым Духом и еще отселе - из настоящей жизни - провидит таинство своего обожения" (Симеон Новый Богослов), но все более - интеллект, разум, философия.

Католические историки всегда с подозрением относились к "странной восточной мистике", не понимая, что она и есть сама суть и вершина православной жизни, тайны Божьего присутствия в мире, свидетельство того, что человек соединяется с Божеством не философски, а онтологически, бытийно, на самом деле. Здесь православие раскрывало самую таинственную глубину христианства - видение вселенской полноты человека как личности и в нем - всего мира.

Однако это еще не значит, что Запад вовсе потерял личную связь с Богом. Но его личное отношение переставало быть обращением к Троице, а сосредотачивалось на личности Христа. Ум Запада как бы падал с небес на землю, но здесь его и подхватывал Христос, пришедший спасать. И эта "христоцентричность" мысли и жизни Запада становится, как проницательно замечает Владимир Лосский, его якорем спасения. Но и последующее раздробление западной мысли, и ее чрезмерно сложная "топонимика" и иссыхание, и сегодняшние ее релятивизм и секуляризация есть во многом результат такого "приземления".

Следует заметить, однако, что если "особенности зрения" Запада и не позволили ему как следует разглядеть лица Троицы, зато они дали ему возможность разглядеть человека. Устремленный же к "солнцу Троицы" Восток, выразив истину о почти равной Богу личности, слишком пренебрежительно и чересчур

стр. 90

"символично" отнесся и к жизни как таковой, и к человеку в ней, что имело весьма трагические в истории последствия.

Остается признать, что если вместе две половины единой Церкви сохраняли необходимое равновесие порядка и вдохновения, когда вокруг созерцательного, самоуглубленного ядра Востока выстраивалась деятельная динамика Запада, то, расколовшись, они не смогли избежать каждый своих соблазнов: разум Запада упал в чрезмерный рационализм, а вера Востока - в чрезмерный же иррационализм. Результатом стали сухость, "обезвоженность" веры (и как следствие - нигилизм) на Западе и падения в иррациональные бездны (Иоанн Грозный, большевизм) на Востоке.

Впрочем, не будем впадать в известную ошибку, связывая Россию исключительно с Востоком. На самом деле мы - не Восток и не Запад, мы - Север, место, где духовные искания и Востока и Запада сходятся, поднимаются во весь свой рост, сталкиваются и примиряются в своем последнем разрешении.

Итоги тысячелетнего "развода"

Тысячелетие "развода" многому научило расколотый христианский мир. Выбравший динамичное развитие католицизм, с боями проходя сквозь историю, постепенно терял в них и свои амбиции, и свое значение. А православие, попытавшееся сохранить связь с вечным божественным лучом путем отказа от истории, было вначале наглухо заковано в "каменный мешок" империи, а потом брошено в бездну большевизма в России.

Но все же "врата ада" не одолели Церковь, и во всех своих испытаниях она сумела сохранить главное - Христа, любовь к Нему и мечту о всечеловеческом братстве и единстве. Более того, в нашу "глобальную эру" и на Востоке, и на Западе христиане вновь приходят к своим вечным идеалам - универсализму ранней Церкви, сверхприродному единству "нового народа", "в котором нет уже ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужеского пола, ни женского, но все и во всем Христос".

Русская церковь в самом тяжелом для нее XX веке дала и плоды подлинной веры, и богатейшее богословие, оставленное русскими эмигрантами на Западе, уже вынужденно, в эсхатологической бездне, преодолевавшими всякую замкнутость в "национальном" и "имперском". XX веку подарила Россия и своего величайшего святого - Силуана Афонского, в котором воплотилась поистине космическая, универсальная идея православия.

Но и католицизм, пройдя сквозь горнило истории, своими путями пришел к тому же всечеловеческому сознанию, которое становится особенно зримым в личности нынешнего папы.

Разногласия исчерпаны?

Бенедикт XVI - самый выдающийся сегодня католический богослов (на голову выше всех, как уверяют сами почтенные католические мужи).

Его фундаментальный труд "Введение в христианство" (написанный еще в 1968 году и выдержавший с тех пор множество переизданий) - это настоящее иоанновское христианство, богословие светлое и радостное, которое отличают интеллектуальная честность и ясность мысли. (При этом оно сильно перекликается с мыслью оказавшихся на Западе русских богословов XX века, что заставляет предположить хорошее знакомство нынешнего папы с их наследием.) Схожую оценку дают ему и митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (предисловие которого, кстати, предваряет переиздание этого труда на русском языке), философ Сергей Хоружий и другие православные ученые. Вообще после прочтения этого - фундаментального труда приходишь к выводу, что большая часть наших сегодняшних обвинений католикам представляет собой более сборники пыльных мифов. На самом деле подавляющее большинство заблуждений "католических догматов" успешно преодолено критичной и постоянно развивающейся богословской мыслью Запада. И все наши сегодняшние разногласия держатся, кажется, более на у чувстве мнимого превосходства друг над другом, чем на чем бы то ни было ином. А ведь, как справедливо пишет о. Иозеф Ратцингер, "состояние совершенства" есть лишь наглядная и очень драматичная демонстрация неизбывного несовершенства человека".

А вот что, например, пишет будущий папа о "сверхдолжных заслугах", учением о которых у нас и сегодня попрекают католиков: "Тот еще не является христианином, кто постоянно рассчитывает, сколько он должен сделать, чтобы этого оказалось как раз достаточно и чтобы он с помощью казуистики мог бы представить себя как человека в белоснежных ризах. И тот, кто все это прикидывает - где могут кончиться его обязательства и можно воспользоваться избыточными заслугами <...> тот фарисей, а не христианин. Быть христианином не означает отработать определенный долг и, быть

стр. 91

может, для пущего совершенства, даже немного и выйти за рамки долга. Скорее, христианин тот, кто знает, что он всегда и во всем живет дарованным бытием <...> Тут истинная формула человеческой праведности, в ее христианском понимании: праведность в том, чтобы ты в свою очередь прощал долги, ибо и сам, по сути, живешь только тем, что простили тебе".

А вот как понимает о. Йозеф путь спасения: "Истинный христианин - это не узкоконфессиональный партиец, но тот человек, который в христианском существовании обрел свою истинную человечность. Не тот, кто рабски и только ради себя самого соблюдает систему норм, но тот, кто стал свободным и открытым обыкновенному человеческому добру". Не правда ли, звучит очень актуально и для нашей духовной жизни, сплошь и рядом превращающейся в спасение собственной "метафизической шкуры", или партийную борьбу против "врагов Церкви" и "народа"?

А вот что, обнаруживая подлинное христианское смирение (редкое и в трудах наших богословов), пишет о. Йозеф о святости Церкви и Христе: "Принимая грех на Себя, делая его Своей участью, Он (Христос. - В. М.) открывает, что есть истинная святость: не обособление, но соединение, не осуждение, но спасающая любовь. И не есть ли Церковь попросту продолжение трапезы Иисуса с грешниками? Не открывается ли в этой несвятой святости Церкви - вопреки человеческому ожиданию чистоты - истинная святость Бога, которая есть любовь, не выдерживающая благородную дистанцию неприкасаемой чистоты, но смешивающаяся с сорным мира - чтобы преодолеть его? И отсюда - чем может быть святость Церкви, как не взаимной поддержкой - словно нас всех несет на руках Христос?"

Но особенно важно, конечно, то, как смотрит нынешний папа на принципиальные для единства Церкви вопросы. Так, в своем фундаментальном труде он признает отсутствие в католическом богословии разработанного учения о Святом Духе (главном богословском предмете Раскола. - В. М.) и ставит задачу "найти свои корни в учении о Духе Святом и Его дарах", то есть, по сути, ту самую задачу, которую в отрыве от католического и решало всю свою историю богословие православное и плоды решения которой есть подлинное его богатство.

"Учение же о Духе Святом, - пишет нынешний папа о путях западного богословия, - не могло найти себе настоящего места; оно влачило жалкое существование, погрузившись отчасти в отвлеченные тринитарные спекуляции, отчасти в чисто назидательные рассуждения и не выполняя никакой определенной функции для христианского сознания".

Говоря же о "римском примате" - главном камне преткновения в отношениях православных с католиками, - нынешний папа рассуждает так: "Условие "кафоличности" (вселенскости. - В. М.) выражает епископальное устроение Церкви и необходимость единства всех епископов: но Символ (веры. - В. М.) не содержит указания на то, что это единство сосредоточено в одном центре, в епископской кафедре Рима <...> В Риме, где возник наш Символ, эта идея воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Однако верно то, что такое свидетельство не принадлежит к числу первоначальных элементов понимания Церкви, фундаментальных принципов ее устройства. Основные элементы Церкви - это прощение, обращение, покаяние, евхаристическое общение и коренящееся в нем единство и множественность: множественность поместных Церквей, которые остаются Церквями лишь благодаря своей принадлежности к организму единой Церкви. Содержанием же единства следует считать в первую очередь Слово и Таинство - Церковь едина оттого, что едины Слово и хлеб. Епископальное же устроение выступает на втором плане как средство осуществления этого единства. Оно не является самоцелью, но находится на уровне средств, служащих осуществлению единства поместных Церквей в себе и между собой".

Отсюда можно сделать вывод, что и примат римской Церкви не является для нынешнего папы первостепенным. А значит, и эта последняя, важнейшая причина Раскола уже может быть устранена.

"Будем жить трагическое разделение человечества как нашу собственную трагедию"

Вместо счетов с прошлым нужно слышать голос своего времени и стремиться не только исповедовать кафоличность в Символе, но и осуществить ее в жизни нашего разорванного, разделенного мира", - пишет в своей книге нынешний папа. Особенно важно, что он находит эту кафоличность в изначальном единстве всего человечества, там же, где находил ее и Силуан Афонский, великий православный святой, которому опытно была открыта истина о человечестве как едином Человеке, "едином Адаме" и делом жизни которого стал непрерывный подвиг молитвы за весь мир.

"Христианская вера исходит не из атомизированного множества отдельных людей; она исходит из знания, что отдельного, отъединенного человека вовсе не существует и он является самим собой лишь во включенности в целое: в человечество, в историю, в космос <...> бытие человека есть совместное бытие во всех измерениях, не только в современной ему действительности, но и так, что в каждом человеке суть налицо и прошедшее и будущее всего человечества; последнее же, чем зорче вглядываться в него, все больше и больше выступает как единый "Адам", - пишет о. Йозеф Ратцингер.

А вот как о том же единстве "всего Адама" и великом достоинстве человеческой личности пишет ученик преподобного Силуана Афонского архимандрит Софро-

стр. 92

ний Сахаров: "Когда в безвидном молчании мы предстоим Богу, в полном обнажении совокупности нашего бытия, тогда глубины нашей природы раскрываются и для нас самих. Чрез всецелую сосредоточенность - стянутость всего вовнутрь нашей личности - дается нам увидеть, что бытие всего человечества в истоках своих по природе своей - есть единое бытие, единый человек. Отсюда "естественное" движение нашего духа к молитве за всех людей, за всего Адама, как за самого себя. Отсюда же приходит уразумение слов Христа: "Да будут (все) едино, как Мы едино" <...> Мы стоим перед необходимостью раскрыть себя для всего и всех, чтобы самим стать христианами. Всякое ограничение, всякое самозамыкание, всякий "страх" чужого нам, христианам, не к лицу. Будем жить трагическое разделение человечества как нашу собственную трагедию" (архимандрит Софроний Сахаров, "Видеть Бога как Он есть").

Несмотря на очевидные здесь различия путей более философского западного и более экзистенциального, опытного восточного богословия, столь же очевидно и единство выводов, к которым они приходят.

И отсюда же, из такого абсолютного понимания достоинства человеческой личности, архимандрит Софроний делает один весьма важный для единства Церкви вывод: "В своем последнем осуществлении принцип автокефальности поместных церквей говорит нам о нашей общей надежде, что не только поместные церкви, но и каждый член Церкви, каждая отдельно взятая ипостась-личность должна стать носителем всей кафолической полноты церковной".

И еще одно, очень важное для нас замечание: "Из моих встреч я имел немало случаев убедиться, что всякое снижение христианства влечет за собою или личные, или общественные катастрофы. Только этим снижением и можно объяснить бегство из церковной ограды многих лиц, искренно ищущих универсальной "кафолической" Правды, и универсальной "кафолической" Истины".

Остается сказать, что отказ от универсальной истины христианства и упорное держание за свои узкие национальные, имперские "правды" чреваты сегодня превращением Церкви в некое квазидуховное гетто и окончательной утратой христианского сознания в мире. Преодоление же "папского догмата" на Западе и "имперского сознания" на Востоке, восстановление первоначального универсального сознания Церкви может стать устранением последних преград для восстановления единства и началом новой, поистине мировой страницы истории христианства.

Все, к чему могли привести "филиокве", папизм, теократия, империализм и национализм в Церкви, уже состоялось. Все зло, которое они могли принести, они уже принесли. Результатом чего и стал современный мир. Но сегодня все это зло изживается вместе с самим этим старым миром. Сегодня мы входим в мир новый, глобальный, и начала его, его завтрашняя традиция завязываются сегодня. И от того, какой камень - единства или разделения - мы положим в его фундамент, будут зависеть его завтрашняя устойчивость и долговечность.

Вера, разум и... чудо

Как замечал о. Александр Шмеман, роковым в наших встречах с Западом было то, что встречи эти никогда не являлись свободными, свободным спором и превращались "либо в замену византизма западным влиянием, либо же в огульное отвержение всего западного, как чумы <...> При такой психологии свободная встреча, свободный спор оказывались невозможными. Или испуг, или слепое поклонение".

К сожалению, история, как известно, учит лишь тому, что она ничему не учит. Но не приходится сомневаться в том, что если и сегодня в отношениях с миром у нас возобладают те же тенденции, результат окажется еще сокрушительнее, чем в XX веке.

Сегодня нам нужна свободная и открытая встреча с Западом, и в первую очередь - встреча духа, встреча Церквей. Ибо в сфере духа свершаются главные победы и происходят главные провалы, и от того, какой дух (разделения или единства) победит сегодня, зависит то, в каком мире мы окажемся завтра. Подвижки в этом направлении уже есть. Например, недавно прошедшая православно-католическая конференция "Дать душу Европе", возобновление работы православно-католической богословской комиссии, цель которой - разрешение догматических споров. Но все это - только начало. Для того чтобы встреча действительно состоялась, нужны самые тесные контакты и богословов, и различных деятелей, и простых людей.

Это нужно и самой нашей богословской мысли, задыхающейся в застоявшемся воздухе "внутреннего православия" и потому малоспособной отвечать на вызовы времени. А ведь все подлинные достижения богословской мысли во все времена были обязаны единоборству, столкновению со всевозможными философиями и ересями. Именно в них

стр. 93

мысль обретала необходимую дисциплину и критичность, дерзновение и крылья, возносившие ее к гениальным озарениям. Без них же она становилась вялой и пугливой, костенела в мертвых идеологических клише или уходила в безответственное мифотворчество.

Надо при этом помнить, что и в богословских путях Востока и Запада гораздо больше общего, нежели различий. Не говорю сейчас о том, что все школьное богословие к XIX веку у нас в результате непрямых заимствований и влияний было сплошь католическо-протестантским, но ведь и 80% отцов-основоположников у нас общие. Да и переводили и систематизировали их сплошь католики, без труда которых мы сегодня были бы просто-напросто лишены большей части святоотеческого корпуса. В то же время для освоения всего этого громадного наследия скрупулезному и чересчур рациональному католическому сознанию, быть может, недостает вдохновения и всеохватности, свойственных русскому гению. Раскрыть вечные истины христианства в нашем времени, в новой, доступной современному знанию глубине - достойная задача для всечеловеческой русской мысли. И может быть, исцеленная сегодня западной трезвостью и дисциплиной от своей мечтательности и бесформенного мистицизма, она завтра станет той мертвой и живой водой русских сказок, что свяжет разрубленное тело европейского рыцаря духа и возродят его к новой жизни.

У нас достаточно оснований для таких надежд. Разве "Троица" Рублева - этот вечный гимн всечеловеческому единству, преодолению всех разделений мира надмирной любовью - не самая известная во всем мире икона? Разве не дал Достоевский пламенный толчок всему (вплоть до французского экзистенциализма) европейскому самосознанию XX века? Разве не оплодотворили западное богословие наши религиозные мыслители, волею судьбы оказавшиеся на Западе в годы русской революции?

И сегодня наш долг - вспомнить о всечеловечности нашего гения и, выйдя из панциря мнимого превосходства, положить свое приношение "святым камням Европы", общей нашей европейской колыбели. Перефразировав название речи Бенедикта XVI, вызвавшей недавно столь яростную реакцию мусульман ("Вера, разум и университет"), такой сплав мысли и духа России и Европы можно было бы назвать союзом веры и разума в новом единстве.

Конечно, трезво оценивая мировые реалии, мы должны признать, что привести к такому единству может лишь чудо. Но зададим последний вопрос: разве вера в чудо не есть сама суть русской веры?

"Нам нельзя обращаться вспять"

Нынешний визит папы в Стамбул кажется таким символически-важным еще и потому, что в Стамбуле-Константинополе действительно сходятся все нити ересей, расколов, разладов и грехов христианского мира.

Можно вспомнить, например, такой исторический эпизод. В самый год взятия крестоносцами Константинополя папа Иннокентий III (при котором теория папизма достигла своего апогея) рукополагает православного болгарского царя Калояна в римские кардиналы, "царя болгаров и валахов" (характерно, что на этот шаг Калояна подвигла все та же вечная "византийская" теократическая мечта о болгарском царстве). Это, однако, не помешает ему воевать с Латинской империей в Константинополе, взять в плен императора Балдуина и, несмотря на все ходатайства папы, довести его до смерти.

Эта трагическая пародия на "единство христианских народов" - предостережение сегодняшним проповедникам "единства любой ценой". Но вся сегодняшняя ситуация в мире есть в то же время и свидетельство того, что только подлинное, духовное, без лжи и "политики" единство христиан, лишь восстановление вот уже тысячу лет расколотого духовного ядра христианской Европы может удержать этот мир от нарастающих энтропии и распада.

В противном случае и бушующие сегодня на Востоке мусульмане, и зашевелившийся "недвижный Китай", и "секуляризация и нигилизм", нарастающие на Западе, оставляют самому христианству в Европе единственную участь - быть размытым ультралиберальным релятивизмом, чтобы затем окончательно утонуть в исламском море. А после сего уже нетрудно представить себе Европу, заполоненную китайцами. Гибель же европейского мира - континента Христа - будет означать уже окончательное сползание в хаос и гибель всей человеческой цивилизации.

И лишь возвращение подлинно христианского сознания Европе, возвращение ей души христианства может принести умиротворение и мусульманам, и иудеям, и язычникам. "Лучшие изменения - те, которые происходят от простого улучшения нравов", - заметил однажды Пушкин. Выговорить такие слова могло, конечно, только христианское сознание.

Очевидно, что и диалог с исламом по-настоящему возможен лишь после примирения самих христиан и, заметим, более всего возможен именно в России. Именно у нас имеется огромный опыт сосуществования с мусульманами, с ними сближает нас и горячее "иррациональное" сердце.

По пути поиска такого всеобщего единства ведет нас и наше всечеловеческое сознание, увековеченное "Троицей" Рублева и личностью Пушкина, и всемирная наша роль -сказать миру последнее слово примирения, как об этом в свое время пророчествовал Достоевский, называя Европу "второй любимой нашей матерью".

Глубокое онтологическое понимание такого единства обнаруживает в своей книге и нынешний па-

стр. 94

па: "Единство - это прежде всего единство со Христом, которое возможно лишь там, где гордость за свое уступает место чистому безоговорочному бытию "от" и "для". Такое бытие со Христом, которое всецело становится открытостью и не желает утверждения ничего своего, влечет за собой полное единение - "чтобы они были едины, как и Мы". Всякое неединение, всякая отъединенность обусловлены скрытым недостатком, нарушающим подлинность христианского бытия, утверждением своего, в силу чего разрушается единство". И далее следует безупречное определение, связующее идею единства с идеей личности и содержащее блестящую апологию идеи Церкви: "Сущность личности в тринитарном определении состоит в том, что она есть чистое отношение и, следовательно, абсолютнейшее единство". В этом определении личности как "чистого отношения" преодолеваются и "ультралиберальные" тупики, отрицающие единство ради замкнутой индивидуальности, и тупики "консервативные", отрицающие саму личность ради единства. Личность - это бытие-для-другого, говорится здесь, а ведь именно такое "бытие для другого" и созидает Церковь - новую, мистическую, богочеловеческую общность, живущую любовью, по подобию бытия Бога-Троицы... Общность, примиряющую начала личности и общности и преодолевающую всякий земной образ бытия, всякий индивидуальный, национальный, государственный или имперский эгоизм...

И сегодня, следуя своим принципам, изложенным еще сорок лет назад, нынешний папа честно говорит мусульманам, что вести диалог с ними будет возможно лишь тогда, когда они начнут понимать язык человечности, и открыто протягивает руку православным.

Кстати сказать, войн и раздоров среди самих европейских народов было гораздо больше, чем у нас с Европой. И все они, как ни парадоксально, лишь скрепили европейский союз. Так стоит ли предаваться воспоминаниям былых обид? И разве сбросить их груз и быть всегда готовым к новому шагу не есть вечный призыв Неба к человеку? "Позади нас, - писал архимандрит Софроний Сахаров, - то Ничто, из которого мы вызваны творческим актом Бога. Да, мы брошены трагическим Жестом Бога в бытие, и теперь пред нами сей полет через бездны; полет страшный и вместе неописуемо великолепный, влекущий нас своим смыслом, порождающий в нас решительный отказ "принять" смерть. Да, да, нам нельзя остановиться в нашем устремлении к вечному; еще больше того - нельзя нам "обращаться вспять".

"Да познают Тебя все народы земли"

Когда мы думаем о русской культуре, о великой русской литературе прежде всего, - пишет о. Александр Шмеман, - мы не можем не признать, что петровское обращение к Западу было не только неизбежным, но и необходимым. Только в этой свободной встрече с миром Россия стала сама собой, выросла во весь свой рост, нашла свое призвание, и призвание это - преодолеть тот страшный разрыв между "Востоком" и "Западом", начавшийся в эпоху Средневековья, который составляет главный грех Христианского мира. В России много спорили о Востоке и Западе. Но на деле, сама собой, Россия являла ту давно выпавшую из европейского сознания истину, что само это противоположение ложное, больше того, греховное - ибо есть ложь на изначальное единство Христианского мира, духовная история которого восходит к чуду Пятидесятницы. Все лучшее, что создала Россия, было результатом внутреннего примирения "восточного" и "западного", то есть всего истинного и неумирающего, что вырастало в ней из византийских семян, но что прорасти могло, только включившись снова в общую историю христианского человечества".

О последнем мессианском уповании Достоевского "по ту сторону западничества и славянофильства", высказанного им на вершине мудрости, на пороге смерти, Вейдле писал как о мессианизме, в существе своем европейском, вытекающем "из ощущения России, как некоей лучшей Европы, призванной Европу спасти и обновить <...> Люди, хранившие такую веру, не обращались "лицом к востоку", они обращались к Европе, веруя, что в Европе воссияет "восточный", то есть русский, то есть обновленно-европейский свет". Вейдле считал, что Достоевский и другие русские идеалисты сами же и исполнили свое пророчество "в меру его исполнимости". Но вот сегодня у нас появляется шанс привести его к подлинному, более глубокому исполнению. И возможно, это единственный шанс мира.

Что может этому помешать? Да все то же, что и всегда, - все та же "политика", все те же узкие, местечковые интересы при "вселенских" амбициях. Ведь нельзя не видеть - а если добро сегодня возвращается к своим универсальным, вселенским основам, то и зло становится все более зрелым и всеобщим. Да и слишком велики и глубоко укоренены

стр. 95

его "исторические традиции". Но пусть каждый сам размышляет о своих грехах. Католики и мусульмане - о своих, а мы - о своих. Например, о поучительном пути вселенского Константинопольского патриархата - от великой Империи с ее универсальной идеей до микроскопических размеров кафедры (в Турции - 2 тысячи человек, в мире, по разным подсчетам, - от 30 тысяч до 2 миллионов). Что это, как не Божьи суды, отразившие в путях Истории истощение подлинно христианского сознания в имперских, национальных (и даже папских) амбициях Византии?

Символична судьба и самой Святой Софии, вначале оскверненной крестоносцами, затем обращенной турками в мечеть, а потом - и в музей. Грустный символ исторического пути мирового православия! Кстати, в свой нынешний визит папа побывал в Софии. Говорят, что из уважения к мусульманам он там молиться не стал. Но, наверное, чтобы попросить у Бога прощения за крестоносцев, ему достаточно было сказать про себя всего два слова. Пренебрег ли этой возможностью искренне ищущий примирения папа?

Однако и сегодняшние сложные отношения Русской церкви с Константинопольской, и раскол в Суроже, обнаруживший глубочайшее непонимание кафоличности с обеих сторон, говорят о том, что путь к единству не будет простым.

Говоря о трагедии уже внутри-православного, русского раскола, о. Александр Шмеман справедливо указывал, что и он есть "расплата за коренной антиисторизм византийской теократии, отвергшей христианство как путь и творчество, захотевшей остановить историю в "вечном повторении" одной всеобъемлющей мистерии". Но История не есть ни "вечное возвращение", ни "вечное повторение", ни безоглядный отрыв от всяких традиций. Она есть, скорее, все более и более полное раскрытие вечных истин, все более и более глубокое осознание, раскрытие природы добра и зла, бытия и небытия.

"Зерно, погребенное и умершее в земле: вот что представляет собой Православие наших дней. Но в самой этой смерти - надежда и вера православных христиан", - говорил ученик преподобного Силуана архимандрит Софроний Сахаров. И именно от России, где эти "две бездны" добра и зла, веры и неверия приходят в соприкосновение более чем где бы то ни было, именно от России как хранительницы вселенской глубины православия, вечной истины духа сегодня во многом зависит, сбудется ли из глубины любящего сердца исторгнутое упование Силуана Афонского: "Молю Тебя, милостивый Господи, да познают Тебя Духом Святым все народы земли".

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Comments: