"Военной коммунизм" оказал определяющее влияние на развитие советского общества; не будет преувеличением сказать, что в нем были смоделированы последующие трагические страницы нашей истории, заложены основы не изжитой до сих пор командно-административной системы.

Неудивительно, что на протяжении десятилетий наша историография всячески идеализировала "военный коммунизм". Были отодвинуты на задний план идеологический и социокультурный его аспекты, особым образом приукрашены его последствия. Политика "военного коммунизма" была сведена к ряду исключительно вынужденных, главным образом чисто экономических мер, обусловленных интервенцией и гражданской войной. Подчеркивались плавность и постепенность введения "военного коммунизма". Преувеличивались элементы "невоенно-коммунистического" характера на всем протяжении его существования. Наконец, создавалось представление, что от основных элементов "военного коммунизма" (продразверстка, централизация управления национализированной промышленностью, насильственная кооперация, уравнительное распределение, натурализация заработной платы, милитаризация труда) удалось избавиться одним росчерком пера, без всяких негативных последствий при переходе к нэпу.

Итак, "военный коммунизм" связывался с "оборонительной" гражданской войной, а не с наступательной психологией мировой революции, при этом подчеркивались "конструктивные" аспекты его политики. Эта историографическая операция была частью более общей идеологической акции: доказательства правильности курса на строительство социализма "в одной, отдельно взятой стране".

Ложный историографический стереотип породил в современном общественном сознании достойную его идейную реакцию. "Военный коммунизм" часто рассматривается теперь как серия "злонамеренных" акций, направленных против крестьянства с целью его пролетаризации. В действительности все было гораздо сложнее, именно поэтому последствия "военного коммунизма" оказались столь серьезными.

"Военный коммунизм" требует радикального переосмысления¹ . Необходимо выявить весь комплекс его реальных, прежде всего идеологи-

БУЛДАКОВ Владимир Прохорович - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории СССР АН СССР.

КАБАНОВ Владимир Васильевич - доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института истории СССР АН СССР.

¹ Лишь относительно недавно были сделаны некоторые шаги в этом направлен нии. Е. Г. Гимпельсон признал наличие в политике "военного коммунизма" элементов неоправданного форсирования темпов социально- экономических преобразований

стр. 40

ческих, правовых и социокультурных истоков. И поскольку предшествующая историография создала тупиковую ситуацию в изучении этого феномена, начинать приходится с самого элементарного.

О происхождении и сути термина. Наша историография пребывает в убеждении (или делает вид, будто его придерживается), что "историческая концепция" "военного коммунизма" была разработана В. И. Лениным. Это лишь отдаленно похоже на истину: впервые он употребил этот термин в апреле 1921 г. в статье со скромным названием "О продовольственном налоге", затем не вспоминал о нем около года. Но на XI съезде партии термин прозвучал в выступлениях В. М. Молотова, Е. А. Преображенского, Л. Д. Троцкого, Б. Д. Рязанова² . С чем это было связано? Нам представляется, что налицо была форма идейного утверждения нэпа, включавшая в себя элемент оправдания перед лицом трагических последствий (антоновщина, Кронштадт) всего предыдущего политического курса. В этом историческом контексте никакой общетеоретической нагрузки термин "военный коммунизм" не нес, ибо какой же политик станет создавать "концепцию" своего столь явно обнаружившегося стратегического просчета? Употребленный тогда термин "военный коммунизм" содержал не более "методологического" смысла, чем термин "застой", появившийся в связи с перестройкой. В связи с этим куда важнее обратить внимание на другое.

Термин "военный коммунизм" ввел в оборот вовсе не Ленин, а выдающийся марксистский теоретик А. А. Богданов еще до Октября 1917 года. Это понятие он связывал не с коммунизмом или социализмом, а с армией. Он обращал внимание на "врезающуюся в систему капитализма военно-коммунистическую организацию, ее рост и распространение с фронта на тыл". Сама по себе армия, считал Богданов, в любых условиях представляет собой "обширную потребительскую коммуну строения строго авторитарного". По его мнению, между социализмом и "военным коммунизмом" лежит пропасть: первый - это "товарищеская организация производства"; второй - "авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления"³ .

Таким образом, можно констатировать, что гносеологически "военный коммунизм" не включал в себя ничего социалистического, напротив, был отрицанием духа социализма, черпающего свой импульс в демократии. Более того, он был связан с тем, что называлось государственно-монополистическим капитализмом. Несомненно, Ленин не мог не понимать всего этого и без знакомства с идеями отошедшего от политики своего бывшего соратника Богданова. "Военный коммунизм" использовался Лениным преимущественно как средство (что не мешало некоторым "левым коммунистам" видеть в нем цель).

В связи с этим нельзя считать случайностью, что в апреле 1921 г. Ленин обратил особое внимание на следующий факт: для значительной части большевиков переход от продразверстки к продналогу оказался непонятным. Многие, писал он, "представляют себе дело так, как будто бы переход был от коммунизма вообще к буржуазности вообще". На деле, доказывал Ленин, "продналог есть одна из форм перехода от своеобразного "военного коммунизма", вынужденного крайней нуждой, разорением

(см. Гимпельсон Е. Г. "Военный коммунизм": политика, практика, идеология. М. 1973), а Е. А. Амбарцумов первым осмелился заявить об элементах утопизма, обусловивших это явление (см. Амбарцумов Е. А. Анализ В. И. Лениным причин кризиса 1921 г. и путей выхода из него. - Вопросы истории, 1984, N 4). Этого явно, недостаточно. Еще в 1974 г. венгерский исследователь Л. Самюэли доказывал, что "военный Коммунизм" не был обусловлен исключительно условиями гражданской войны, а имел под собой мощную идейную подоплеку, восходящую к К. Марксу, Ф. Энгельсу и, особенно, К. Каутскому (см.: Szamuely L. First Models of the Socialist Economic Systems: Principles and Theories. Budapest. 1974, pp. 24 - 28).

² XI съезд РКП(б). Стеногр. отч. М. 1961, с. 52, 80, 82, 133.

³ Богданов А. А. Вопросы социализма. М. 1918, с. 76, 87.

стр. 41

и войной, к правильному социалистическому продуктообмену"⁴ . Таким образом, по мнению Ленина, новая экономическая политика есть не отступление, как было понято многими, а, напротив, возвращение на естественную линию развития.

Теперь мы вплотную подошли к тому определению "военного коммунизма", которое предложил в той острой идейной обстановке Ленин. "Своеобразный "военный коммунизм" состоял в том, - пояснял он, - что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих. Брали большей частью в долг, за бумажные деньги"⁵ . Ясно, что это- констатация лишь одной, чисто технической стороны дела. Ленин фактически ограничил "военный коммунизм" продразверсткой в том ее виде, в каком она сложилась на практике.

В конкретных условиях 1921 г. он сознательно предложил урезанное представление о "военном коммунизме". Этим, однако, воспользовалась наша историография, вознамерившаяся и на сей раз "улучшить историю". Но есть ли развернутая характеристика "военного коммунизма" у Ленина? Думаем, есть.

Обратимся к ленинскому проекту Программы партии, написанному уже в начале марта 1918 года. Ленин предлагал следующее: "Уничтожение парламентаризма,.. соединение законодательной и исполнительной государственной работы... Тесная связь (и непосредственная) с профессиями и с производительными - экономическими единицами (выборы по заводам, по местным крестьянским и кустарным округам)... социалистическая организация производства в общегосударственном масштабе: управляют рабочие организации (профессиональные союзы, фабрично-заводские комитеты и т. д.) под общим руководством Советской власти, единственно суверенной... сначала государственная монополия "торговли", затем замена, полная и окончательная, "торговли" - планомерно-организованным распределением через союзы торгово-промышленных служащих, под руководством Советской власти... Принудительное объединение всегонаселения в потребительско-производительные коммуны... Организация соревнования между различными (всеми) потребительско-производительными коммунами страны для неуклонного повышения организованности, дисциплины, производительности труда, для перехода к высшей технике, для экономии труда и продуктов, для постепенного сокращения рабочего дня до 6 часов в сутки, для постепенного выравнивания всех заработных плат и жалований во всех профессиях и категориях". Завершало эту серию сознательно изъятых нами из контекста формулировок предложение о необходимости неуклонных, систематических мер к "замене индивидуального хозяйничанья отдельных семей общим кормлением больших групп семей"⁶ . Что же это, если не идеальный вариант "распределительного социализма", который легко трансформировался в "военный коммунизм"?

Похоже, что налицо план тотальной регламентации всей общественной жизни. Но не будем, подобно некоторым публицистам, спешить с выводами. В известном смысле этот проект можно рассматривать как "кибернетическую" модель общественного устройства, базирующуюся на мощной обратной связи, парализующую мертвящее воздействие государственных структур. Можно сказать также, что это не был план "огосударствленного" социализма, поскольку предполагалось, что государственная машина утратит свои традиционные характеристики. Следует также отметить, что этот план учитывал реалии многоукладности, переходный характер переживаемой эпохи и вовсе не отражал конечного социалисти-

⁴ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т, 43, с. 219.

⁵ Там же, с. 219 - 220.

⁶ Там же. Т. 36, с. 72, 74 - 75.

стр. 42

ческого идеала. Напомним, что еще до Октября Ленин категорически не соглашался с Бухариным, полагавшим, что сформулировать принципы социалистического устройства нетрудно. "Каков социализм будет, когда достигнет готовых форм, - мы этого не знаем, этого сказать не можем"⁷ , - считал Ленин. Так что же понимать под идеологией, столь Легко трансформировавшейся в "военный коммунизм"?

В основе его лежала идеология "забегания вперед", характерная для всякой революции. Исторически же "военный коммунизм" обнаружил несостоятельность идеологии как в логическом, так и практическом отношении. Эта идеология была своеобразным продуктом всего тогдашнего менталитета. Мы же привыкли рассматривать "военный коммунизм" исключительно в контексте гражданской войны. Гражданская война, несомненно, вызывала необходимость чрезвычайных мер, но изобретены они были вовсе не большевиками, а правительствами стран - участниц первой мировой войны. Весьма основательно, считал Ленин, эти меры осуществляла Германия⁸ . В чем они заключались? Это было общеизвестно: государственная монополия на важнейшие продукты питания и товары ширпотреба, их нормированное распределение, трудовая повинность, твердые цены, установление разверсточного метода отчуждения сельскохозяйственного продукта от сельского населения. Позднее Ю. Ларин прямо признал, что германский опыт "ставился на голову", "организационные формы господства буржуазного хозяйства" были превращены в орудие организационного утверждения диктатуры пролетариата⁹ .

Таким образом, революция, вскоре объявившая себя социалистической, использовала для самоутверждения формы управления, заимствованные у капитализма, находящегося в экстремальной ситуации. Но это было не просто вопросом технологии власти. В атмосфере революционного упоения известные методы трансформировались в утопию "пролетарско-натуральной" экономики¹⁰ . И поскольку она проводилась в жизнь, "военный коммунизм" может рассматриваться как определенное состояние внутринационального общественного развития. Нельзя забывать и о том, что атмосфера "осажденной крепости" порождала особую, "армейскую" психологию. Сугубо штатский человек Троцкий, оказавшись во главе Красной Армии, договорился до того, что объявил милитаризацию наилучшим путем воспитания человека "новой культуры"¹¹ . "Военный коммунизм" неотделим от особого психологического состояния общества.

Но не тождествен ли в таком случае "военный коммунизм" всей социально- политической истории гражданской войны? Нам представляется, что следует учитывать и другие факторы. С одной стороны, "военный коммунизм" предопределен опытом государственного регулирования экономики в 1914 - 1917 гг., с другой - он был следствием утопических представлений о путях утверждения мировой революции.

Совершая переворот, большевики были убеждены, что открывают первый этап всемирной пролетарской революции, которая вот-вот грянет вслед за Октябрем и свергнет господство мирового капитала. Вывод о возможности мировой революции они делали из наличия общеевропейской революционной ситуации, отождествляемой с грядущим крахом капитализма. Считалось, что капитализм свою роль уже сыграл и создал все необходимые предпосылки для социалистического развития. Но (теперь это очевидно) империализм оказался не последней, завершающей, а, наоборот, одной из ранних стадий развития капитализма.

⁷ Там же. Т. 36, с. 64. 65.

⁸ См. там же. Т. 34, с. 179.

⁹ Ларин Ю. Государственный капитализм военного времени в Германии (1914 - 1918 гг.). М.-Л. 1928, с. 5 - 6.

¹⁰ См. Крицман Л. Героический период русской революции. М.-Л. 1926, с. 77.

¹¹ Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. Т. 2, ч. 1. М. 1923, с. 127.

стр. 43

Надежды на мировую революцию порождали известную беззаботность взглядов на характер внутринациональных экономических преобразований, упование на помощь мирового пролетариата. Этот фактор предопределил то, что большевики с легкостью, граничившей с безрассудством, шли на применение чрезвычайных мер в экономической области. Именно такие настроения, в частности, лежали в основе "красногвардейской атаки на капитал".

Итак, что же считать "военным коммунизмом" в смысле теоретическом и конкретно-историческом? Несомненно, что "военный коммунизм" - это та организационная форма, в которой осуществляется неизбежное для всякой революции забегание вперед. В конкретных условиях России - это идеология и своеобразная эскалация чрезвычайных мер, призванная утвердить диктатуру пролетариата в стране с гигантским преобладанием мелкобуржуазного населения. Субъективно "военный коммунизм" был вызван к жизни стремлением новой власти продержаться до мировой революций; объективно он был предопределен задачей ликвидации гигантского разрыва между хозяйственными укладами города и деревни. Поскольку еще задолго до революции "ножницы" между городом и деревней лишили страну всяких перспектив хозяйственного прогресса, закономерно, что "пролетарское" наступление на крестьянство (в форме поиска классово приемлемого "союза" с основной его массой) стало наиболее острым проявлением политики "военного коммунизма".

Этапы и формы складывания "чрезвычайщины" . Сегодня очевидно, что "военно-коммунистическое" забегание вперед мыслилось не в столь агрессивных формах. Новая власть, утвердившись на гребне народной стихии, отождествлявшей демократию с собственным "суверенитетом", не могла осуществить свою легитимизацию сразу. Сыграло свою роль и известное благодушие победителей. В любом случае, если даже гражданская война и началась 25 октября 1917 г., вести ее теми методами, которые лежали в основе представлений Богданова о "военном коммунизме", не было возможности. Поясним это, прибегнув к наиболее доступному источнику - произведениям Ленина.

После Октября Ленин первоначально исходил из того, что необходимо "предоставить полную свободу творчества народным массам"; заявлял, что Россия вообще "выросла из того, чтобы кто-нибудь управлял ею", выражал "полную и искреннейшую готовность большевиков осуществлять коалицию с огромным большинством населения"¹² . Позднее акцент сместился на идею обучения масс путем участия в управлении государством¹³ , поскольку было подмечено, что уставшие, пауперизованные массы, включая питерский пролетариат, не готовы к решению этой задачи¹⁴ , а в целом "в мелкокрестьянской стране, только год тому назад свергнувшей царизм,.. осталось... немало стихийного анархизма, усиленного озверением и одичанием,.. создалось немало настроений отчаяний и беспредметного озлобления"¹⁵ . Так восторжествовала психология управления сверху, продиктованная желанием "встать во главе истомленной и устало ищущей выхода массы"¹⁶ , воплотившаяся в идее отождествления общенародного управления с государственным¹⁷ . "Задача социализма - переход всех средств производства в собственность всего народа, а вовсе не в том, чтобы суда перешли к судовым рабочим, банки к банковским служащим... Мы задачу, цель социализма видим в том, чтобы превратить землю, предприятия в собственность Советской республики"¹⁸ , - заяв-

¹² Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 27, 46; см. также: с, 199, 276; т. 36, с. 64.

¹³ См. там же. Т. 35, с. 276; т. 36, с. 52, 53.

¹⁴ См. там же. Т. 35, с. 311.

¹⁵ Там же. Т. 36, с. 174.

¹⁶ Там же, с. 201.

¹⁷ См. там же. Т. 35, с. 203; т. 36, с. 157, 160.

¹⁸ Там же. Т. 35, с. 411.

стр. 44

лял Ленин уже в начале марта 1918 года. Пройдет еще немного времени, и он без колебаний произнесет: "Революция... требует беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса"¹⁹ . Это был уже стиль "военного коммунизма". Его политика оказалась неотделимой от легитимизации насилия.

Борьба с контрреволюцией и саботажем очень скоро стала одним из важных направлений в деятельности новой власти. Пьяные погромы явились первым кошмарным символом разбуженной стихии. 6 декабря 1917 г. Комитет по борьбе с погромами ввел в Петрограде осадное положение. "Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов, - писал Ленин Ф. Э. Дзержинскому 7 декабря 1917 г., требуя скорейшей организации Всероссийской чрезвычайной комиссии при СНК по борьбе с контрреволюцией и саботажем. - ... Доходит дело даже до саботажа продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей²⁰ .

Очень скоро выяснилось, насколько легко в борьбе с погромщиками, саботажниками, контрреволюционерами переступить грань, отделяющую революционный порядок от беззакония. 31 января 1918 г. Совнарком РСФСР принял постановление, в котором деятельность ВЧК ограничивалась пресечением преступления и следствием. Но революцию ждали все новые и новые разочарования. Думать, что правовые методы борьбы с контрреволюцией восторжествуют, оказалось наивностью. В январе 1918 г. Ленин заговорил уже о "расстреле на месте" спекулянтов²¹ .

В этой атмосфере и началась "красногвардейская атака на капитал". С политикой "военного коммунизма" ее роднит бешеный темп мероприятий экономического характера: интенсивная национализация банков, промышленных и торговых предприятий; организация регулируемой государством системы распределения при помощи создаваемых вместо государственной кооперации производительно-потребительских коммун; тенденции к натурализации хозяйственных отношений и т. д.

Но тогдашняя слабость Советской власти, сопротивление мелкобуржуазной демократии и кооператоров, необходимость блока с левыми эсерами ограничивали наступательный коммунистический порыв, что приводило к компромиссным соглашениям. Однако приостановка оказалась недолгой. Весной 1918 г., когда определились черты политики, близкой к нэповской, продолжали развиваться настроения самого отчаянного штурма. В то время формируется и платформа "левых коммунистов". Именно весной Я. М. Свердлов призывает к расколу деревни. Начинают раздаваться голоса о необходимости перехода на практике к социалистическому строительству.

Из ложного вывода, что задачи буржуазно-демократических преобразований были решены к лету 1918 г., последовал следующий ошибочный шаг: постановка для деревни задач социалистического порядка. Их необходимость подкреплялась убежденностью в том, что крестьяне уже готовы для перехода к социализму, что они уже разочаровались в уравнительном землепользовании. Такой подход, а он нашел отражение, например, в, плане большевиков осуществить коллективизацию крестьянских хозяйств за три года, был особенно опасен. Такие настроения особенно сильно проявились в конце 1918 года. Утопичные сами по себе, они резко контрастировали с настроениями крестьян, руководствовавшихся своими собственными утопиями "черного передела". Так закладывалось внутреннее противоречие в развитии самой революции.

Начало новой фазы "военно-коммунистического" наступления, на сей раз на деревню, связано с декретами ВЦИК и СНК по продовольственному вопросу, относящимися к маю 1918 года. Эти акты устанавливали

¹⁹ Там же. Т. 36, с. 200.

²⁰ Там же. Т. 35, с. 156.

²¹ См. там же, с. 311, 312, 314, 358.

стр. 45

продовольственную диктатуру государства, то есть легитимизировали насилие по отношению к деревне. Ставилась цель борьбы с голодом, но она стала отождествляться с борьбой за социализм.

Эти меры осуществлялись в атмосфере невероятного политического возбуждения. "Несчастный Брестский мир", конфликты с чехословацкими легионерами, растущая оппозиция "левых эсеров", стремившихся определять внешнюю и внутреннюю политику Советского государства, усиливавшееся недовольство рабочих в связи с бедственным продовольственным положением и активизация меньшевиков - все это провоцировало большевистских лидеров на еще более решительные "коммунистические" действия.

Ряд западных авторов связывает утверждение "военно-коммунистических" порядков и конец "рабочей демократии" с декретом СНК от 28 июня 1918 г. о национализации промышленности²² . Но он был не столько логическим продолжением "красногвардейской атаки на капитал", сколько реакцией на требование германского правительства уплатить компенсацию за предприятия, функционировавшие с участием немецкого капитала и не национализированные до 30 июня 1918 года ²³ . Как бы то ни было, в утверждении методов "военного коммунизма" сыграли роль самые различные обстоятельства внутриполитического и внешнеполитического характера, а декрет о национализации стал одним из важнейших актов, ограничивавших творческую инициативу рабочего класса и укреплявших командную систему управления народным хозяйством. В дальнейшем "военный коммунизм" прошел еще две фазы развития. Первую можно назвать "комбедовской". Имеется в виду не хронологический период существования комбедов (которые - пора это признать - с треском провалились), а применение их методов работы в экономическом строительстве и общественно-политической жизни на протяжении 1919 года. Вторая фаза - "милитаристская" - охватывает 1920 год. Она характеризуется тем, что организация труда принимала военизированные формы, вся народнохозяйственная жизнь осуществлялась военными методами.

Милитаризация труда охватила сначала рабочих и служащих военной промышленности, в ноябре 1918 г. - железнодорожного транспорта, в марте 1919 г. - речного и морского флота. Наши историки по-прежнему считают ее необходимостью, вынужденной мерой, вызванной исключительно тяжелыми условиями военного времени²⁴ . Однако в 1920 г. она приобрела совершенно иное качество. И дело не в масштабах милитаризации, а в новом понимании ее сути.

Многие советские авторы считают, что идеологическое обоснование милитаризации народного хозяйства дал Троцкий, но это неверно. На новую высоту идею милитаризации экономики поднимает руководство партии в целом. 22 января 1920 г. в "Правде" были опубликованы тезисы ЦК РКП(б) "О мобилизации индустриального пролетариата, трудовой повинности, милитаризации хозяйства и применении воинских частей для хозяйственных нужд". Идеи, заложенные в тезисах, и развил на IX съезде партии Троцкий (март - апрель 1920 г.).

Его мнение сводилось к тому, что рабочие и крестьяне должны быть поставлены в положение мобилизованных солдат. Каждый из них обязан считать себя "солдатом труда, который не может собою свободно располагать, если дан наряд перебросить его, он должен выполнить; если он не выполнит - он будет дезертиром, которого карают"²⁵ . Съезд под-

²² См., напр., Daniels R. The Conscience of the Revolution. Communist Opposition in Soviet Union. Boulder - Lnd. 1988, pp. 92, 94.

²³ См. Журавлев В. В. Декреты Советской власти 1917 - 1920 гг. как исторический источник. М. 1979, с. 268 - 269.

²⁴ Гимпельсон Е. Г. Ук. соч., с. 91; Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М. 1983, с. 349.

²⁵ Девятый съезд РКП(б). Протоколы. М. 1960, с. 92, 94.

стр. 46

держал (а не отверг, как впоследствии внушал Сталин) линию Троцкого в хозяйственном строительстве. При этом речь шла вовсе не о временных мерах. В резолюции съезда "О переходе к милиционной системе" было объяснено: так как гражданская война заканчивается, а международное положение Советской России благоприятно, на будущий период, "который может иметь длительный характер", вводится милиционная система экономики, сущность которой "должна состоять во всемерном приближении армии к производственному процессу, так что живая человеческая сила определенных хозяйственных районов является в то же время живой человеческой силой определенных воинских частей".

Эти идеи вовсе не казались бредовыми ни революционной молодежи, ни партийным функционерам. "Что соблазняло и увлекало нас в этом угаре милитаризации? - писал М. Н. Покровский. - Две вещи, по-моему. Во-первых, к этому времени уже определенно выяснилось, что рабочая революция на Западе запаздывает, что ожидать появления социалистического хозяйства в капиталистических странах Западной Европы с сегодня на завтра не приходится... Это - с одной стороны. С другой - быстрота ликвидации белых фронтов, окончание гражданской войны, сулившей бесконечные годы бойни, всего за 2 года, порождало надежду, что дело пойдет так же быстро и в хозяйственном строительстве, стоит только пустить в ход военные приемы. Все это, вместе взятое, и обеспечивало "военному коммунизму", хотя короткий, но блестящий успех"²⁶ .

В процессе формирования "военного коммунизма" сложился идеал социализма, к которому стремились тогда большевики. Основные его постулаты были предельно просты. Частная собственность подлежала тотальному уничтожению. Социализм представлялся господством единой общегосударственной формы собственности. На этой основе делались "практические" выводы.

Мнение, что сельскохозяйственная коммуна или артель - носитель групповой (в позднейшей терминологии - колхозно-кооперативной) собственности - является всего лишь переходной формой к совхозу, родилось в 1918 году²⁷ . Другим краеугольным камнем создаваемого общества считалась безрыночная система хозяйства, достигаемая путем ликвидации товарно-денежных отношений. В 1918 г. Бухарин писал: "Общество превращается в громадную трудовую артель, которая производит и распределяет производимое без всякого производства золотого металла или бумажных денег. Власти денег приходит конец"²⁸ . Он имел в виду не отдаленную перспективу, а ближайшую задачу. Именно в то время разрабатывался проект натурализации заработной платы как важнейшего условия "построения нового коммунистического безденежного хозяйства²⁹ .

К подобным выводам подталкивали не столько марксистская теория, сколько конкретные условия хозяйственной жизни, в частности развал финансовой системы. Денежная эмиссия, начавшаяся задолго до Октября, гигантски возросла. За три года Советской власти было выпущено 1150 млрд. бумажных денег³⁰ . Сама собой напрашивалась мысль отменить деньги. Но парадокс! Трудящиеся не хотели расставаться даже с

²⁶ Покровский М. Н. Советская глава нашей истории. - Большевик 1924 N 14, с. 15.

²⁷ Это мнение сохранилось до 30-х годов. С образованием колхозов упрочился взгляд, что и они - явление временное, обусловленное недостаточной развитостью производительных сил. В следующие годы это представление трансформировалось в идеализацию "высшей", "последовательно социалистической" формы сельского хозяйства - совхозной.

²⁸ Бухарин Н. Программа коммунистов (большевиков). М. 1918, с. 47.

²⁹ Шефлер Е. Натурализация заработной платы. - Экономическая жизнь 24.XI.1918.

³⁰ Таргулов Я. Новая экономическая и финансовая политика Советской власти. Пг. 1921, с. 30.

стр. 47

обесцененными деньгами, и они продолжали функционировать. Печатный станок спасал революцию. Эмиссия превращалась в особую форму налога.

Для натурализации хозяйственных отношений было сделано немало (натурпаек, бесплатные коммунальные услуги, бесплатное снабжение рабочих производственной одеждой и обувью, бесплатная выдача продуктов питания детям в крупнейших фабрично-заводских центрах, бесплатная перевозка грузов, а также лиц, следующих по государственным надобностям, рабочих и служащих, едущих на работу и обратно, и пр.), но до конца этот процесс доведен не был. Почему? 30 ноября 1920 г. Ленин писал: "Переход от денег к безденежному продуктообмену бесспорен. Чтобы этот переход был успешно завершен, надо чтобы был осуществлен продуктообмен (не товарообмен). Пока мы не в силах осуществить товарообмен, т. е. давать крестьянству промпродукты, - до тех пор крестьянство вынуждено оставаться при обломках товарного (а следовательно, денежного) обращения, при суррогате его. Отменить суррогат (деньги), пока крестьянству не дали еще того, что устраняет надобность в суррогате, экономически неправильно. Надо это обдумать очень серьезно"³¹ . Но о чем было думать? Деньги, даже обесцененные, еще как-то прикрывали грабеж деревни, что же было бы без них? Деньги не отменили.

Коснемся еще одного важного для любой революции вопроса: понимание соотношения производства и распределения. Перераспределение материальных благ - важнейший социальный стимул революции. Теоретически было хорошо известно: распределение нельзя рассматривать вне производства, способ распределения - вне способа производства; основоположники марксизма предупреждали об исторической обреченности "философии нищеты". Однако обстоятельства плохо согласовывались с теорией. В условиях гражданской войны социальный смысл перераспределения сомкнулся с жесточайшей надобностью распределения того минимума самых необходимых продуктов, который еще остался в распоряжении государства. Идея распределительности выталкивалась на передний план и возрождением старых эгалитаристских утопий, которые трансформировались в наивные и вульгарные представления о социализме и овладели широчайшими народными массами. Психология "экспроприации экспроприаторов" размыла представление о труде как первооснове общественного богатства. И в этой атмосфере сама теория стала давать сбои.

Ленин, как отмечалось, изначально стремился к разумному сочетанию распределения с производством. Таким был замысел потребительско- производительных коммун. И все же в его проекте идея организации производства явно подавляется идеей распределения. Условия гражданской войны не способствовали налаживанию производства в соответствии с социалистическим идеалом. Экономика в полном соответствии с богдановским определением "военного коммунизма" по своей социальной ориентированности не выходила за рамки огромной авторитарно-регулируемой системы потребления. Бухарин позднее признал: "Система "военного коммунизма" выполнила свою историческую роль, роль такой хозяйственной формы, которая должна была более или менее правильно распределить уже имеющиеся запасы, когда характерным является не столько развитие хозяйства и подъем производительных сил, сколько потребление уже имеющихся запасов"³² .

Тем не менее в эпоху "военного коммунизма" не только думали о том, как продержаться в неслыханно трудных условиях, но и старались двигаться вперед, используя любые возможности и кратковременные передышки. Воюя, республика не забывала, что она строит социализм.

³¹ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52, с. 22 - 23.

³² Бухарин Н. И. О новой экономической политике и наших задачах. - Большевик, 1925, N 8, с. 5 - 6.

стр. 48

Но где кончалась борьба за выживание и начиналось строительство нового общества? При рассмотрении этого вопроса на первый план выдвигается революционное принуждение. Большевики исходили из непререкаемости положения, что всякая революция есть насилие. Однако где границы его применения?

В настоящее время революционное насилие широко привлекает внимание публицистов и обычно оценивается отрицательно. При этом часто приводят в качестве иллюстрации плакат 1918 г.: "Железной рукой загоним человечество к счастью". С такой же готовностью ссылаются на знаменитые слова из приказа М. Н. Тухачевского частям Красной Армии перед наступлением в Польше в 1920 г.: "На штыках мы принесем трудящемуся человечеству счастье и мир. Вперед на Запад! На Варшаву! На Берлин!". Но это скорее эмоциональные проявления революционной эпохи, позволяющие давать оценки однобокие.

Дело в том, что насилие как универсальный метод находило логическое, обоснование. Редактор газеты "Голос трудового крестьянства" О. Модестов, возражая своему оппоненту, писал: "Ошибка т. Кузминско в том, что он, по- видимому, думает, будто "создание всеобщей коммуны" должно произойти путем естественного развития - эволюции снизу: по-бакунински или по рецептам анархо-коммунистов - посредством свободного слияния "федерации коммун". Между тем, захвативши политическую власть, пролетариат не имеет ни малейших оснований дожидаться весьма сомнительных результатов такой тоже довольно сомнительной федерации и приступает к созданию всеобщей коммуны сверху путем подчинения всех как единоличных, так и коммунистических хозяйств учету, контролю и производственно- распределительному плану государства"³³ .

А вот обобщение на более авторитетном уровне. Бухарин в книге "Экономика переходного периода" писал: "При капиталистическом режиме принуждение защищалось от имени "интересов целого", тогда как в действительности речь шла об интересах капиталистических групп. При пролетарской диктатуре впервые принуждение действительно есть орудие большинства в интересах этого большинства". Ленин на полях книги замечает: "верно!"³⁴ .

То же самое проповедовал Троцкий, считавший принцип трудовой повинности бесспорным. Выводился он просто: "Кто не работает, тот не ест", а так как есть должны все, то все обязаны работать. При этом большевистские теоретики постепенно стали распространять принуждение не только на эксплуататорские слои, но и на трудящихся. Так, Бухарин заявлял: "Принуждение... не ограничивается рамками прежде господствующих классов и близких к ним группировок. Оно в переходный период - в других формах - переносится и на самих трудящихся, и на сам правящий класс". Ленин полностью согласился с этим положением, подчеркнув фразу "и на сам правящий класс"³⁵ .

В этих условиях и сложилось представление о том, что принуждение - самая подходящая мера для "темного" крестьянства. Сторонники форсированного насаждения коммун считали своим долгом "тащить середняков к социализму путем коммунистических атак". "Среднему крестьянству, - убеждала передовая, "Правды", - придется принять социалистические формы хозяйства и мышления, и оно пойдет к социализму, хотя бы ворча и огрызаясь"³⁶ .

Несомненно, что непонимание социальной природы крестьянства - имманентная черта большевизма, проистекающая из особенностей всего рационалистического мышления XIX века. Вполне в традициях своего времени большевики были уверены, что они лучше крестьян понимают,

³³ Голос трудового крестьянства, 29.Х.1918.

³⁴ Ленинский сборник XI, с. 423.

³⁵ Там же, с. 421.

³⁶ Правда, 5.XI.1918.

стр. 49

что надо делать с землей, и настойчиво убеждали крестьян переходить к общественной ее обработке, ибо иного выхода нет³⁷ .

На этом фоне противоречиво выглядит и позиция Ленина. Известно, что он неоднократно высказывался против насилия над крестьянами и против командных методов в экономике вообще. В то же время Ленин допускал применение жестких методов борьбы против "отсталости" крестьянства. Он утверждал: чтобы ввести социализм, следует "учиться государственному капитализму немцев", при этом "не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание,.. не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства"³⁸ .

В чем выражалось революционное принуждение? Прежде всего, в совокупности трудовых натуральных повинностей, которая была унаследована от Временного правительства, но как система стала складываться со второй половины 1918 года. Население привлекалось к расчистке железных дорог от снега, заготовке и вывозу дров, на оборонительные работы в прифронтовой зоне, а лошади и подводы мобилизовывались для перевозки военных грузов и т. д. Трудовая и гужевая повинности ложились тяжким бременем прежде всего на плечи крестьянина, который надолго отрывался от своего непосредственного занятия. В среднем на крестьянское хозяйство в Европейской России в 1920/21 хоз. году пришлось по 31 дню работы по мобилизации с лошадью и по 30 - 40 дней - без лошади, а в местах массовых лесозаготовок или перевозки военных и продовольственных грузов число дней трудовой и гужевой повинности было еще больше. Все это не просто отвлекало крестьян от сельскохозяйственных работ (что было особенно пагубно в страдную пору), но и оказывало негативное влияние на производительные силы крестьянского двора. Трудовые мобилизации и натуральные повинности не стали средством желаемого планомерного развития народного хозяйства, а превратились в орудие решения хотя и важных, но частных задач ударными методами.

Наиболее тяжелой для крестьян стала натуральная хлебная повинность. Она осуществлялась посредством продразверстки, введенной декретом СНК от 11 января 1919 года. Ход продразверстки, итоги ее выполнения, влияние на крестьянское хозяйство - эти сюжеты достаточно хорошо описаны в советской историографии³⁹ . Обратим внимание лишь на следующее.

Получив землю, крестьяне не получили права свободно распоряжаться продуктами своего труда. Продразверстка неизбежно ставила их в оппозицию к Советской власти. Именно на этой основе крестьяне продолжили свою социальную борьбу, но уже с Советской властью. В нашей историографии эта борьба трактовалась как кулацкие мятежи. Ныне несостоятельность такого подхода очевидна. Насильственное отчуждение продукта крестьянского труда неизбежно вступало в противоречие с крестьянскими представлениями о социальной справедливости. Вековая мечта - быть хозяином на своей земле и свободно распоряжаться продуктами своего труда - не сбывалась. Лишь с отменой продразверстки крестьянство добивается своего, правда, ненадолго.

Ныне известны высказывания некоторых публицистов о том, что продразверстка преследовала цель запугать, подавить крестьянина, страхом заставить подчиниться Советской власти. На деле все было куда серьезнее: не примитивная злая воля, а, напротив, благие намерения в силу своей наукообразной утопичности обернулись столь трудно искоренимым злом.

³⁷ Бухарин Н. И. Что делать с землей? - Беднота, 28.XI.1918.

³⁸ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 301.

³⁹ Давыдов М. И. Борьба за хлеб. М. 1971; Стрижков Ю. К. Принятие декрета о продразверстке и его осуществление в первой половине 1919 г. В кн.: Октябрь и советское крестьянство. М. 1977; Историй советского крестьянства. Т. 1. М. 1986; Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях "военного коммунизма". М. 1988; и др.

стр. 50

Наиболее острым в комплексе проблем, связанных с революционным насилием, является вопрос о терроре. Причины его введения обосновывались необходимостью защиты завоеваний революции. В первые же дни Октября Ленин подчеркивал: "Чем более крайним является сопротивление эксплуататоров, тем энергичнее, тверже, беспощаднее, успешнее будет подавление их эксплуатируемыми"⁴⁰ . И хотя наряду с этим не менее искренне делались и противоположные заявления, репрессивный механизм был запущен. 31 января 1918 г. правительство предписало "принять меры к увеличению числа мест заключения". Чуть позже было признано необходимым "обезопасить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях". Для этого не требовалось судебного разбирательства - достаточно было административного решения, что давало широкий простор репрессивным органам: от подавления врагов революции, нейтрализации потенциальных противников до решения чисто хозяйственных дел⁴¹ . Суровость мер принуждения за 1918 г. возросла неимоверно. Достаточно назвать лишь восстановление смертной казни в феврале и "красного террора" в сентябре. С введением массового террора опасность оказаться под подозрением многократно возрастала. В силу вступали немыслимые критерии отбора, например "непролетарский" внешний вид.

В этой атмосфере менялось и само понимание законности. Законодательно предусматривалась возможность принятия экстренных мер. Где же кончалась законность и начиналось беззаконие? Сначала смертная казнь, разрешенная в качестве меры исключительной, далее - лишение свободы только по подозрению в сочувствии контрреволюции, затем никому не подчинявшаяся фактически ВЧК, массовый террор и расстрелы заложников. Естественно, все это делалось с глубочайшей уверенностью в своей "классовой" правоте, с верой в то, что иначе нельзя принести людям счастье. Отсюда начиналась психопатология революции, ибо шла непрерывная эскалация террора.

Особенно опасными и тяжелыми по своим последствиям были террористические акции по отношению к целым социальным группам. Так, предпринятые согласно секретной директиве ЦК РКП (б) от 24 января 1919 г.⁴² действия против донских казаков вызвали мятеж, который имел весьма печальные последствия для Советской власти и создал условия, благоприятствовавшие наступлению Деникина.

Некоторому ослаблению террора способствовала мирная передышка начала 1920 года. В январе правительство отменило расстрел, 18 марта ВЦИК - право ВЧК применять внесудебные репрессии⁴³ . Однако ни репрессии, ни расстрелы не прекратились. Да и сам декрет от 17 января 1920 г. предусматривал возвращение к политике террора в случае оказания Антантой материальной поддержки мятежникам или вооруженного вмешательства. Человеческая жизнь к тому времени уже потеряла цену, террор стал привычным, чрезвычайные меры почти не осознавались таковыми. Известный экономист Л. Н. Крицман признавал, что "т. н. революционное право эпохи гражданской войны... основывалось не на абсолюте (вечных идеях права), а на классовом интересе, т. е. по существу дела не являлось правом, а потому... лишено было и правового фетишизма"⁴⁴ . Так революция перечеркивала свои собственные ценностные основы.

Один из коренных вопросов революции - вопрос о темпах преобразований. Здесь изначально проявились две тенденции: постепенность и бы-

⁴⁰ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 194.

⁴¹ Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. 1917 - 1921 гг. Сб. док. М. 1958, с. 256.

⁴² См. Известия ЦК КПСС, 1989, N 6, с. 178.

⁴³ Декреты Советской власти. Т. 7. М. 1974, с. 354 - 356.

⁴⁴ Крицман Л. Ук. соч., с. 85.

стр. 51

страя ломка старого, стремительное построение нового. Представления о непосредственном и сравнительно кратком переходе к социализму возникали довольно рано. Первоначально Ленин не соглашался с "левыми коммунистами", но именно их программа стала реализовываться. Начатая по необходимости, была ускорена национализация промышленных предприятий. Были национализированы все банки, включая даже кооперативный - Московский народный банк. Резко усилились тенденции к "насаждению" коммун и совхозов. Витает идея коллективизировать сельское хозяйство за три года. Мысль о необходимости переходных форм совершенно забывается. Упоминавшийся выше Модестов заявлял: "Стоящий у власти пролетариат может приступить к социалистической организации народного хозяйства - прямо, не нуждаясь в промежуточных и переходных формах. Сущность социализма в том, чтобы из всего крестьянского хозяйства создать единый организм, единую машину, где все части действовали бы в полном согласии с целым... Разговор о переходных к социализму формах - лишь толчение воды в ступе"⁴⁵ .

Немного оставалось трезвых голов, противившихся "штурму и натиску". Раздававшиеся время от времени призывы Ленина к постепенности и переходным мерам, особенно в деревне, не находили понимания. Юридически неудачно составленное "Положение о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию" было воспринято на местах как указание насаждать социализм в деревне. Изъятие у крестьян переданной им помещичьей земли под совхозы и коммуны вызывало трения между Советской властью и крестьянами. Кое-где происходило насильственное объединение крестьян в коммуны.

Характерной чертой "военного коммунизма", непременно отмечаемой всеми исследователями, является крайняя централизация управления народным хозяйством, промышленностью в первую очередь. Но одновременно доказывается, что партия и правительство видели недостатки такой централизации и "при первой же возможности принимали меры к ее смягчению"⁴⁶ . Так ли это?

Во все времена сущность и ранней и позднейшей централизации определялась словосочетанием "демократический централизм", который был возведен в один из важнейших постулатов построения социализма и даже коммунизма. Что скрывалось за этим термином? Какова его роль в реальном процессе бюрократической централизации? "Большевики 20 лет твердят о принципе демократического централизма, - заявил М. С. Ольминский на IX партконференции. - Между тем под влиянием военных действий пришлось пожертвовать демократизмом в значительной степени. Мы понимаем, что это вызвано особыми обстоятельствами, военными обстоятельствами. Пора это отменить или не пора, должно быть усиление централизма за счет демократизма или нет - это дело ЦК. Но многие товарищи наши поняли это так, что уничтожение всякого демократизма есть последнее слово коммунизма, что это есть действенный коммунизм"⁴⁷ . Эпоха "военного коммунизма" попросту выхолащивала само представление о демократии.

Сходные признания мы находим и у Бухарина. В 1924 г. он писал: "Тогда мы думали, что наша мирная организаторская работа, наша экономическая политика, строительство нашего хозяйства будут дальнейшим продолжением централизаторского планового хозяйства этой эпохи. А так как и в то время уже было достаточно много нацентрализовано, то отсюда, естественно, возникало представление о близости вполне прочно поставленного на ноги социалистического планового хозяйства"⁴⁸ .

⁴⁵ Модестов С. О политике Наркомзема. - Голос трудового крестьянства 29.ХІІ.1918.

⁴⁶ Гимпельсон Е. Г. Ук. соч., с. 54.

⁴⁷ Девятая конференция РКП(б). Протоколы. М. 1972, с. 99.

⁴⁸ Бухарин Н. И. О ликвидаторстве наших дней. - Большевик, 1924, N 2, с. 4.

стр. 52

Спрашивается, можно ли было "смягчить при первой возможности" то, что было предписано столь жестким стереотипом сознания?

Своеобразным апофеозом централизаторства стал "главкизм". У истоков его лежала идея преобразования государственно-монополистических органов регулирования капиталистической экономики России, сложившихся в годы первой мировой войны, в механизм планового руководства народным хозяйством в условиях диктатуры пролетариата. Некоторые авторы считают, что в годы гражданской войны были таким путем реализованы материальные предпосылки социализма⁴⁹ . Но можно ли назвать социализмом доведение до абсурда того, что не спасло в 1917 г. капиталистическую экономику России от структурного развала?

К лету 1920 г. было создано почти 50 главков (внутри их находились управляемые сверху тресты), осуществлявших управление крупными национализированными предприятиями, регулировавших отношение с ненационализированнной мелкой, кустарной и кооперативной промышленностью, координировавших смежные отрасли и занимавшихся распределением готовой продукции. Названия главков говорили сами за себя: Главторф, Главкожа, Главкрахмал, Главруда, Центрохладобойня. Было очевидно, что возник ряд хозяйственно изолированных друг от друга вертикальных объединений, взаимосвязь между которыми зависела исключительно от Президиума ВСНХ. В основе организованной таким образом системы народного хозяйства лежал распределительный принцип, она была полностью лишена стимулов саморазвития, ибо парализовывала местную инициативу. Эта система могла до известной степени координировать количественное приращение продукции, но не ее качество и разнообразие.

Система была к тому же крайне уязвима и немощна, так как не содержала ни элементов саморегуляции, ни внутренних стимулов роста производительности труда: она могла основываться лишь на внеэкономическом принуждении, характерном для докапиталистической формации, или беззастенчиво эксплуатировать самый искренний трудовой энтузиазм. Любые диспропорции развития системы, сбои управления могли привести к ее развалу. Это был настоящий "военно-коммунистический" монстр, а не экономический идеал социализма.

Складывавшаяся централизованная система организации экономической, политической и культурной жизни страны неизбежно диктовала особый, приказной стиль руководства. Оценивая пережитое, Покровский в 1924 г. писал: "Характерной особенностью подлинного военного коммунизма 1920 г. было то, что в нем экономика должна была плясать под дудку политики. Забыта была фраза тов. Ленина, написанная... в 1916 г.: "Экономике нельзя приказывать". Весной 1921 г. эта фраза и оправдалась"⁵⁰ .

Приказной, угрожающий стиль руководства стал повсеместной нормой. Вот некоторые образчики. В письме Наркомпрода волостным исполнительным комитетам и сельсоветам, подписанном в сентябре 1920 г. заместителем наркома Н. П. Брюхановым, членом коллегии Смирновым и начальником управления заготовок Сениным, сообщалось: "Нужно хлеба произвести как можно больше... Тот, кто думает, что он будет нарочно производить хлеба столько, чтобы только ему самому хватило, и тогда он не будет давать хлеба по разверстке, тот горько ошибается. Раз дело общее, то государство все равно возьмет столько, сколько ему нужно"⁵¹ . Несколько ранее, в апреле 1920 г., Тамбовский губпродком в приказе всем волостным исполкомам требовал: "Немедленно, точно и без оговорок приступить к учету посевной площади. Малейшее уклонение, сабо-

⁴⁹ См. Лаверычев В. Я. К вопросу о материальных предпосылках Великого Октября. - История СССР, 1987, N 2, с. 80 - 95.

⁵⁰ Покровский М. Н. Ук. соч. с. 16.

⁵¹ Советы в эпоху военного коммунизма. Сб. док. Ч. 2. М. 1920, с. 23.

стр. 53

таж и ложные показания будут преследоваться самым беспощадным образом вплоть до заключения в концентрационный лагерь"⁵² . Однако угрозы, приказы, принуждения не способствовали увеличению посевных площадей и объемов выращенного хлеба.

Еще более нелепо милитаристский угар проявлялся в искусстве. Осень 1920 года. В. Э. Мейерхольд - заведующий театральным отделом Наркомпроса. Его резиденция - это штаб главнокомандующего театрами республики. Под стать ситуации и внешний вид начальника - полувоенный, полугражданский, командирская фуражка с красной звездой, кожаная куртка. Одна из размолвок с И. Г. Эренбургом (Мейерхольд назначил его руководителем всех детских театров республики) закончилась тем, что Мейерхольд вызвал коменданта и приказал: "Арестовать Эренбурга за саботаж"⁵³ . Смешно? Нелепо? Но, как ни странно, именно эта обстановка, антураж, одежда, стиль способствовали яростному низвержению старых, обветшалых форм театра, бурному натиску новых идей, упрощению театрального действия. И в то же время такой путь неизбежно вел к абсурду - разрушению традиций, искусства и культуры прошлого, порождая, в конечном итоге, пустоту и бездуховность общества.

Централизация, стиль руководства - лишь форма проявления власти. В чьих же руках находилась реальная власть: пролетариата или большевиков? Вопрос можно поставить и так: кто правил страной - Советы или партия?

Партийные комитеты различных уровней (губернские, уездные) почувствовали себя властью довольно рано - уже в 1918 году. Они стали определять состав исполкомов, издавали распоряжения, обязательные для местных Советов. Дело доходило до того, что партийные организации даже распускали беспартийные исполкомы и комбеды, требовали выбирать в новый состав только бедняков и коммунистов⁵⁴ . В ряде мест партаппарат подменял Советы, беря на себя решение их вопросов. Об увлечении партийных организаций административными функциями, хозяйственной деятельностью, сборами налогов, контрибуций свидетельствуют материалы разных губерний⁵⁵ . Уже осенью 1918 г., констатировал Свердлов, тенденция к утверждению коммунистов как власти на местах "намечается всюду"⁵⁶ .

Каков механизм этого явления? Американский историк У. Розенберг сделал ряд интересных наблюдений. Прежде всего он отметил, что прочность большевистской власти в значительной степени определялась характером отношения к ней пролетариата. Между тем энтузиазм первых недель после Октября сменился разочарованием, переросшим в открытый конфликт рабочих с новой властью весной 1918 года. Этот конфликт определился не репрессивной политикой большевиков. Сами рабочие, а равно меньшевики и эсеры, пытавшиеся использовать их недовольство, не могли понять причин свалившихся на них бед, не сумели найти путей создания эффективного государственного аппарата. Поэтому активность рабочих скоро сменилась пассивными упованиями на то, что большевистская власть в будущем все же сможет улучшить их положение⁵⁷ . Именно неспособность выработать собственную альтернативную программу

⁵² Центральный государственный архив народного хозяйства СССР, ф. 1943, оп. 4, д. 510, л. 246.

⁵³ Встречи с Мейерхольдом. Сб. воспоминаний. М. 1967, с. 180, 197, 353.

⁵⁴ 12 февраля 1919 г. ЦК РКП(б) в письме Козьмодемьянскому уездному комитету РКП(б) (Казанская губ.) писал: "В отчете о партийной работе вашего комитета говорится, что в декабре от имени комитета партии было издано постановление: "Всем советским служащим, под угрозой увольнения без расчета, записаться в партию" (Известия ЦК КПСС, 1989, N 7, с. 153).

⁵⁵ См. там же, с. 145, 157 - 158.

⁵⁶ Свердлов Я. М. Избранные произведения. Т. 3. М. 1960, с. 42.

⁵⁷ См. Rosenberg W. Russian Labor and Bolschevic. In: The Workers' Revolution in Russia, 1917. Cambridge (Mass.). 1987, pp. 128 - 130.

стр. 54

привела к тому, что пауперизируемые массы стали поддерживать каждое новое "радикальное" действие все более отрывавшейся от них власти. Это мнение поддерживает другой американский автор, А. Рабинович, отмечающий, что к лету 1918 г. Советы практически потеряли власть и стали придатками партийно- административных органов⁵⁸ .

Всевластие партийных органов приводило к явлениям, имевшим место, например, в Тамбовской губернии. В сентябре 1918 г. III Тамбовский губернский съезд партии принял решение "обнародовать в пределах Тамбовской губ. верховную диктатуру РКП(б) и комбедов и ходатайствовать перед ВЦИК об объявлении "верховной диктатуры РКП(б)" по всей территории РСФСР"⁵⁹ . Решение стало осуществляться в пределах губернии. Парторганизациям не нужно было публичного признания их диктатуры, они ее проводили.

ЦК РКП(б) обращал внимание на эти явления, квалифицировал их как недопустимые, но, осуждая диктаторские замашки местных парторганизаций, сам же толкал их на этот путь. В партийных документах того времени постоянно встречаются формулировки: "правящая партия", "партия управляет". Вот, например, строки их решения VIII съезда РКП (б): "Российская Коммунистическая партия, стоящая у власти и держащая в своих руках весь советский аппарат..."⁶⁰ . И позднее ситуация не меняется ни на верхнем, ни на нижнем уровнях.

Утверждение руководящей роли партии вело к противопоставлению коммунистов основной массе трудящихся, к бесконтрольности, злоупотреблениям, бюрократизации. Одновременно все это приводило к тому, что шкурники и приспособленцы стали вступать в партию. Многие организации принимали всех желающих и даже понуждали людей к вступлению в партию.

В то же время с мест сообщалось о безобразиях, творимых коммунистами. Спекуляция, утаивание хлеба, самовольные реквизиции, контрибуции вызывали страшное озлобление населения. Особенно много безобразий было в Тамбовской губернии⁶¹ . Простые люди большей частью судили о партии по конкретным поступкам того или иного ее члена. Об этом, в частности, предупреждал Г. Е. Зиновьев в своем докладе об итогах VIII съезда РКП(б) на собрании актива Петроградской партийной организации 29 марта 1919 года⁶² .

Анализируя причины восстания в дер. Калитве в декабре 1920 г., член Воронежского губкома РКП(б) И. Бережной писал: "Несомненно, видную роль в восстании играли контрреволюционные силы деревни. Но бесспорно и то, что окрепли, развились и разбушевались они вследствие отсутствия коммунистического влияния, коммунистического глаза, отсутствия политической работы, просто советизации... В партийной работе, нужно определенно сказать, умерла живая душа, а встала гигантским ростом канцелярщина и формализм. Политической работы в низах нет. Крестьяне забывают о партии коммунистов-большевиков как о политической партии, будирующей крестьян, вспоминая ее только по реквизициям"⁶³ .

Ужасающую картину "военно-коммунистических" методов руководства дал в середине 1920 г. В. К. Винниченко, в прошлом один из лидеров Центральной рады, пытавшийся сотрудничать с большевиками. Чрезмерная централизация и бюрократизация, считал он, вытекали "из необходимости, из существующего соотношения сил в стране, из неуверенности

⁵⁸ Rabinovitch A. The Evolution of Local Soviets in Petrograd. November 1917 - June 1918. - Slavic Review, 1987, Vol. 46, N 1, p. 37.

⁵⁹ Советы в эпоху военного коммунизма. Т. 1, М. 1929, с. 413.

⁶⁰ КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9-е. Т. 2, с. 103.

⁶¹ Известия ЦК КПСС, 1989, N 7, с. 154.

⁶² Там же, N 8, с. 195.

⁶³ Известия Воронежского губкома РКП(б), 1921, N 1, с. 2 - 3.

стр. 55

огромного большинства населения", но как бы то ни было результат оказался катастрофичным. Власти Советов нет, "есть власть бюрократов,.. которые опираются преимущественно на физическую силу военных и административных аппаратов... Все только обязаны выполнять постановления и приказы небольшой кучки". Это привело к настоящему вырождению революции: "Революция мертвеет, окаменевает, бюрократизируется. Исчез энтузиазм, задор, размах. Везде воцарился безъязыкий чиновник, некритичный, сухой, трусливый, формалист-бюрократ. Из-за этого взяточничество, например, достигло колоссальных, феноменальных размеров". Были ли возможности преодолеть все это? "Есть течение в партии, - писал Винниченко, - которое требует демократической власти, "орабочивания" ее, децентрализации, придания пустой теперь формуле "Советская власть" действительного содержания, но авторитет лиц - Ленина и Троцкого - забивает это течение, и разложение власти идет дальше"⁶⁴ .

Мертвящая инерция централизма была столь велика, что даже осознание всей противоестественности положения на вершине власти не могло породить ничего, кроме желания сломать бюрократическую систему командными же методами. Отсюда попытки "перетряхивания" бюрократического механизма, которые, конечно, не могли уничтожить командной системы в целом. Ее неустрашимость определялась постоянным воспроизводством ее низового звена.

Преступное поведение многих коммунистов-руководителей способствовало созреванию и взрыву антибольшевистских восстаний в конце 1920 - начале 1921 года. Это антоновщина, этим в значительной мере был обусловлен и Кронштадтский мятеж⁶⁵ . Матросы выступали под лозунгами "Вся власть Советам, а не партиям!", "Советы вне партий!". Под аккомпанемент этих лозунгов и был совершен переход к нэпу.

Некоторые итоги. Было бы ошибкой пытаться статистически определить негативные последствия "военного коммунизма" для народного хозяйства. И дело не только в том, что их невозможно отделить от последствий гражданской войны. Итоги "военного коммунизма" имеют не количественное, а качественное выражение. Они - суть изменения социокультурного стереотипа России.

Несомненно, что "военный коммунизм" вознесся на волне утопий - этих непременных спутников революционных потрясений. Для многих западных авторов осуждение революционного утопизма стало общим местом. "Социальные последствия утопий оказываются чисто отрицательными, - считает, например, известный французский философ Ж. Эллюль. - Они не приносят человечеству добра. Стоит людям всерьез воспринять содержащиеся в утопии предписания, как результаты оказываются совершенно катастрофическими"⁶⁶ . Это очень удобная позиция. Действительно, разве не очевидно, что технократическая утопия большевизма, сомкнувшись с эгалитаристской утопией крестьянства, не могла дать ничего иного, кроме "казарменного коммунизма"? Разве не ясно, что именно опыт "военного коммунизма" породил известную антиутопию Е. Замятина "Мы" и "Чевенгур" А. Платонова?

⁶⁴ Винниченко В. Из дневников. - Дружба народов, 1989, N 12, с. 174 - 175.

⁶⁵ Во всех негативных явлениях необходимо учитывать и изменение качественного состава большевиков за годы войны. Погибли на фронте, умерли от болезней, перенапряжения и истощения старые кадры. Приходившие им на смену принимались без тщательного отбора. Порой они были полуграмотны, а то и вовсе неграмотны. Было много людей случайных, авантюристов, карьеристов, шкурников. Характеризуя настроения моряков, начальник политотдела Балтийского флота писал в феврале 1920 г. в Политуправление республики: "Настроение на флоте создалось довольно напряженное... Вступившие молодые члены партии, подавившие старых членов своим подавляющим большинством, создали в организациях большую сумятицу, неразбериху, внося в коллектив массу шкурных, мещанских и анархических черт" (цит. по: Кузьмин М. Кронштадтский мятеж. Л. 1931, с. 26 - 27).

⁶⁶ Humanist, 1973, Vol. 33, N 6, pp. 22 - 23.

стр. 56

Все это так, но с таким же успехом можно сказать, что за современным осуждением утопизма стоит лишь боязливый "антиутопизм" сытого неоконсерватизма, с деланным высокомерием уходящего от социального анализа революций.

Нам представляется, что в широком историческом контексте "военный коммунизм" был порожден столкновением в замкнутом пространстве одной страны двух революционных волн: интернационально-пролетарской и национально-крестьянской. Каждая из них имела длительную историю. Это в равной мере относится и к своеобразно преломившейся в большевизме западной социалистической традиции, и к аграрной революции в России.

Включал ли в себя "военный коммунизм" какой-либо позитивный момент? Ленин об этом молчал. Лишь через четыре года после установления Советской власти он сказал о невозможности рассчитывать "на непосредственно коммунистический переход" и о том, что в стране "вполне доделанной является только буржуазно-демократическая работа нашей революции" и "еще нет социалистического фундамента"⁶⁷ . Наша историография, как отмечалось, поддерживала тезис о вынужденности "военного коммунизма", что позволяло уходить от его оценок. Западные авторы, напротив, подчеркивают неудачи в организации как промышленности, так и сельского хозяйства⁶⁸ . Вероятно, наибольший интерес представляет точка зрения, что итогом "военного коммунизма" была этатизация и архаизация общественно- экономической жизни⁶⁹ . Относительно усиления роли государства сомневаться не приходится. Что касается экономики, то здесь положение обстояло сложнее. "Военный коммунизм" смел все остатки средневековья в аграрном секторе, о чем постоянно говорил Ленин. Возможно, это была единственная историческая заслуга "военного коммунизма". Очевидно также, что в те годы произошло укрепление крестьянской общины. Но означало ли это только архаизацию народного хозяйства? Нам представляется, что последствия "военного коммунизма" были гораздо серьезнее.

Политика "военного коммунизма" не привела, да и не могла привести к социализму. Стала очевидной недопустимость забегания вперед, опасность форсирования социально-экономических преобразований в крестьянской стране и насилия в области хозяйственных отношений.

Вместо создания государства диктатуры пролетариата рабочий класс был отчужден от власти. Негативные последствия политики "военного коммунизма" наиболее тяжело отразились на крестьянстве. Оно было абсолютно не готово к экспериментам социалистического толка. Что такое социализм, крестьянство не знало, да и вряд ли могло понять. То, чего оно хотело - быть вольным хозяином на вольной земле, свободно распоряжаться продуктами своего труда - крестьянство не получало.

Переход к нэпу не означал автоматического и быстрого преодоления "военно- коммунистических" представлений в теории, методах отношений, в морали, культуре и идеологии. Более того, нэп не только не устранял прежних иллюзий, но и укреплял многие из них и даже порождал новые.

Прежде всего, довольно долго сохранялись иллюзии относительно мировой революции. Сохранялось многое из странных представлений о модели социализма. Нэп воспринимался большинством коммунистов как "отступление". Все более утверждалась мысль (она сохранялась до середины 30- х годов), что уже при социализме не будет классов. Не преодолевалось, а, напротив, укреплялось понимание социализма как общества бестоварного. Несколько отступила идеализация единой государственной

⁶⁷ Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44, с. 164, 224; т. 45, с. 109.

⁶⁸ Malle S. The Economic Organization of War Communism. 1918 - 1921. N. Y. 1985; Yaney G. The Urge to Mobilize. Agrarian Reform in Russia. 1861 - 1930. Urbana. 1982, pp., 463 - 508.

⁶⁹ Levin M. Making of Soviet System. N. Y. 1985.

стр. 57

собственности, но в принципе не пошатнуло веры в нее и признание кооперативно-колхозной собственности.

Многое в хозяйственной практике оставалось в плену старых представлений. Так, и в середине 20-х годов методы торговой конкуренции расценивались как капиталистические. С переходом к нэпу произошли существенные послабления в применении аренды земли и наемного труда, но лишь в 1925 г. на III съезде Советов были одобрены временные правила о применении наемного подсобного труда. Вскоре, впрочем, они сошли на нет. В 20-е годы сохранялось использование административных методов борьбы против частной торговли, зажиточных крестьян. В сущности борьба эта так и не прекратилась, завершившись раскулачиванием.

В 1921 - 1922 гг. сохранялся приоритет административных методов управления. Кризис ("ножницы") цен явился результатом противоборства принципов новой экономической политики с принципами "военного коммунизма". Лишь в 1923 г. наметилась тенденция к отходу от старых принципов распределения продовольственных ресурсов, поступавших по налогу. В числе промышленных объектов, находившихся на госснабжении, оставались лишь важнейшие предприятия и новостройки.

В речи на собрании московского партактива 17 апреля 1925 г. Бухарин отмечал наличие пережитков "военного коммунизма", "которые мешают нашему дальнейшему росту". "Зажиточная верхушка крестьянства и середняк, который стремится тоже стать зажиточным, боятся сейчас накапливать, - признавал он. - Создается положение, при котором крестьянин боится поставить себе железную крышу, потому что опасается, что его объявят кулаком; если он покупает машину, то так, чтобы коммунисты этого не увидели. Высшая техника становится конспиративной"⁷⁰ . Даже в 1928 г. Бухарин заявлял: "Мы слишком все перецентрализовали"⁷¹ .

Централизация сковывала местные Советы. Попытка активизировать их деятельность проводилась методами административного декретирования. В результате усиливалась их зависимость от партии, а фактически шло их полное ей подчинение. "Военный коммунизм" породил милитаристский стиль руководства и образ мышления, что в 20-е годы искусственно подогревалось мнимой угрозой войны со стороны Запада.

Наследие "военного коммунизма" проявлялось и в духовной сфере. Усиливалась привычка делить людей на "красных" и "белых". Искусственно нагнетался "классовый" антагонизм, навязывался "образ врага", культивировалась ненависть к нему. Подозрительность переполняла все поры общества.

На этом фоне нэп оказался новой утопией. Руководству страной ближе оказался не нэп, а "военный коммунизм" с его торопливым и беспощадным уничтожением частной собственности, многоукладности, товарного обращения, демократии - всего того, что именовалось буржуазным; с его методами, темпами, стилем, моралью, приматом идеологии над экономикой, И с точки, зрения опошленной теории "военный коммунизм" выглядел стоящим ближе к марксизму, нежели нэп; не "военный коммунизм", а нэп казался исключением из закономерностей "социалистического" развития. Поэтому нэп не был принят советским обществом, прежде всего его руководством. В конечном счете возобладали "военно-коммунистические" цели, методы, настроения, идеология. Вот почему слом нэпа оказался делом столь легким.

⁷⁰ Цит. по: Селюнин В. Истоки. - Новый мир, 1988. N 5, с. 172.

⁷¹ Бухарин Н. Заметки экономиста. - Правда, 30.ІХ.1928.

Постоянный адрес данной публикации: