М. РОССПЭН. 1998. 463.

Советская историография была скупа на книги, посвященные жизни и деятельности историков. Помнится, что даже статьи к юбилею того или иного историка ниже "рангом" академика или член-корра, появлялись не иначе, как с разрешения "сверху". Рецензируемая книга уникальна. Это качество ей придают вторая часть- "Воспоминания" (с. 101-197) и великолепная статья Л. Г. Захаровой "Петр Андреевич Зайончковский- ученый и учитель" (с. 5-24). Чтобы не показаться бестактным к коллегам, заполнившим своими статьями третью часть книги- 17 авторов, а также к памяти Зайончковского, чьи "Главы из неопубликованной рукописи" составляют первую часть книги и которую Ю. С. Кукушкин считает "самой ценной ее частью" (с. 3), скажу, что сборники статей живущих историков и ушедших от нас,- не редкость, это не придает книге особого обаяния, его придали мемуарные заметки учеников о своем учителе. Наряду с российскими учениками выступают и исследователи из США- Т. Эммонс и Японии- Такэо Судзу-ки, что свидетельствует о новой атмосфере в постсоветской историографии, прежде всего, и о еще до сих пор не оцененных заслугах Зайончковского в создании зарубежных школ историков, добросовестно и нетенденциозно уважительно относящихся к прошлому нашей Родины.

Если оценивать всю совокупность воспоминаний с точки зрения источниковеда, можно с уверенностью сказать, что она весьма аутентичный материал для суждения не только о значении Зайончковского в исторической науке, но и о "воздухе" ее при жизни ученого. Это ощущение атмосферы научной среды с ее человеческими страстями и борениями, не может фиксировать ни один источник, кроме мемуарного и эпистолярного. А авторы мемуаров, фамилии которых сами за себя говорят, заслуживают полного доверия. Достаточно их назвать по алфавиту: Д. И. Будаев, С. В. Житомирская, Л. Г. Захарова, Б. С. Итенберг, Н. Н. Покровский, М. О. Чудакова, К. Ф. Шацилло, чтобы подтвердить вышесказанное. Вполне естественно, что в их рассказах, как и других авторов, образ учителя чуть-чуть идеализирован. Но это и особых возражений не вызывает, хотя я знаю по рассказам В. К. Яцунского и по собственному опыту общения с ученым, что "ничто человеческое", в том числе и не заслуживающее особой похвалы, "ему не было чуждо". Правда, есть некоторые моменты в воспоминаниях Чудаковой, кстати, блистательно написанных, которые, как бы мягче выразиться, вызывают недоумение. Она пишет: "Он любил подчеркивать свой консерватизм в мелочах; тогда же П. А. назвал церковь, в которой всегда стоял службу, попадая в Ленинград; сейчас только я подумала, что в московской церкви стоять службу ему было, пожалуй, несподручно" (с. 132-133.). Чудакова, очевидно, хотела показать духовную жизнь учителя с лучшей стороны (Итенберг тоже пишет о П. А., что "его тянуло в церковь", - с. 105), но получилось совсем наоборот: в Москве член партии с 1931 года оставался атеистом или... вынужден был двурушничать. Когда речь идет о самоцензуре в трудах, это далеко не то же самое явление. Мне представляется, что в стремлении М. О. Чудаковой создать идеальный образ ученого она чуть- чуть перебо-

стр. 163

рщила. Внимательный читатель заметит и некие несоответствия в описании эпизода пребывания П. А. на родине. Проходивший с ним по Волочку - селению на Смоленщи-не-, Будаев пишет: "У одного из домов сидели две старушки. Подошли к ним, завели разговор. П. А. Зайончковский спросил, помнят ли они дворян, живших на другом берегу Днепра, в Михайловском, - как же, помним. Летом туда приезжали два кадети-ка,-отдались воспоминаниям наши случайные собеседницы.- А вы не из тех кадети-ков будете? Узнав, что "из тех", заинтересовались: а кто именно из "кадетиков" перед ними? Петя? А где вы работаете? А где ваш брат, второй кадетик?" (с. 114).

Захарова, описывая этот эпизод паломничества ученого "по родным местам, чтобы поклониться праху предков", свидетельствует: "Он пережил настоящее потрясение, когда одна из старожительниц признала в нем "нашего барина Зайончука" (с. 5). И Будаев, и Захарова передают прямую речь и с такими разночтениями. Этого можно было избежать при внимательном редактировании.

Думается, что мемуарный профиль книги мог бы быть еще более выраженным, если бы редколлегия решилась включить в первую часть книги мемуарные рукописи Зайончковского. Об их наличии в Отделе письменных источников Государственного Исторического музея сообщает А. К. Афанасьев ("личные воспоминания и записки о состоянии советской исторической науки к началу 1980-х годов" - с. 155). К сожалению, в статье названного автора все внимание уделено научно-справочной библиотеке Зайончковского, а цитированное место слишком кратко и глухо, чтобы можно было представить себе содержимое рукописей. Возможно поэтому мой упрек напрасен: редколлегия знакомилась с упомянутыми материалами и не нашла возможным их публикацию. Если это так, то следовало об этом сообщить в соответствующей сноске к тесту. Приходится согласиться с мнением А. П. берцовой, сообщившей о том, что Зайончковский сдал в "Комиссию по истории Великой Отечественной войны свои дневники, есть его письма, заметки. Если бы собрать тексты листовок, написанных им, можно бы составить тома. Многое, многое ждет своего часа для обогащения исторической мысли. Но по всей видимости- это уже в XXI веке" (с. 193).

Надеюсь, что книга будет с благодарностью прочитана читателем, сохранившим интерес к истории Отчизны и ее исследователям. Хотелось бы также верить, что положительный опыт истфака МГУ, организовавшего международную конференцию, посвященную 90-летию Зайончковского, материалы которой представлены в рецензируемой книге, будет подхвачен и другими научными центрами. Обстоятельства жизни и работы историков в советское время не располагали их к мемуарному творчеству. Сейчас положение иное. Думаю, что если мои коллеги - историки решатся рассказать "о времени и о себе" не только опосредованно, в своих исследованиях, айв своих воспоминаниях, наша историография обогатится тем живым человеческим дыханием, которого ей долгие годы не хватало.

Permanent link to this publication: