Метафизика. Не знаю, что будет с Россией через 20 - 30 лет

Один из крупнейших русских философов современности Григорий Померанц отвечает на вопросы обозревателя журнала "Политический класс" Сергея Шаповала

Григорий Соломонович, одна из ваших книг называется "Выход из транса". Может ли эта метафора быть примененной к перспективам России?

- Задача "выхода из транса" возникла, когда рухнул старый режим. Рухнул хаотично, а не был преобразован. Еще на рубеже 1970-х годов я представлял себе неизбежность трансформации Советского Союза, перехода от федерации к конфедерации. Но предполагал гораздо более разумный путь преобразований. Я обсуждал эту проблему с моим старшим пасынком. Когда я выразил недоумение интеллектуальным уровнем руководителей, он ответил: "В нашей стране есть хорошие переводчики (он указал на себя), есть хорошие эссеисты (он указал на меня), а где вы видели хороших политиков?" Система подбирала себе людей без внутренней убежденности в том, что они делают, но наделенных огромным тщеславием.

Началом краха я считаю погром в Сумгаите, который центральная власть не решалась остановить, чтобы не обижать азербайджанцев. Для порядка были введены войска, которым не выдали боевых патронов. Погромщики очень быстро это поняли. Солдат забрасывали камнями, а погромы продолжались. Власть оказалась в жалком положении: она и присутствует, но оказывается полным ничтожеством. Я человек гуманитарный, но я был на войне. Поэтому не задумываясь выдал бы солдатам боевые патроны. Власть, которая не может подавить погром, подписывает себе свидетельство о бедности. Это был зеленый сигнал сепаратизму. Я считаю, что чеченского вопроса в таком виде не было бы, если б не погром в Сумгаите.

Однако выбираться из тоталитаризма надо было. Такой режим всегда связан с идеологическим трансом, с квазирелигиозным опьянением. Опасения, что сейчас мы движемся к тому же, сильно преувеличены - пока нет никакой идеологии, которая достигала бы подобного уровня. Недавно я смотрел выступление моего старого коллеги Александра Пятигорского. Он, как всегда, чудил и выпендривался, но одну вещь сказал правильную: большой террор возможен лишь тогда, когда люди соглашаются с ним. Правда, еще Алексей Константинович Толстой поражался не столько Ивану Грозному, сколько тому, что люди шли на казнь добровольно: "Батюшка казнить нас изволит". Транс у нас действительно захватывал всю страну. Особую роль сыграла победа над Германией. "Победителей не судят", - сказала когда-то Екатерина. Значительная часть народа перестала судить Сталина после взятия Берлина.

Когда начались преобразования, я многого не понимал. Возникли новые экономические и политические проблемы... Я считал нужным присматриваться и молчать. Меня записали в мудрецы, но мне многое непонятно до сих пор. Современное общество очень сложное, я пытаюсь охватить его в целом. Но оно не такое, как во времена Конфуция, когда, глубоко подумав, можно было осмыслить эту целостность. А сейчас, кроме того что оно очень усложнилось, ящик Пандоры выбрасывает такие явления, которых раньше не было. За время моей жизни я превратился в человека каменного века, который пишет ручкой - кто сейчас это делает?

- Почему нам не удался переход от тоталитаризма к демократии?

- Я много думал об этом, потом стал вспоминать опыт других стран. Выходом из тоталитарного режима должно быть покаяние, которое требует участия Церкви. С участием Церкви и в Германии, и в Италии были созданы сильные христианско-демократические партии, на другом полюсе были восстановлены социал-демократические и социалистические партии. Возникло сочетание духовного покаяния за совершенные грехи с созданием нормального парламентского механизма. Что получилось у нас? Левый фланг был прочно занят КПРФ. Попытки создать социалистическую партию не набирали достаточного количества адептов, они прилипали к привычным формам понимания социализма в ленинско-сталинском духе. Левый фланг оказался тоталитарным и крепко забитым. Попытки создать христианско-демократическую партию тоже рушились. Меня приглашали в одну из них - это были мальчики. Русская православная церковь оказалась не готовой к демократическому повороту, а без нее обойтись трудно, несмотря на то что есть другие течения. Известно, что быстрее, чем РПЦ, растут баптисты и пятидесятники, загородка, поставленная от католицизма, ничего не решает - он интересен интеллигенции. Интеллигенция вообще идет в Церковь через философию: либо через Бердяева, либо через Маритена. Характерный пример являет моя семья, в которой я жил после смерти первой жены: один пасынок был православным, другой - католиком, а дочка одного из них - буддисткой. Так что православие у нас не единственное. Но по формальной массовости - это сила, с которой считается правительство и которая считается с правительством. Здесь дело не только в том, что некоторые иерархи имели гэбэшные звания

стр. 25

(хотя и это важно). Есть и традиция византизма, традиция симфонии с властью. Кто из иерархов проводил у нас самостоятельную политику? Иосиф Волоцкий, хоть и не к нашему благу, потому что он подавил самое лучшее, что было в православии, - заволжских старцев, носителей глубокой духовной жизни. Но это был человек политически мыслящий и умевший поворачивать великого князя, куда ему хотелось. Затем благородный Федор Колычев, митрополит Филипп, который не побоялся выступить против Ивана Грозного и был уничтожен. Это исключения, подтверждающие правило.

Византийский принцип симфонии с властью исключал возможность создания политической партии. Кроме того, традиции последних лет располагали, скорее, к черносотенству, чем к либерализму. Это сказалось на судьбе Александра Меня. Когда он был убит, Антоний Сурожский откликнулся на случившееся так: "Это убийство не уголовное, не политическое, а изуверское. Это наш общий позор". Конечно, Мень был бельмом на глазу, когда господствовала тенденция превратить русское православие в чисто национальное, племенное религиозное учреждение. Оказалось, что ни государству, ни Церкви каяться не в чем. Все эти обстоятельства не давали никакой возможности для возникновения принципов христианской демократии и социал-демократии, вокруг которых могли бы собраться люди сходных взглядов, объединенных борьбой за свободу. Из этого мог бы возникнуть терпимый парламентский диалог.

У нас не оказалось людей с твердым убеждением, что конкретно нужно строить. Возникло состязание рейтингов. Ельцина обидели - у него появилась фантастическая популярность. Ну не стоил он того! Огромный рейтинг у генерала Лебедя, который, с моей точки зрения, обладал одним достоинством: он говорил хорошим русским языком, производил яркие афоризмы. Потом стал очень популярным Примаков, что меня просто поражало, поскольку он человек далеко не обаятельный. Народ продемонстрировал полную беспомощность, он продемонстрировал тяготение к барину, который приедет и рассудит. Это создало почву для режима путинского типа.

Он и возник. Дальше все будет зависеть от того, кто будет следующим барином. Таким образом, выход из транса остался в наших мечтах.

- Но ведь движение по кругу невозможно. На что обрекла себя Россия, не разрешив тех краеугольных проблем, о которых вы сказали?

- Мы находимся в "пространстве без дорог" (это строчка из стихотворения моей жены Зинаиды Миркиной). Мы забираемся в тупик все дальше и дальше. В экономике разрушается такой гигант, как ЮКОС, это не более целесообразно, чем большевистский захват банков. Жуткий тупик создан на Кавказе. Реформы образования и здравоохранения, по-моему, будут иметь гибельные результаты. Недавно я был на конференции, посвященной Достоевскому, там говорили, что довольно большое количество родителей поддерживают предложение, чтобы в школе было меньше литературы. Но среди родителей тоже есть дураки. Именно литература поднялась на высоту европейской культуры, что Синявский зафиксировал в своей замечательной формуле: "Россия - страна святого духа, способного наполнить любую форму". Наполнить, но не создать. Что мы создали - это советская власть и архипелаг ГУЛАГ. Лучше бы не создавали! Тем не менее Россия, влившись в европейские формы, придала им более широкое дыхание Толстого и Достоевского, что признано всем миром. Но эту культуру подхватили очень немногие. Советское образование скользило по верхушкам, оно позволяло человеку, у которого есть чутье, понять, что его учат тому, чего сами не понимают. А ведь воспитание на подлинных глубинах русской литературы является самым доступным. Наша так называемая советская интеллигенция, к сожалению, очень малокультурна. Она соблазнилась легкими заработками, отбросив всякие размышления. А ради чего тогда можно пойти на страдания и жертву?

В двадцать лет я пришел к выводу, что мое сознание - это сознание не только моего физического тела. Я почувствовал, что какая-то картина может быть мне настолько дорога, что ради нее я брошусь в огонь. Значит, мое сознание может быть сознанием культуры, вселенной и т.д. Мне это представляется очень важным.

Наши реформы осуществляются прагматиками, которые не видят дальше собственного носа. Нравственный уровень так не поднимешь. Даже Гайдар, который раньше от таких тем отмахивался, говоря о десятилетии с начала его реформ, пришел к выводу: "Рынок без нравственных устоев - это кошмар". Как из сложившейся ситуации выходить? Надо искать другой путь, а не зажимать нестандартные голоса и превращать телевидение в средство управления. Власть утратила обратную связь с обществом, чем все дальше загоняет себя в тупик.

- Вы занимались национальной проблематикой, что вы думаете о перспективах решения чеченского вопроса?

- Здесь тоже полезно обратиться к международному опыту. Вьетнамцы не пользовались методами террора, они твердо рассчитывали победить на поле боя. И победили. Это казалось абсолютно фантастичным. Но еще во время войны американские ученые обратились к истории Вьетнама. Вьетнам был покорен Китаем две тысячи лет назад, тысячу лет он провел в ожидании благоприятного момента, чтобы отложиться. Во время правления слабой династии он отложился. Потом пришла сильная династия Юань. Это монголы, которые прошли по России как по пустому месту. Во Вьетнам была отправлена сильная карательная экспедиция. Вьетнамцы уходили в джунгли, по ночам нападали на противника. Агрессор отступил не солоно хлебавши. Вьетнамцы отправляют в Китай посольство с таким посланием: "Мы, будучи варварами, живя по закону зверей и птиц, нарушили гармонию Вселенной, нападая на войско священного Сына Неба. Мы раскаиваемся и приносим свои дары". При дворе были рады, что им дали сохранить лицо. Пришла следующая династия, все события повторились, включая текст послания. В третий раз этот текст посылался в столицу маньчжуров Пекин. Три раза Китай не смог завоевать крошечную страну.

стр. 26

Когда американцы приняли решение о вторжении во Вьетнам, востоковеды, знавшие историю, предостерегали от этого шага. Но военные свято верили в силу оружия и техники. Оказалось, что надо либо поголовно уничтожить вьетнамцев, либо отступить. Кстати, ранее, после ухода французов из Вьетнама в 1962 году, алжирцы решили, что настал их час. Они по вьетнамскому образцу стали создавать партизанские отряды, но на поле боя были разбиты французами. Тогда начался городской террор: они взрывали кофейни, магазины и т.д. Армия превратилась в своего рода спецназ, который пытался ловить террористов. Де Голль оказался перед выбором: или французская культура перестает быть французской культурой, или из Алжира надо уходить.

Затем - Ближний Восток. Пока палестинцы надеялись на арабскую армию, террора не было. (А террор туда завезли израильтяне, боровшиеся с англичанами. Когда подписали соглашение между Бегином и Арафатом, ирония истории заключалась в том, что это соглашение между двумя террористами.) К тому же Палестина была крестьянской, мужики могли резать, но не умели обращаться со взрывчаткой. После того как армии были разбиты и многие палестинцы за счет ООН стали получать высшее образование, начался террор. Террор - это косвенное проявление высшего образования.

Всюду мы видим, что невозможность победы на поле боя приводит к террору. Поэтому военная антитеррористическая операция - это contradictio in adjecto. Чеченцы не занимались террором во время первой войны, они рассчитывали на победу на поле боя, которую и одержали по очкам. Вторая кампания вызвала череду террористических актов. Не надо путать чеченскую ситуацию с идеей возрождения халифата, он им совершенно не нужен. Помните у Достоевского: "Самая выгодная выгода - по своей глупой воле пожить". Чеченцы хотели по своей глупой воле пожить. Рядом ингуши - тоже мусульмане, которые сильно пострадали, но их устроила автономия в рамках России. Такая же разница между басками и каталонцами в Испании: первые - горячий народ, вторые - гораздо рассудительнее.

Пока чеченцы воюют, они могут сотрудничать с кем угодно, включая "Аль-Каиду". Но "Аль-Каида" не нужна им в качестве руководящей силы, потому что они сами за себя. Я выскажу парадоксальную мысль: лучшая защита от "Аль-Каиды" в Чечне - это Масхадов и Басаев. Если их убрать, чеченцы останутся без своих лидеров. Вот тут-то у "Аль-Каиды" и появится шанс прибрать Чечню к рукам. Нам надо бога молить за здоровье Масхадова и Басаева, а не назначать выкуп за их головы!

- Тупик и здесь, вы видите выход из него?

- Если будет проводиться нынешняя глупая политика, все это продлится. А власть не способна защитить ничего, кроме Кремля. Но рано или поздно возобладает реалистический подход к этой проблеме. Надо вооружить казаков, на Кавказе есть сильные казачьи поселения. Будет возврат к тому, что описывал Толстой в "Казаках". Конечно, это не идеально, но надо исходить из сложившейся реальности. Если наладить хорошие отношения с малыми народами, они предпочтут далекую власть в Москве близкой власти такого крутого человека, как Басаев. Представление о том, что чеченцы завоюют весь Кавказ, -следствие глупой политики. Чечня ограничится Чечней. При дураках все может случиться, но я надеюсь на разум.

- Ваше убеждение в величии России основано на том, что она как никакая другая страна способна ставить самые крайние вопросы и пытается на них ответить. Вы не считаете, что это величие померкло и этот факт будет определять долгосрочную перспективу?

- Величие, конечно, померкло, но я не чувствую, что оно погасло. Советская власть действовала грубо и вызывала сопротивление. Сейчас преобладают коммерческие интересы, это более тонкий и глубже действующий яд. Поэтому я ни за что не могу ручаться. Я

стр. 27

надеюсь на способность России к неожиданным поворотам в положении, которое кажется безнадежным. Я считаю, что в 1941 году положение было безнадежным. Жукову приписывают слова: весь вопрос в том, хватит ли у Гудериана горючего, чтобы войти в Москву. Это было правдой. Я был ополченцем второго поколения, нас собрали 16 октября 1941 года и раздали канадские винтовки с двадцатью патронами. Через три дня их заменили французскими винтовками со ста двадцатью патронами. С таким оружием мы были на рубежах Москвы в течение месяца, солдаты не обучены, квалифицированных офицеров не было.

- Значит, то, что произошло, -чудо?

- Безусловно, это было чудо, которое включало в себя много факторов. Здесь и ошибки противника, и очень суровая зима. Ведь следующая зима была мягкой.

- Кроме того, немцы не учли некоторые ментальные особенности противника. Альберт Шпеер в мемуарах с изумлением писал: русские, отступая, полностью уничтожали железнодорожные станции, важные сооружения, мы не могли предположить, что люди способны дотла разрушить то, что сами строили.

- И еще из области духа. Геббельс объяснял упорство русских их примитивностью: высокоразвитый организм признает поражение, получив удар в голову, а русские, как черви, их рубят на части, а они продолжают извиваться. Все лето 1941-го шло сопротивление, казавшееся абсолютно бессмысленным. Оно изматывало немцев, но, что еще важнее, именно оно дало легкий - почти чудесный - переход от отступательного духа к наступательному.

- По-вашему, это проявление духа или примитивности?

- Это проявление другого свойства. Геббельсовское объяснение наивно. Это просто выход за рамки рационализма. Рационализм вовсе не является высшим достижением культуры. Это было доказательством того, что в России возможно духовное происшествие, которое рационально не объяснишь. Поэтому я не теряю надежды, что какой-то толчок вызовет духовный поворот. Я не уверен, что доживу до этого события. Ручаться ни за что нельзя, это вопрос веры.

С моей точки зрения, необходимо отказаться от византийской политики. Нельзя, теряя провинцию за провинцией, сохранять имперские идеалы. Национальная культура для меня - самое ценное в жизни нации. Пусть украинцы живут как хотят, не стоит вкладывать огромные деньги в то, чтобы они жили так же глупо, как мы. Надо строить национальную жизнь. Наша большая нация может процветать, примкнув к европейскому сообществу. Ближайшая к нам традиция - традиция Петра I. За несколько веков до этого был короткий период элитарного расцвета: по монастырям создавались изумительные иконы и фрески на основе влияния византийской культуры. Россия дает высокую культуру, когда находит хорошего учителя. Затем века, которые представляют интерес лишь для российских ученых. Далее XVIII век - век ученичества, и в XIX веке начинается расцвет на основе приобщения к глубинам европейской культуры. Причем русский взгляд на Европу своеобразен: мы смотрим на нее как на целое, в то время как там немец - это немец, а француз - это француз, и только. Об этом верно писал Достоевский: мы, может быть, единственные настоящие европейцы. Поэтому нечего бояться, что в Европе Россия станет чем-то вроде Люксембурга. Восстановив свои связи с Европой, Россия вернется к общеевропейскому взгляду. Но тут надо опираться на течения европейской культуры, которые стремятся преодолеть кризис, потому что европейская культура тоже в кризисе. Меня очень интересует именно этот путь, и, я думаю, есть возможность вступить на него.

- Выход на такой путь предполагает определенный интеллектуальный пейзаж. Где у нас люди, способные осмыслить происходящее и перспективы с высоты птичьего полета? Возникает ощущение вакуума.

- Да, это новый транс, транс отупения. Идеи, которые у нас выбрасывались, - это готовые европейские идеи, своих не возникло. Вот проблема. Во всех европейских странах отменили Закон Божий. Возник вакуум, чем его заполнить? Постмодернизм пришел к деидеологизации, отмене вопроса о высшем смысле жизни. А его надо решать. Я убежден, что дело не в вероисповедании, а в глубоком личном опыте. Религия вербализовалась в формах, неприемлемых для современного разума, но есть непосредственный опыт. И тут не надо бояться слова "мистический". Опыт глубины, выходящий за пределы рационализма. Именно чувство целого дает возможность сохранять традиционные человеческие ценности и святыни. С этой точки зрения существующие религии можно рассматривать как подлежащие реформе, но накопившие огромный исторический опыт. Четыре субглобальные цивилизации - христианский Запад, исламская цивилизация, буддийский Восток и Дальний Восток - фактически уже находятся в диалоге. Я верю в такой диалог, который не устранит различий, но позволит каждому уйти в свою глубину и найти там противовес опасности утонуть в бесчисленных технических инструкциях. За ними теряются Вселенная, красота Земли, то, что нас вдохновляет и дает радость жизни. Огромное значение я придаю возрождению глубокой, устойчивой, сдержанной любви, которая дает неугасимое пламя, поддерживающее человека в течение всей его жизни.

- И напоследок у меня лобовой вопрос: у вас есть представление о том, что будет с Россией лет через двадцать - тридцать?

- Определенного ответа у меня нет. Все, что я пишу, направлено на помощь формированию творческого меньшинства, если воспользоваться терминологией Тойнби. Но я не переоцениваю своих сил, как и сил людей, более талантливых. Если возобладает сила инерции, то мы скатимся по наклонной плоскости в глухой тупик. Но будь я в этом уверен, я бы давно замолчал. Я согласен с высказыванием: "Один человек и Бог - это уже большинство".

То, о чем я говорил, скорее, можно назвать моим проектом России, на осуществление которого нужна еще Божья воля. Я надеюсь, что Россия не будет пытаться строить евразийскую цивилизацию, это приведет ее к провинциализму. Повторюсь, выход в глубоком культурном сотрудничестве с Европой, которое будет плодотворным не только в гуманитарной сфере, но и во многих других отношениях. Но при этом должна быть преодолена постмодернистская расслабленность. Если этого не произойдет, резко возрастет удельный вес индийско-тихоокеанской культуры и именно она будет определять наступившее тысячелетие.

Permanent link to this publication: