Автор: Сергей Земляной

В потаенной глубине жизни каждого существенного, по большому счету состоявшегося человека кроется экзистенциальная драма. Это своего рода постулат любой метафизически ориентированной биографии гения: "Трещина мира проходит через сердце поэта" (Генрих Гейне). Только при учете этой фундаментальной конституции характерного для гениальности антропологического модуса бытия-в-существенности можно избежать приобретшей аксиоматическую силу ложной телеологии, характерной для стереотипных жизнеописаний состоявшихся человеков ("жизнь замечательных людей"). Все в жизни существенного индивида кажется биографам подобного чекана подчиненным одной-единственной цели, все несет на себе проклятие функциональной, прагматической определенности. Как говорил Панглос в "Кандиде" Вольтера, "носы созданы для очков, потому мы и носим очки. Ноги, очевидно, предназначены для того, чтобы носить штаны, и вот мы носим штаны"¹ . Ложная телеология лежит в основе подавляющего большинства повествований и расхожих представлений о жизненном пути Рихарда Зорге. В них все, с чем он встречался на своем пути, и все, что из этого получалось, рассматривается исключительно под углом зрения пользы или вреда для формирования и служения великого разведчика. Но, как любил повторять один хороший поэт, "без необходимого я еще как-то перебьюсь, но без излишнего обойтись не сумею".

В серьезном разговоре о внутренней драме Зорге, которая его земной путь из неразрывной цепи причин и следствий, из соития цели и средств для ее достижения превратила в необратимую последовательность личных выборов, ведущих героя к гибели, - в таком разговоре не обойтись без понятия судьбы. Разумеется, понятия, по возможности освобожденного от своих астрологических и мистических обертонов² . В самом деле, каждый из помянутых выборов Зорге представлял собой некий итог встречи экстраординарного индивида с непреложностями истории, этим мирским иносказанием судьбы. С непреложностями, которые навязывают себя гению в качестве принудительных достоверностей его эмпирического бытия.

Еще не было толком замечено и тем более понято, что это эмпирическое бытие Зорге обнаруживает некий сущностный ритм, эссенциальную цикличность. Последняя может быть описана категориальной триадой: проблематическая ситуация - экзистенциальная пауза, или разрыв жизненной непрерывности судьбоносное решение.

На жизненном поприще Рихарда Зорге было несколько рубежей, на которых он по-гамлетовски медлил и держал более или менее длительную паузу, странную для окружающих. Мучительную паузу перед тем, как принять и на краю пропасти все-таки отразить неотвратимость. Повествование о Зорге в предшествующем разделе я подвел к тому моменту, когда 16 августа 1929 года на заседании делегации ВКП(б) в ИККИ он был хирургически удален из аппарата Коминтерна и направлен в распоряжение ЦК ВКП(б) и ЦК КПГ. Зорге в этот момент был за границей, в Англии, и вернулся в Москву через Берлин только через месяц. Но вернулся уже другим человеком, неузнаваемо отличным от того, каким он из нее уезжал: за плечами у него, если вспомнить Артюра Рембо, было "одно лето в аду". Канву происшедшего в это время с внутренним Зорге впервые приблизительно восстановили Дикин и Стори. На обратном пути из Англии в Москву Зорге остановился в Берлине, пребывая в уединении и находясь в состоянии депрессии. Политический фон этих затворнических досугов Зорге был неутешительным. С 1927 года вместе со сталинизацией Коминтерна шли нескончаемые перемены в секциях и бюро ИККИ. Большинство работавших в ИККИ иностранцев (подобно Зорге) были отправлены за границу с различными миссиями - и без ясной перспективы возврата в Москву. Теперь Зорге уже знал, что отчеты, которые он посылал из Скандинавии и Англии через берлинскую курьерскую службу, игнорировались в ИККИ и оставались непрочитанными. Сходное инфернальное положение вещей изображено в оскароносном американском фильме "Иллюзии разума" о гениальном математике, который болен шизофренией (его играет Рассел Кроу). Но ведь Зорге был здоров! В беседе с дожившим до 60-х свидетелем его берлинских смятений Зорге якобы сказал: "Уже давно, с тех пор как ушел Бухарин, никто не заглядывал в мои отчеты". Вдобавок ко всему Зорге прибыл в Берлин без денег и в нервическом, взвинченном состоянии, вызванном превратностями нелегальной работы (в Англии он подвергался аресту).

В беседе с одним из уцелевших очевидцев он сорвался и разразился возмущенной тирадой в адрес своих московских "хозяев": "Эти свиньи! Как я их ненавижу! Это пренебрежение, равнодушие к человеческому страданию и чувствам!" Он был травмирован таким унижением и даже, как полагают Дикин и Стори, обдумывал разные виды мести. "По крайней мере они могли бы уделить мне должное внимание. И они не платили мне месяцами!" Этот период его пребывания в Берлине и способ возвращения обратно, как готически выражаются Дикин и Стори, "покрыты мраком - возможно, намеренно". У одного источника, который встречался с Зорге на тайных собраниях членов германской компартии, осталось впечатление, что он был kaltgestellt - жаргонное немецкое словечко, обозначавшее членов партии, которые балансировали между выполнением разовых поручений и безработицей. "Зорге был в шоке от жестокой реальности, и что-то сломалось в нем в то время. Он обнаружил, что он - еще один из армии утративших иллюзии, незаметная жертва не знающих жалости сил, борющихся на московской политической сцене. Эти сообщения об умонастроениях Зорге в Берлине в 1929 году дают основания полагать, что он пережил серьезный кризис духа,

стр. 96

никак не отраженный в изложенной им "официальной версии" срыва его карьеры в указанный период. Вероятно, однако, что какая-то важная брешь возникла в жизни Зорге после его возвращения в Москву в мае или июне 1929 года"³ .

Эта брешь, по-видимому, заключалась в окончательном осознании Зорге того, что мировая революция закончилась, а вместе с ней кончилось время революционеров, на смену которым приходили чиновники и аппаратчики. В глобальном смысле это означало для Зорге, коль скоро он собирался оставаться в коммунистическом движении, повелительную необходимость полной переориентации с самопожертвования делу мировой революции на обслуживание государственных интересов Советского Союза. СССР вступил в историческую полосу сталинского Термидора⁴ . Зорге на допросах в токийской тюрьме "Сугамо" не преминул упомянуть об этом судьбоносном повороте: "В действительности произошел сдвиг центра тяжести: от Коминтерна к Советскому Союзу. Пятницкий был согласен, что, возможно, я не гожусь для партийной работы, что скорая мировая революция - не более чем иллюзия и что мы должны сосредоточиться на защите Советского Союза. Вот почему я покинул Коминтерн"⁵ . Утраченные революционные иллюзии, революционеры как осовремененные версии Айвенго, "лишенные наследства" в валюте мировой революции, - это эпохальная тема, помимо всего прочего спровоцировавшая серьезную литературу ("1984" и "Скотный двор" Джорджа Оруэлла, "Слепящая тьма" Артура Кёстлера) и серьезную философию ("Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества" Георга Лукача, его эссе о Гельдерлине и статьи Михаила Лифшица 30-х гг.).

Себя самого Зорге после кризиса 1929 года воспринимал в качестве "уходящей натуры". Согласно фигуранту токийской резидентуры Бранко Вукеличу, Зорге говорил ему в октябре 1941 года, то есть непосредственно перед арестом, что в Москве он принадлежал к так называемой "ленинской группе": "Я бы хотел вернуться в Москву, если мне разрешат, - откровенничал Зорге перед Вукеличем. - Но грустно, что в настоящее время в Москве не осталось никого из старой "ленинской группы". Если я вернусь в Москву, то, скорее всего, буду одним из самых последних из этой группы. Это потому, что, находясь в Японии, я избежал участи жертв репрессий"⁶ . Зорге был прав: в 30-е гг., при стремительно укреплявшемся сталинском режиме, принадлежать к "ленинской группе" становилось не только неадекватно складывавшейся ситуации, несовременно, но и просто смертельно опасно.

Найти какой-то выход из патовой ситуации, в которой тогда оказался Зорге, ему попервоначалу помогли не государственная мудрость и человеческое всеведение руководства Разведупра. Как я уже вскользь отмечал в первом разделе данного правдивого рассказа, его выручила пресловутая семейственность: "Зорге (после увольнения из ИККИ. - С. З.) оказался в двусмысленном и неопределенном положении. Естественно, что он должен был думать о будущем и о своей дальнейшей работе. Во время командировки в Англию он встретился со своей бывшей женой Кристиной (NB: тогда она еще не была бывшей, официально Зорге развелся с ней через несколько лет. - С. З.), которая познакомила его с резидентом Разведупра в Германии Константином Басовым. После нескольких встреч и бесед резидент по достоинству оценил выдающиеся способности Зорге. И, очевидно, никакого влияния Берзина здесь не было, так как именно Басов сообщил Берзину о перспективном сотруднике, которого можно привлечь к разведывательной работе"⁷ . Берзин проявил интерес к информации Басова, провентилировал идею трудоустройства Зорге в военной разведке с его покровителями (Пятницкий, Мануильский) в ИККИ. Беседа вернувшегося в Москву Зорге в РУ с Берзиным имела благоприятный для соискателя результат. Зорге глянулся Берзину. Но прежде чем устраиваться на новой работе, Зорге предстояло политически отмыться, отмолить свои идеологические грехи на старом месте.

После возвращения в СССР 19 сентября 1929 года Зорге в буквальном смысле слова оказался в дантовском чистилище. 20 октября 1929 года он прошел "чистку" на партсобрании в ИККИ с резолюцией "считать проверенным". Во вступительном слове Зорге признавал свои некоторые временные "колебания", но заявлял, что "активно боролся в немецком клубе против троцкистов, "не был во фракции (Рут Фишер), а только голосовал вместе"; "не был близок к Самуэльсону", "был против выступления Эверта". Совершенно очевидна подчеркнутая лояльность Зорге режиму и готовность признать все мыслимые и немыслимые грехи. Считал ли он тогда такую позицию оправданной и безусловной или просто играл по общим правилам, ясно сознавая, что ему может грозить в противном случае?"⁸

Второй раз рандеву с судьбой состоялось у Зорге в 1936 - 1938 гг., когда сталинская кадровая зачистка вовлекла в свою смертоносную орбиту и военную разведку. 6 ноября 1933 года Зорге высадился с океанского лайнера "Эмприс оф Раша" ("Императрица России") в порту Иокогамы. Началась его японская командировка, которая продолжалась до 18 октября 1941 года, когда Зорге был арестован японской контрразведкой. Продолжалась она с единственным небольшим перерывом в июле - августе 1935 года, когда Зорге был вызван в Москву для консультаций с новым руководством Разведупра. Между тем военная разведка переживала период крупных провалов, крутых перемен и расстрельной кадровой чехарды. В 1933 году провалились крупнейшие резидентуры РУ в Хельсинки и Париже, было арестовано несколько десятков их сотрудников, агентов и информаторов. 23 марта 1934 года появилась инспирированная Сталиным, курировавшим все три разведки (по линии РУ, ИНО ОГПУ при НКВД и ИККИ), заметка в "Правде" под заголовком "Антисоветская кампания французских черносотенцев", где опровергались очевидные факты принадлежности взятых под арест лиц к советским разведорганам. 29 марта состоялось заседание Политбюро с докладом Сталина "О кампании за границей о советском шпионаже". 30 марта последовало очередное опровержение ТАСС, где отрицалась причастность к Разведупру фигурантов, схваченных после разгрома резидентур в Финляндии и Франции. По поручению Сталина была подготовлена докладная записка Особого отдела ОГПУ о работе 4-го управления за подписью Генриха Ягоды. 26 мая состоялось заседание Политбюро с пунктом повестки дня "Вопросы 4-го управления Штаба РККА".

Произошло назначение первым заместителем начальника 4-го управления Берзина Артура Артузова, до этого - руководителя ИНО ОГПУ. Вместе с Артузовым на ключевые посты в РУ из ИНО пришли 13 человек "варягов".

стр. 97

В марте 1935 года произошел провал резидентуры в Дании. В апреле 1935 года последовало освобождение от должности начальника РУ Яна Берзина. 5 мая 1935 года Разведупру был представлен начальник 4-го управления Семен Урицкий, племянник Моисея Урицкого. Не будучи профессионалом, Урицкий не пользовался авторитетом в РУ, компенсировал несостоятельность административным нажимом и в военной разведке не задержался⁹ .

Прибывший в Москву в июле 1935-го резидент РУ в Токио Рихард Зорге вступил в ознакомительный контакт со своим новым шефом - Урицким. Получив от него освеженные инструкции и директивы, Зорге отбыл кружным путем в Токио. А в СССР начал раскручиваться маховик политических репрессий. Поскольку Зорге был в РУ не на лучшем политическом счету, из Центра ему вскоре (31 августа 1936-го) было направлено недвусмысленное предупреждение о необходимости во избежание худшего его абсолютной лояльности Сталину и верности "генеральной линии": "Только на днях закончился процесс троцкистско-зиновьевской террористической банды, скатившейся до последней степени падения - до роли агентов гестапо. Процесс показал, что в борьбе двух миров - мира капитализма и мира социализма - нет и не может быть "золотой середины". Существуют два враждебных друг другу полюса: на одном все честное, все благородное, все, кому дорого дело освобождения трудящихся, и на другом - самое подлое и гнусное отребье старого мира, злейшие враги социализма. Шайка негодяев, пойманная с поличным, уничтожена; приговор был встречен нашей 170-миллионной страной как справедливое возмездие, как изъявление воли всего народа. И не только наша страна так реагировала на расстрел кучки бандитов, но и каждый честный рабочий во всем мире разделяет гнев и возмущение советских трудящихся перед лицом собственных признаний преступников в своих кошмарных преступлениях перед социалистической родиной. Логическая неизбежность для врагов партии в конечном счете скатиться до открытой белогвардейщины со всеми ее прелестями пророчески предсказана т. Сталиным за несколько лет до их позорной смерти; их пример должен служить предостережением каждому отходящему от генеральной линии нашей партии, не изжившему своих разногласий с партией и показать, что логика борьбы против партии приводит с неизбежностью в стан злейших врагов трудящихся, в стан самого разнузданного фашизма"¹⁰ .

Автор этого послания Зорге (по-видимому, сам Урицкий) был не более чем рупором, механически воспроизводившим шельмования и поношения Сталиным "злейших врагов трудящихся" из разряда ближайших соратников Ленина. Тот же сталинский стиль мышления можно наблюдать и в поминавшемся выше политическом доносе на Зорге, как на "право-левого уклониста", который направил в октябре 1934 года в Центр резидент РУ в Шанхае в 1933 - 1935 гг. Яков Бронин (Яков Горев, он же Лихтенштейн). "Сигнал" Бронина был доложен Сталину, что разбудило в нем демона подозрительности. И когда Зорге удалось проникнуть в тайну секретных переговоров между Японией и Германией относительно заключения Антикоминтерновского пакта в 1936 году и проинформировать об этом Центр, то на сводке соответствующих донесений Рамзая Сталин начертал убийственную резолюцию: "По-моему, это дезориентация, идущая из германских кругов"¹¹ .

В 1937 году репрессии обрушились на людей, которые готовили Зорге в Разведупре, засылали его в Японию и корректировали операцию "Рамзай": весной 1937 года из РУ был уволен Урицкий, которого на короткое время сменил на посту начальника Разведупра Берзин; в июле были произведены массовые аресты сотрудников РУ; 11 июля 1937 произошел арест Льва Александровича Боровича; 1 августа был освобожден от должности начальника РУ Берзин, который вскоре также был арестован. И.о. начальника РУ был назначен майор госбезопасности Семен Гендин. 29 июня 1938 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР Ян Карлович Берзин был признан виновным в том, что "являлся членом руководящего центра латышской националистической организации" и одновременно участником "антисоветского военного заговора" в Наркомате обороны СССР, и приговорен к высшей мере наказания - расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение¹² .

Резидент РУ в Токио Зорге тогда буквально повис на волоске: во второй половине 1937 года отношение к Зорге в Центре настолько ухудшилось, что было принято решение о его отзыве в Москву и ликвидации всей резидентуры. Через некоторое время в Разведупре, правда, спохватились и отменили решение. Из Токио поступала ценная и достоверная информация, и с этим нельзя было не считаться. Основной итоговый документ 1937 года Зорге отправил в Москву в декабре курьерской почтой. Это был солидный аналитический обзор с оценкой основных событий года, и новый начальник Разведупра старший майор госбезопасности Семен Гендин решил направить документ Сталину. Гендин, посылая информацию Зорге Генсеку 14 декабря 1937 года, писал в "сопроводиловке": "Представляю донесение нашего источника, близкого к немецким кругам в Токио. Источник не пользуется полным нашим доверием, однако некоторые его данные заслуживают внимания" <...> Сталин отправил донесения Зорге в свой личный архив, что он делал с немногими наиболее ценными документами"¹³ . На содержании отчета Зорге я остановлюсь несколько позже.

Катартическим переживанием Зорге в этой трагедии недоверия, которая далась ему страшно тяжело, стала ужасная авария, в которую он попал в конце апреля 1938 года: носясь по Токио на своем роскошном мотоцикле, Зорге не справился с управлением на грязной улице и на бешеной скорости врезался в стену. Он не только едва не погиб, но еще и чуть-чуть не провалился: при нем были донесения в Центр на английском языке, которые могли попасть в руки японской полиции и контрразведки. Зорге, однако, сумел додержаться до приезда вызванного им в больницу радиста Клаузена, которому он передал опасные бумаги, и лишь после этого потерял сознание. Приходя в себя физически после аварии, Зорге сумел за время этой вынужденной паузы восстановить и свое психическое равновесие. Несчастье и здесь помогло - за отсутствием счастья.

Еще одним решающим моментом, когда в пространстве жизни Зорге раздались гулкие шаги судьбы, стало нападение гитлеровской Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года. В рассекреченной и опубликованной в открытой печати телеграмме Зорге начальнику РУ от 1 июня 1941 года разведчик не только обозначил вторую половину июня как ожидаемый срок начала германо-советской войны, но и вопреки предположениям Сталина и советского Генерального штаба указал не

стр. 98

южное, а северное направление главного удара вермахта: "Наиболее сильный удар будет нанесен левым флангом германской армии"¹⁴ . Начальник РУ Голиков поставил против этого пункта в телеграмме Рамзая большой вопросительный знак, начертал резолюцию "В перечень сомнительных и дезинформационных сообщений Рамзая", потребовал от Зорге подтверждения "правдивости" информации о направлении главного удара и не стал докладывать телеграмму токийского резидента Сталину. Предпоследняя телеграмма Зорге с предупреждением, что "война между Германией и СССР неизбежна", была расшифрована 22 июня 1941 года в 14 часов 35 минут. На запрос начальника РУ Голикова насчет подтверждения "правдивости" вывода об ударе левым флангом Зорге ответил только 3 июля 1941 года: "Теперь уже поздно Вам отвечать на вопрос в отношении удара левым флангом". Главный удар действительно был нанесен левым флангом вермахта. Человеческий и профессиональный масштаб Голикова (который оказался неспособным, попросту боялся, признать свою тяжкую ошибку с оценкой телеграммы Зорге, дабы не попасть под тяжелую руку Сталина) - этот масштаб въяве предстал в 3-м пункте его резолюции на июльской телеграмме резидента: "Доложите, сколько времени Рамзай не давал ответа на наше требование о левом фланге"¹⁵ .

Но Голиков Голиковым, а тут вновь встает все тот же вопрос: почему медлил Зорге? Этим вопросом в его профессиональном преломлении задаются Виктор Гаврилов и Евгений Горбунов: "В этом также состоит одна из загадок "Рамзая" - почему он так долго молчал? Это была обида на недоверие к его информации? Макс Клаузен рассказывал: "Я пришел к Рихарду. Мы получили странную радиограмму - ее дословного содержания я уже не припоминаю, - в которой говорилось, что возможность нападения представляется Центру невероятной. Рихард был вне себя. Он вскочил, как всегда, когда сильно волновался, и воскликнул: "Это уже слишком!" Он прекрасно сознавал, какие огромные потери понесет Советский Союз, если своевременно не подготовится к отражению удара". Можно только предполагать, насколько Клаузен смягчил реакцию Зорге (правда, неизвестно, что конкретно было в тексте радиограммы из Центра). Но если это была обида, то Зорге был не прав"¹⁶ .

К этому рассуждению о мотивах, по которым Зорге держал свою паузу, у меня есть два принципиальных замечания. Во-первых, эти квалифицированные и осведомленные авторы не учитывают того фундаментального обстоятельства, что вокруг Зорге и в связи с ним сложилась подлинно трагическая ситуация, во всей своей неумолимости выступила драматическая коллизия. А в трагической ситуации абсурдно и неуместно говорить о правоте/неправоте какой-либо одной из сталкивающихся между собой сторон: каждая из них располагает собственной правдой, каждая права или не права по-своему. Суть коллизии состояла не в обиде Зорге, а в том, что перестраховщик и "сталинский сокол" Голиков сперва обессмыслил работу и гигантские усилия "Рамзая", направленные на минимизацию ущерба от заранее вычисленного и стратегически просчитанного им нападения Германии на СССР, а затем попытался переложить на Зорге ответственность за эту бессмыслицу (почему, дескать, волынил с ответом?). Тем не менее свои профессиональные резоны имелись и у Голикова: "Слишком многое было поставлено на карту и слишком дорого обошлись неправильные предвоенные оценки советскому командованию и народу страны. Здесь было не до обид, тем более что уж где-где, а в разведке существует железное правило проверки и перепроверки информации и принцип "здорового скептицизма"¹⁷ .

И второе замечание. Реакция Зорге на поразившую Центр слепоту, по свидетельству того же Клаузена, которое обошли вниманием Гаврилов и Горбунов, на самом деле была бурной и даже взрывной: "Мы каждый час ожидали все новой информации и, более того, сообщения о дипломатических и военных шагах советского правительства, - вспоминал задним числом Клаузен. - Мы сознавали всю важность своего сообщения (о примерной дате нападения. - С. З.), но тем не менее мы так и не получили ответа на него. И когда война действительно разразилась, Рихард Зорге был в бешенстве. Он спрашивал в замешательстве, ломая голову: "Почему Сталин бездействовал?"¹⁸ А описание поведения Зорге 22 июня 1941 года после того, как он узнал о вторжении Германии на территорию СССР, совпадает до неразличимости со сценами безумия главного героя в античных трагедиях. В изданной за рубежом книге "Правда о международном шпионе Зорге" приведены воспоминания Эрвина Бикарда, в 1941 году работавшего в германском посольстве в Токио, о вечере 22 июня. Бикард купил экстренный выпуск газеты, где на первой полосе бросался в глаза крупный заголовок "Германия напала на СССР". "Я жил тогда в отеле "Империал" и, зайдя в свой номер, сразу же спустился перекусить в бар, - рассказывает Бикард. - Там я увидел Рихарда Зорге. Он уже был пьян и пытался высказать посетителям бара, что он думает о Гитлере. В баре были американцы, англичане, французы. Всем своим видом они демонстрировали, что не хотят слушать Зорге. Тогда он начал громко кричать по-английски, что Гитлер - большой преступник, что он напал на СССР после того, как недавно заключил договор о ненападении со Сталиным. Я сел рядом с Зорге. Никто не слушал его выкрики. Я тихо сказал ему: "Зорге, будь осмотрительней. Кругом американцы, англичане и французы, в баре могут быть сотрудники жандармерии". "А мне плевать на это!" - ответил он". Бикард увел Зорге из бара, снял ему номер в отеле и даже, по его словам, оплатил его. Как ни удивительно, на этот раз Зорге уберегла от худшего скверная репутация буяна и повесы: его выходки никого из присутствующих особенно не удивили. Выражаясь фигурально, оргвыводы не последовали.

Встречи с судьбой, подобные тем, какие были описаны выше, ни для кого не проходят бесследно. Реакция Зорге на них была совершенно нормальной:

стр. 99

эмоциональный перегрев от этих экстраординарных контактов с тем, чего нельзя изменить, достигал такого высочайшего градуса, что для остывания Зорге во всех случаях требовалось определенное время. И Зорге в подобных случаях брал метафизический отпуск, на дни, недели или месяцы покидая проторенную колею своей жизни. Чтобы затем вернуться в нее - несломленным и цельным. Зорге был сложной личностью, подверженной сильным страстям, но он не был проблематическим человеком.

При засылке Центром Зорге в Японию Берзин и его сподвижники хорошо понимали, с какими трудностями он там столкнется при попытке создать дееспособную резидентуру, и не рассчитывали на быстрый успех. "Во время встреч с Берзиным (в ходе подготовки командировки в Японию в 1933 году. - С. З.) было согласовано, что миссия Зорге в Японию должна поначалу носить предварительный, своего рода экспериментальный характер. "Приходилось выяснять, - как писал Зорге, - возможно ли мне и моим помощникам легально въехать в Японию, возможно ли будет для нас общаться с японцами и иностранцами, проживающими в Японии, каковы технические возможности радиосвязи или любой другой связи; и, наконец, возможно ли собирать информацию, касающуюся японской политики в отношении Советского Союза"¹⁹ . Как отмечал Зорге впоследствии в своем тюремном "признании", главная задача, поставленная перед ним Центром, состояла в том, чтобы "пристально следить за политикой Японии по отношению к СССР после маньчжурского инцидента, тщательно изучать вопрос о том, планирует ли Япония нападение на СССР. В течение многих лет это была самая важная задача, поставленная мне и моей группе. Не будет большой ошибкой сказать, что эта задача вообще была целью моего командирования в Японию"²⁰ . В РУ было принято решение, что по первому разу Зорге останется в Японии максимум на два года. За это время он должен был выяснить, есть у него возможность заниматься шпионажем в Японии или ее нет.

Первоначально планировалось придать ему двух помощников - одного японца и радиста. Однако затем этот план был пересмотрен, и в ядро группы Зорге в Японии, которая между тем состояла сплошь из иностранцев, вошли четыре японца - Ходзуми Одзаки, Ётоку Мияги, Тейкити Каваи, Сигэру Мидзуно, хорват Бранко Вукелич, три немца - радисты Бруно Виндт (до 1935 года) и Макс Клаузен, германский эмигрант и гражданин Великобритании Гюнтер Штайн (общая численность токийской резидентуры вместе с информаторами составляла примерно 35 человек). Это был единственный в своем роде в РУ ансамбль левых интеллектуалов самой высокой пробы (за вычетом радистов) - ученый, журналист, поэт Одзаки; художник и искусствовед Мияги; журналисты-международники Вукелич, Штайн и Каваи; китаевед Мидзуно. Они работали не ради денег.

Вукелич на допросах описал ту атмосферу, которую создавал Рихард Зорге в своей группе: "Общая атмосфера, в которой проходила наша работа, была одним из показателей, что наша организация была по сути своей коммунистической. Наши политические встречи проходили в товарищеском духе. В этих встречах не было ни намека на формальную дисциплину. Зорге держал за правило не увлекаться теоретическими спорами по политическим вопросам. Я уверен, для того чтобы избежать проявления троцкистской ереси, Зорге никогда нам не приказывал. Он лишь объяснял, какими могут быть наши первейшие обязанности и что каждый из нас должен сделать. Он мог намекнуть одному или двоим из нас, какими средствами лучше всего можно было бы добиться выполнения задач, стоящих перед нами. Или иногда мог сказать: "Как насчет того, чтобы сделать то-то и то-то?" И далее: "Зорге взывал к нашей политической сознательности и более всего к узам дружбы. Он никогда не апеллировал к другим мотивам. Он никогда не угрожал нам и никогда не делал ничего, что можно было бы счесть угрозой или чисто требованиями формальной дисциплины. Это самое красноречивое доказательство, что наша группа не носила военного характера. Вся атмосфера в ней больше всего напоминала атмосферу марксистского клуба, в который я входил в Югославии. И это во многом благодаря личному характеру Зорге"²¹ . Может быть, Вукелич сделал слишком большой акцент на характере Зорге: важнее то, что он обладал всеми чертами подлинного лидера, включая интеллектуальное превосходство. На равных с ним в этой группе блестящих интеллектуалов, пожалуй, мог говорить только Одзаки.

С точки зрения конечной продукции токийской резидентуры - телеграмм, донесений и отчетов в Центр (а меня интересует здесь исключительно это) - ее деятельность, по мнению самого Зорге, делится на два неравноценных этапа: "В период с осени 1933-го по весну 1935-го говорить о реальном выполнении задач почти не приходилось. Это время мы провели в подготовительных работах в условиях очень трудной обстановки в Японии. Надо было организовать разведывательную группу и создать основу для разведывательной деятельности. Будучи иностранцами, мы должны были прежде всего хорошо узнать проблемы, ставшие объектом нашей миссии. Добиться точного понимания различных проблем, которыми мы обязаны были заниматься, сразу было почти невозможно <...> Начало действительной разведывательной деятельности пришлось на то время, когда я вернулся из своей короткой поездки в Москву - осенью 1935 года, а примерно с осени 1936 года группа стала сильной организацией и смогла выполнять свои функции. Предыдущий период следует рассматривать как время изучения ситуации в Японии и подготовки к реальной работе"²² .

Тем не менее, судя по внешним оценкам, группа Зорге и в этот период поставляла в РУ некоторую разведывательную информацию, которая, к сожалению, до сих пор не опубликована в России. Согласно Дикину и Стори, которые располагали какими-то собственными источниками, "информации было не очень много, но была она достаточно достоверной и проверенной, чтобы произвести впечатление на 4-е Управление, и, конечно, достаточной, чтобы вызвать у Зорге уверенность, что шпионаж в Японии - занятие вполне возможное"²³ . Основным поставщиком разведывательных данных тогда стал Мияги. Прежде всего он подготовил отчет по крайне волновавшему Центр сюжету - о военных планах Японии. Весной 1934 года обострилась ситуация вокруг Восточно-Китайской железной дороги, пересекавшей северную часть Маньчжурии, которая контролировалась СССР. Переговоры о ее продаже Японии затягивались, и все более реальной становилась

стр. 100

перспектива вооруженного захвата КВЖД Квантунской армией, подлинным правителем марионеточного государства Маньчжоу-Го. В течение первой половины 1934 года Мияги подготовил для Зорге отчет о позиции командования японской армии в отношении Советского Союза, "основанный, в общем-то, на слухах и сплетнях, а также на внимательном изучении газет и журналов" (Дикин и Стори). Мияги как японец стал подписчиком ежемесячного журнала "Военное дело и технологии" (для иностранцев подписка была запрещена), откуда делал подробные выписки по актуальным темам, вроде сюжета "Анализ состояния Красной Армии" и т.п. Центр проявил живой интерес к информации этого свойства.

И последнее: "В июне 1935 года Мияги и Каваи смогли подготовить тщательно сделанную, хотя и грубо начерченную, схему-диаграмму, на которой были наглядно изображены руководство, союзники и враги соперничающих фракций в японской армии. Мияги отдал эту замечательную схему Зорге, и после ареста последнего полиция нашла этот листок в его бумагах. Схема представляла собой точное руководство к запутанной структуре власти в армии <...> Вскоре после получения этой схемы от Мияги Зорге подготовил и передал в Москву отчет для 4-го Управления о своей миссии и ее перспективах"²⁴ . Он был вызван в Москву и прихватил с собой внушительный пакет разведматериалов, включая, разумеется, и эту стратегическую схему. Распределение власти в армии - это всегда важно и актуально.

В 1933 - 1935 гг. окончательно сложились метод и стиль разведывательной работы Зорге, а также те литературные жанры, которые он использовал в своих письменных и радиопосланиях в Центр. Оригинальность, новизна и креативность в шпионской работе Зорге, о которых он говорил своим японским следователям, были в решающей мере связаны с его методом. Зорге отмечал в "Тюремных записках": "Благодаря исследованиям я мог вырабатывать собственные суждения о положении в экономике, политике и военной сфере, а не просто получать необходимую информацию, аккуратно ее передавать. Многие мои радиограммы и письменные донесения содержали не только подлинную информацию, но и результаты анализа, проведенного на основе отрывочных сведений <...> Было бы неверно думать, что я без разбору посылал в Москву все собранные материалы. Я тщательно просеивал их и отправлял только те, которые не давали повода для критики. Это относилось и к анализу политической и военной обстановки"²⁵ . Глубоко прав был генерал армии Дуглас Макартур, когда после капитуляции и оккупации Японии, выдавая задание генерал-майору Чарльзу Эндрю Уиллоби, шефу секретной службы в своем штабе, на расследование деятельности группы Зорге в Токио, сформулировал в качестве его второго важнейшего пункта следующее поручение: "Изучить методы работы группы "Рамзая" под тем углом зрения, какие уроки можно извлечь отсюда для программы образования корпуса американских агентов спецслужб"²⁶ .

В помянутой многократно книге "Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы" фактически опубликованы лишь материалы к его биографии и рассекреченные телеграммы. Но здесь нет его письменных донесений и отчетов, в которых Зорге видел самое главное из всего, что он сделал как разведчик: "Через неравные промежутки времени, - рассказывал он, - я направлял в Москву крупные посылки, в которых были не только документы и другие материалы, но и отчеты, написанные мной лично. Я большей частью без каких-либо пропусков докладывал о состоянии за отчетный период внутренней и международной политики, а также о военных проблемах. Эти отчеты представляли собой обзор и анализ важнейших событий, происшедших со времени последнего сообщения, и в них я старался на основе разнообразной информации и результатов исследований дать точную и объективную картину новых событий и изменений за последние несколько месяцев. Подобного рода трудоемкие отчеты даже замышлять нельзя без всестороннего изучения и обширных знаний. В отличие от Берлина и Вашингтона Москва слишком хорошо знала Китай и Японию, чтобы ее можно было легко провести. В СССР уровень знаний о Дальнем Востоке был гораздо выше, чем у правительств США и Германии, и Москва требовала от меня хорошо обоснованных, тщательно спланированных и систематизированных докладов с интервалом в несколько месяцев. Думаю, можно сказать, что с самого начала я вполне соответствовал сравнительно высоким требованиям московского Центра"²⁷ . Как признавали после окончания Второй мировой войны сами японцы, обстановку в Японии и логику развития военно-политических событий Рихард Зорге понимал более глубоко и полно, чем японское правительство.

Для исследователя проблема с аналитическими отчетами Зорге заключается в том, что до сих пор на русском языке опубликован единственный из них (Известия ЦК КПСС. N 3, 1990). Это тот самый отчет, который тогдашний руководитель РУ, уже фигурировавший в данном повествовании Семен Гендин, направил Сталину 14 декабря 1937 года. Можно определенно утверждать, что именно с момента прочтения Сталиным данного отчета позиция однозначного недоверия Центра к Зорге как к двойному агенту - реальному или потенциальному - сменилась довольно странной неопределенностью. Михаил Сироткин писал в своем исследовании "Опыт организации и деятельности резидентуры "Рамзая", частично рассекреченном в 2000 году: "Весьма характерен элемент двойственности в отношении Центра к резидентуре. Информационные материалы, поступающие от "Рамзая", получают в большинстве случаев высокую оценку, но когда по заданию руководства составляются "справки о личном составе и деятельности резидентуры", то исполнители-авторы этих справок не решаются отказаться от наложенного на резидентуру штампа "политического недоверия" и, вопреки здравой логике, не считаясь с реальными результатами деятельности резидентуры, подводят под этот штамп свои выводы и заключения"²⁸ .

стр. 101

Содержание указанного отчета Зорге подытожено в преамбуле к его первому пункту: "Военно-политическая обстановка в Японии, по личному мнению и по ряду данных, полученных в иностранных и местных кругах, позволяет придти к заключению, что выступление Японии против СССР может последовать в непродолжительном будущем, хотя общие затруднения Японии, весьма значительные уже в настоящее время, в этом случае возрастут еще более" (орфография переводчика, свои донесения в Центр Зорге писал на английском языке. - С. З.)²⁹ . Специальная часть отчета Зорге, связанная с его обоснованием данного вывода и раскрытием того, как "японский генеральный штаб коренным образом перестроил стратегические планы ведения войны с СССР"³⁰ , проанализирована в цитированной книге Гаврилова и Горбунова³¹ . Я бы хотел здесь обратить внимание на непроявленный смысл указанного донесения Зорге: он стремится определить направление экспансии островной империи.

Япония в это время вела войну в Китае, в которой ключевое место занимал Шанхайский фронт. Обстановку на этом фронте Зорге вслед за германским военным атташе Ойгеном Оттом, который там побывал для изучения ситуации, сравнивает с "положением под Верденом". Как известно, под Верденом немецкие войска в 1916 году предприняли генеральное наступление, призванное переломить ход Первой мировой войны, понесли большие потери, но не смогли преодолеть оборону французов. В конечном счете это предопределило поражение Германии. Зорге считал, что для достижения успеха японцы должны перебрасывать к Шанхаю значительные силы, что уменьшало угрозу со стороны Японии на Востоке. Но даже победа японцев с крупными жертвами на Шанхайском фронте, считал Зорге, "не поставит Китай на колени и не приведет к миру на условиях, благоприятных для Японии"³² . И в своем освещении японо-китайского конфликта и возможности нападения Японии на СССР Зорге имплицитно руководствовался выводом, который эксплицитно сформулировал в своей замечательной статье "Японская экспансия" (1939): "Пока "китайская задача" не решена, Япония и далее будет иметь намерения и возможность направлять в другие районы только второстепенные силы. Главным направлением распространения могущества Японии в пределах обозримого будущего по-прежнему останется Китай"³³ .

Стоит задержаться на том, как выглядело "аналитическое хозяйство" резидента РУ в Токио. Во время приезда в Москву в июле 1935 года резидент РУ в Японии Рихард Зорге в беседе с Семеном Урицким попросил предоставить ему "абсолютную свободу" в развитии любых отношений, какие он сочтет нужными, с германским посольством в Токио. Такая свобода была ему предоставлена (генерал Павел Судоплатов по этому поводу впоследствии замечал: "Трагедия Зорге в том, что он с санкции Артузова, Урицкого, Берзина, Карина, Боровича (его офицер связи) сотрудничал с немецкой разведкой в Японии")³⁴ . Как Зорге практиковал эту "свободу в абсолюте", он рассказал японским следователям на допросах: "В ходе моего визита в Москву в 1935 году я получил разрешение снабжать посольство (Германии в Токио. - С. З.) определенным количеством информации с тем, чтобы укрепить свои позиции. Причем решение вопроса, какую именно информацию передавать и когда, было оставлено на мое усмотрение. Но я обещал, что ограничу подобную информацию до минимума". Как писал Зорге, простейшими способами вести шпионскую работу внутри германского посольства были "обсуждения, консультации и изучение, а также обмен второстепенной информации на информацию первостепенной важности - другими словами, использовать шпроту, чтобы поймать макрель"³⁵ .

Что это означало на деле, впервые проявилось ошеломляющим образом в феврале-марте 1936 года. 26 февраля в Токио произошло антиправительственное выступление военных, которое отечественными японоведами определяется как "военно-фашистский путч". За кулисами заговора стоял генерал Араки. Поводом к выступлению послужил военный трибунал над полковником Аизавой, который убил генерала Нагату за его "антипатриотическое поведение". Весь февраль трибунал заседал в казармах Первой дивизии в Токио, которая и взорвалась в конце месяца. Фактическая канва событий такова. Около 1400 солдат покинули казармы на рассвете в сильный снегопад. Командовали ими младшие офицеры, ни один из которых не был в чине выше капитана. Главная часть повстанцев заняла группу зданий в правительственном квартале Токио, включая Министерство обороны, штаб-квартиру столичной полиции и парламент. Одновременно части мятежников предприняли атаки на резиденцию премьер-министра Окады и дома нескольких крупных политиков и военачальников. Среди жертв оказались два бывших премьер-министра (министр финансов Такасахи и хранитель императорской печати адмирал Саито), генерал-инспектор военной подготовки Ватанабе и другие; министр двора Сузуки был тяжело ранен. Сам премьер уцелел чудом: его зять, внешне очень похожий на Окаду, выдал себя за него и был расстрелян повстанцами, а сам глава правительства - благодаря этому самопожертвованию в японском стиле - уцелел.

Мятежники захватили редакцию газеты "Асахи", откуда рассылали ультиматумы на имя военного министра Кавадзимы: "немедленно распустить парламент", "назначить главнокомандующим Квантунской армией в Маньчжурии генерала Мадзаки" и т.п. Лидеры переворота, молодые офицеры, выпустили манифест, в котором заявили, что мятеж был предпринят из чувства долга перед императором. После этих политических мелодекламаций руководителей переворота охватило оцепенение. Правительство поздним вечером 26 февраля выпустило заявление за подписью военного министра, в котором говорилось не о государственных преступниках и их деяниях, а о "молодых офицерах регулярных войск", которые призывались к спокойствию. На следующий день встречей нескольких генералов с лидером восставших капитаном Кодой и его сподвижниками начались отвлекающие переговоры. Одновременно к столице были подтянуты верные правительству войска, моряки Первого флота окружили Токио, в город были введены танки, цитадель повстанцев оказалась опоясанной постами из матросов-новобранцев. Сменился на угрожающий и тон правительства; военный министр обратился по радио к мятежникам: "Вернитесь в казармы! Не вернетесь - объявим ваших родных государственными преступниками и повесим". 29 февраля офицеры-мятежники и солдаты капитулировали без единого выстрела. Большая часть "молодых офицеров" немедленно покаялась и кинулась просить милости в Министерство обороны.

стр. 102

Капитан Кода сдался последним. С него сорвали погоны, отобрали два самурайских меча и заковали в кандалы. Капитан и 17 его соратников предстали перед судом и по его приговору были повешены. К виселице капитан Кода шел в белой головной повязке с иероглифами - "знаком преданности императору". Перед казнью она была с него содрана. Так печально закончился этот вообще невеселый путч.

Провалившийся coup d'Оtat поставил в тупик всех его иностранных наблюдателей и комментаторов. Рихард Зорге счел анализ его причин, хода, провала и влияния на внутриполитическую ситуацию в Японии важнейшей задачей резидентуры РУ и себя лично. Он отмечал в тюремных записках: "Значение "Инцидента 26 февраля" было настолько велико, что изучение как самого события, так и его влияния на внутреннюю политику следует рассматривать как специальную проблему. В течение довольно длительного времени, предшествовавшего 26 февраля, напряженность во внутренней обстановке все более нарастала, но "взрыв" инцидента, и особенно его своеобразное развитие, явились крайне неожиданными для других государств и иностранцев. Как бы то ни было, инцидент имел типично японскую специфику, и для выяснения его причин необходимы были особо глубокие исследования". И Зорге делает совершенно еретическое для профессионального разведчика, который работает строго по поручениям Центра, выведывая потребную ему оперативную секретную информацию о стране пребывания, допущение: "Детальное изучение инцидента и выявленных в ходе его социальной напряженности и внутреннего кризиса дало гораздо больше (!) для понимания японской внутренней структуры, чем материалы или секретные документы по вооруженным силам. Прекрасным материалом стали также результаты масштабных исследований внутренних кризисов, возникавших при кабинетах Хироты, Хаяси и первом кабинете Коноэ. С инцидента 26 февраля фактически начался японо-китайский конфликт, что было полностью скрыто, и этот факт оказался очень полезным для понимания японской внешней политики. Поэтому естественно, что наша разведгруппа рассматривала инцидент 26 февраля как особую задачу. И Москва проявила к этому большой интерес не только с чисто военной точки зрения, но и по различным политическим и военным причинам. Нечего говорить о том, что и в дальнейшем мы уделяли внимание вопросам разрешения и подавления этого внутреннего конфликта"36.

Несколько слов о том, как организовал Зорге работу по "детальному изучению инцидента 26 февраля". Анализу февральского мятежа Зорге посвятил по крайней мере три разных отчета: отчет для 4-го Управления в Москве, отчет для МИД Германии и статью для журнала "Цайтшрифт фюр геополитик" Карла Хаусхоффера в Мюнхене. "Первый отчет о токийских событиях был отправлен Зорге в Москву 6 марта. Затем со связником в Центр ушел обстоятельный доклад о путче и его влиянии на дальнейшие события в Японии и подготовку страны к войне. Вот выдержка из этого доклада (подлинник на английском) с оценкой событий 26 февраля: "Японская военная готовность в результате событий 26 февраля 1936 года отодвинута на многие месяцы, даже, возможно, и годы. Если война не будет вызвана как крайний выход из неожиданно сильных внутренних противоречий и будет подготавливаться планомерно, то в этом году войны не будет. Даже при указанных выше условиях ее вероятность без одновременного выступления Германии становится все меньше. Япония одна все более и более не в состоянии вести войну. Но тот факт, что Германия в 1937 году закончит важнейшую часть своего вооружения, означает необычайное обострение опасности к началу или середине 1937 года". Отличный анализ событий на годы вперед. Здесь и предвидение начала войны с Китаем летом 1937 года, и переговоров с Германией, начавшихся в 1938 году и закончившихся подписанием Тройственного пакта"37. Эта оценка принадлежит Виктору Гаврилову и Евгению Горбунову. Данный отчет не издан на русском. Равно как не переведена и не опубликована в России статья Зорге об инциденте 26 февраля, помещенная журналом Хаусхоффера "Цайтшрифт фюр геополитик". Так что об аналитической работе Зорге в этом направлении приходится судить по немецким публикациям и второстепенным источникам.

Между тем Дикин и Стори имели некую возможность хотя бы отвлеченно сопоставить все три главных "отчета" Зорге о событиях февраля 1936-го в Токио и еще несколько второстепенных документов. События в их интерпретации выглядят следующим образом: "Конечно, первой заботой Зорге было подготовить отчет для Москвы. Советский интерес к февральскому мятежу можно было выразить серией вопросов. Например, до какой степени этот взрыв отразил то глубокое недовольство, которое было характерно для страны в целом? Каковы были цели, экономические и политические, молодых офицеров? Не приведет ли мятеж к ослаблению власти и снижению престижа японской армии? Какое влияние окажет это событие на направление японской внешней политики? Обострит оно или умерит антисоветские настроения в Японии? И Зорге дал Москве ответы на эти вопросы. В документальный отчет о происшедшем он включил некоторую информацию, взятую из своей статьи в "Цайтшрифт фюр геополитик"³⁸ . Этим определяется порядок написания "отчетов", если не порядок приоритетов.

Работе над "отчетами" сопутствовал показательный журналистский дивертисмент Зорге. О нем подробно рассказывают Гаврилов и Горбунов. Буквально через несколько дней после февральского путча немецкая газета "Берлинер бёрзенцайтунг" напечатала серию статей своего токийского корреспондента, подписанных инициалами "R.S.", которые были перепечатаны "Известиями". "Сотрудники "Известий", конечно, не могли догадаться, кто скрывается под

стр. 103

"крышей" германского корреспондента в Японии. Но оценка и анализ событий были настолько точны, что привлекли внимание, и мнение немецкого корреспондента появилось на страницах советского официоза в разделе "Обзор иностранной печати" в двух номерах - за 15 и 26 апреля 1936 года. 18 апреля на эту перепечатку откликнулся сам Карл Радек, входивший в свое время в руководство Коминтерна, а в 30-е годы завершавший свою карьеру политическим обозревателем "Известий". В своем внешнеполитическом обзоре он писал: "Известия" на днях привели выдержки из статьи в "Берлинер бёрзенцайтунг" о положении на Дальнем Востоке. В этой статье правительство Хирота характеризуется как ширма военщины. Значение этой корреспонденции состоит в том, что "Берлинер бёрзенцайтунг", как орган одновременно военщины и тяжелой промышленности, имеет очень хорошие связи в Токио. Таким образом, оценка, даваемая этой газетой, совпадает, по-видимому, с оценкой положения, существующей в военных кругах Японии". Естественно, Радек даже не догадывался, что отмеченная им статья вышла из-под пера его товарища по совместной работе в Коминтерне, ставшего резидентом советской военной разведки в Токио"³⁹ . Такой "наивности" трудно было ожидать от серьезных исследователей. Радек не только знал о новой работе Зорге, он его готовил к этой, изящно говоря, "загранкомандировке". Зорге вспоминал о подготовительном этапе своего направления в Токио: "Радек из ЦК партии с согласия Берзина подключился к моей подготовке. При этом в ЦК я встретился с моим старым приятелем Алексом (Лев Александрович Борович, крупный разведчик, в тот момент ответственный секретарь Информбюро. - С. З.). Радек, Алекс и я в течение длительного времени (!) обсуждали общие политические и экономические проблемы Японии и Восточной Азии. Радек проявлял глубокий интерес к моей поездке"⁴⁰ . И этот самый Радек не мог узнать по журналистским когтям своего давнего товарища, скрывшегося под прозрачным псевдонимом "R.S."? Нелепость. Конечно, узнал и дал понять об этом самому Зорге через "Известия": "Жив, мол, курилка". Только шутка эта была для Зорге опасна: если советские газеты перепечатывают его корреспонденции, то это значит, что их автор - скрытый коммунист. Поэтому Зорге попросил Москву дать указание газетам воздержаться от подобных медвежьих услуг.

Однако вернусь к "отчетам" Зорге. Дикин и Стори рисуют следующую картину: "Полицейское досье сообщает нам, что он передал в Москву информацию "об окружении мятежников соединениями военных моряков в районе МИД". В "Цайтшрифт фюр геополитик" Зорге был осторожнее, не пойдя дальше утверждения, что военно-морские силы "сурово осудили" мятеж и что это "внесло большой вклад в предотвращение распространения повстанческого движения", поскольку японские власти прилагали все усилия к тому, чтобы скрыть от иностранцев ту вражду, какая существовала в отношениях между армией и флотом. Одним из самых строго охраняемых секретов была истинная роль, сыгранная в те дни моряками, поддержавшими твердую реакцию императора на мятеж. И если бы Зорге столь же определенно высказался и в своей статье в прессе, как высказался он в отчете, отправленном в Москву, он рисковал быть высланным из Токио"⁴¹ . И все же главным в московском отчете Зорге было не это, а выдвинутые им сценарии политического развития Японии после 26 февраля: "Существовало два пути, по которым могло следовать японское правительство после событий 26 февраля. Оно могло либо взять курс на социальные реформы, одновременно ужесточая дисциплину в армии, либо же принять политику перманентной экспансии <...> Япония выбрала второе. А вот каково направление этой перманентной экспансии - Китай или Россия, это был вопрос величайшей важности для Советского Союза. Я помню, что докладывал в Москву, что целью станет Китай. Поскольку помнил о японской экспансионистской традиции, берущей начало со времен правления императора Дзингу"⁴² . Можно представить себе, с каким вниманием читали этот отчет в Москве: речь шла о том, нападет Япония на СССР или нет. Таков был политический и военный вес аналитических разысканий Рихарда Зорге.

Что до отчета в Берлин, в МИД Третьего рейха, он был написан по настойчивым просьбам сотрудников германского посольства в Токио. Вот что сообщил об этом сам Зорге японским следователям: "В разговорах с Дирксеном, Оттом и Веннекером (посол Германии, военный и военно-морской атташе германского посольства. - С. З.) я снова и снова подчеркивал социальный аспект событий 26 февраля, говоря, что мне понятны те социальные проблемы, с которыми столкнулась Япония. В итоге персонал посольства обратил внимание на эту сторону инцидента и попытался собрать о нем всю доступную информацию, какую можно. Сам Отт имел особый канал, через который он мог получать статьи и листовки. Моя шпионская группа, конечно, накопила огромное количество материалов об этом событии. В действительности я много узнал о событии с разных сторон, поэтому мое мнение легко повлияло на позицию, занятую посольством, и в результате и Дирксен, и Отт старались привлечь меня к работе. Вот почему они попросили меня написать для Берлина отчет об инциденте"⁴³ . И Зорге в отчете продемонстрировал всю изумительную силу своего аналитического ума. Неудивительно, что после этого прецедента Берлин уже больше не спускал с него глаз.

Теперь несколько слов относительно третьего "отчета" Зорге, написанного им для своего покровителя и ценителя в Германии, классика геополитики Карла Хаусхоффера. Он написал для него трактат под названием "Армейский мятеж в Токио", опять-таки подписанный "R.S." и датированный мартом 1936 года (далее выдержки из статьи будут приводиться по майскому номеру журнала Хаусхоффера без дальнейших сносок: Цайтшрифт фюр геополитик. 1936, N 5). Статья привлекла огромный интерес в Германии и других странах: "Это был лучший из опубликованных в Европе репортажей о февральском мятеже"⁴⁴ . Оценка правильная, хотя термин "репортаж" верен только относительно первой части материала; вторая же представляла собой исследовательский шедевр Зорге. Он писал: "На этот раз не какие-то индивиды сумели сподвигнуть повстанцев на мятеж. Теперь становится яснее, чем прежде, что на этот раз это были представители государственных институтов, а также политические и экономические принципы. Данные институты и данные экономические и политические принципы должны были быть разрушены, чтобы освободить место для новых. Это вовсе не совпадение, что главный удар мятежники направили против министра финансов Такахаси. Провалившееся покушение на премьера Окаду было существенно менее важным. Ведь в глазах мятежников

стр. 104

Такахаси был символом всего японского финансового капитала, из-за господства которого требования армии и социальные потребности крестьян оставались без ответа". И далее: "Глубочайшие причины этих радикальных политических течений в армии - в бедственном положении общества, в нужде японского крестьянства и мелкой городской буржуазии. Отсутствие как политической организации крестьянства, так и интереса, пусть даже чисто формального, двух главных партий к нему сделало армию выразителем растущего напряжения в среде этих бедных городских и сельских классов. Именно этим и объясняется величайшее значение мятежа токийской дивизии". Это - политический текст уровня "Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта" Маркса или "Советов постороннего" Ленина. И он не был одиноким в новаторской политической журналистике Зорге: он расширил его горизонт до цельного познания Японии в таких поистине гениальных работах, как "Японские вооруженные силы", "Японский аграрный вопрос", "Политическое руководство Японии", "Японская экспансия", "Большой поворот", "Япония сопротивляется блокаде".

Тут была еще одна тонкая вещь. Дикин и Стори сообщают следующее: "Неудивительно, что Зорге сказал своему другу Ураху (князь Альбрехт Эберхард Карл Геро фон Урах, корреспондент центрального органа нацистской партии "Дер фолькише беобахтер")⁴⁵ , что японские коммунисты, возможно, имели какие-то связи с восставшими и что не исключена возможность появления коммунистической Японии, по-прежнему управляемой императором". Вот это я называю политическим воображением! "Через несколько лет в ходе последнего этапа войны на Тихом океане принц Коноэ (крупный государственный деятель Японии, трижды занимал пост премьер-министра, ушел в отставку после ареста и разоблачения Зорге, в 1945 году покончил жизнь самоубийством. - С. З.) во время частной аудиенции во дворце сказал императору, что он пришел к выводу, что радикальные молодые офицеры 30-х годов сознательно или нет, но оказались инструментами международного коммунизма"⁴⁶ .

Собственно, с 1936 года начинается золотая пора Рихарда Зорге как мыслителя о современности и будущности и как разведчика небывалого в истории формата. Он становится своего рода инстанцией Staatsraeson, государственного и политического смысла сразу в трех мировых столицах - в Москве, в Берлине и в Токио. В Москве он читает лекции о международном положении членам Политбюро, а Сталин ведет с ним заочную переписку по существу затронутых токийским резидентом в его донесениях вопросов. В Берлине Гитлер по информациям Зорге проводит специальные совещания с участием всего высшего руководства Третьего рейха. В Токио Зорге концентрирует в своих руках информационные потоки, ведущие в германское посольство и из него, а через своего лучшего соратника Одзаки, советника принца Коноэ, не только получает самые свежие и точные сведения о действиях и планах японского правительства, но и имеет возможность оказывать косвенное воздействие на его решения. Всем этим исключительным политическим влиянием на мировую политику Рихард Зорге обязан не Фортуне, которая тоже его баловала, а своему колоссальному уму, своей интеллектуальной мощи.

Он действительно становится Оком Бога: Зорге видит контуры будущего и его событийность так же отчетливо, как он видел настоящее. Далекий от всякой лирики и патетики сотрудник ГРУ Михаил Сироткин, подготовивший свое заключение для комиссии ГРУ Генштаба МО СССР, созданной в 1964 году по распоряжению Хрущева с целью изучения материалов по делу Зорге и его последующего награждения званием Героя Советского Союза, сухо констатировал достижения Зорге только по линии германского посольства: "В течение ряда лет Центр получал подробную и достоверную информацию о развитии германо-японских отношений, о скрытых трениях и противоречиях между правительствами Германии и Японии, о планах и конкретных мероприятиях германского правительства по подготовке войны против СССР. "Рамзаем" были заблаговременно добыты и сообщены Центру точные данные о готовящемся нападении на Польшу, а за 1 - 1,5 месяца до начала Второй мировой войны был установлен намеченный срок вторжения в СССР и добыты ориентировочные сведения об общем количестве и группировке войск первого эшелона и предполагаемом направлении главного удара"⁴⁷ . Но это сугубо профессиональный счет: главное в послужном списке Зорге в ГРУ - это его прогнозные оценки и сценарии развития мировой ситуации. На слуху у всех вывод Зорге о том, что в 1941 году Япония не будет нападать на СССР, вывод, на который положился Сталин и выиграл битву за Москву за счет снятых с Дальнего Востока дивизий. Но Зорге разгадал, вычислил также и то, на кого и как будет нападать Япония: он мог предотвратить и Перл-Харбор. Зорге был политическим аналитиком, равного которому не было в мире.

Это очень хорошо понимали в Берлине. Шеф нацистской разведки и контрразведки Вальтер Шелленберг в своих мемуарах отмечал: "Информация Зорге приобретала все большее значение, так как в 1941 году мы хотели

стр. 105

знать как можно больше о планах Японии в отношении США. Зорге уже тогда предсказывал, что пакт трех держав не будет иметь для Германии большого значения (военного главным образом). И уже после того, как мы начали кампанию в России, он предупреждал нас, что ни при каких обстоятельствах Япония не денонсирует свой мирный договор с Советским Союзом. Сам договор был для нас большой неожиданностью. Зорге сделал вывод, что центр тяжести военных усилий Японии вскоре будет перенесен с наземных операций на Азиатском континенте (против Китая и, как мы надеялись, против СССР) на морские операции на Тихом океане"⁴⁸ . Немцы имели все основания верить Зорге.

Несколько хуже обстояло дело с доверием вообще, к стратегическим выкладкам Зорге в частности, в Москве, которая требовала и требовала от токийской резидентуры оперативной информации. Хотя и тут имеются нюансы, которые были отмечены Юрием Георгиевым: "Заявления советских военачальников, касающиеся лично роли Зорге в начале Отечественной войны, приводит в своих мемуарных записках генерал-майор в отставке Михаил Иванов: "У Сталина после 22 июня 1941 года, по всей видимости, мнение о Зорге переменилось. Уже после начала войны, по словам Голикова, он дважды спрашивал его: "А что пишет ваш немец из Токио?" Молва в ГРУ донесла до сегодняшнего дня сообщение о том, что Сталин как-то в присутствии маршала Василевского сказал, что в Японии военная разведка имеет разведчика, цена которому равна корпусу или даже армии. Сталин ошибался: Око Бога цены не имеет, оно само определяет всему цену.

Атомарно сжатым итогом многолетних размышлений Зорге о политической системе Японии, о характере и распределении власти в этой стране стала его замечательная статья "Политическое руководство в Японии" в "Цайтшрифт фюр политик" (1939), которая увенчивает цикл его японоведческих работ, опубликованных в Германии. Этот текст способен украсить любую политологическую хрестоматию, под обложкой которой было бы собрано лишь то лучшее, что было сделано в политической философии и науке в ХХ веке.

Зорге начинает с констатации, что Япония - отнюдь не демократическое государство в том смысле, в каком таковыми являются Англия, Америка и Франция. Существующее избирательное право для мужского населения, партийное представительство в парламенте и его двухпалатная система - эти институты, правда, свидетельствуют об известном наличии элементов парламентаризма, однако их трудно признать "демократическими завоеваниями". Ибо права и обязанности японского парламента не допускают ни достаточного контроля за отправлением власти, ни активного влияния парламента на правительственное руководство. В рамках политической системы Японии парламент не может по собственной инициативе созывать свои сессии. Ему предоставлено лишь совещательное, консультативное право голоса или право отклонять предложения, и то по весьма ограниченному кругу вопросов; он также лишен права самостоятельной законодательной инициативы. Иными словами, парламент в Японии 30-х гг. - это всего лишь демократическая декорация; он не участвует в реальной власти и реальной политике.

Правительство как орган исполнительной власти подотчетно не парламенту, а только императору. Но даже в пределах своей компетенции японское правительство не обладало в Японии 30-х полнотой властных полномочий. Зорге отмечал: "Такие решающие сферы, как внешняя политика, оборона страны, назначение государственных служащих, не входят в компетенцию парламента и даже кабинета министров. Эти задачи наряду с другими являются исключительно прерогативой императора и решаются особым кругом лиц, а не парламентом и кабинетом министров. Наконец, следует напомнить, что политические партии, представленные в парламенте, призванные демонстрировать демократическое волеизъявление, сами в период своего наивысшего могущества были олигархическими организациями финансового капитала и принадлежали к ярым противникам развитой политической демократии"⁴⁹ .

Еще более жесткую оценку института правительства в политической системе Японии Зорге дал в статье "Японские вооруженные силы". "Ее правительства, - отмечал Зорге, - уже в течение нескольких лет представляют собой смесь военных, бюрократических, крупнохозяйственных и партийных влияний, они лишены внутренней силы и решимости. Коррупция и внутренняя борьба группировок привели некогда сильные партии к полной деградации, большая часть населения их презирает. Государственная бюрократия, играющая все большую роль в руководстве страны, колеблется между политическими партиями и военной прослойкой и не располагает многообещающей сменой. Молодые организации с фашистской или национал-социалистской окраской еще безнадежно разобщены - по крайней мере на сегодняшний день. А их религиозное всепочитание императора как вознесенного над всеми и вся вождя нации усложняет выдвижение крупных вождей из народа, которые могли бы основательно и надолго решить практические проблемы сегодняшней Японии. Кроме того, эти организации растрачивают свою энергию на романтическое средневековое заговорщичество. Столь своеобразная, ранее всемогущая корпорация "государственных старейшин", то есть ближайших советников императорского дома, находится в стадии вымирания"⁵⁰ .

Попытка перенесения западных политических форм на японскую почву, согласно Зорге, потерпела провал. По его мнению, современная история страны свидетельствует о том, что уже исчерпаны те весьма ограниченные возможности развития, ориентирующегося на западную демократию, которые допускает японская Конституция. Положения японского Основного закона, которые препятствуют развитию в направлении западной демократии, делают японскую правительственную систему более похожей на абсолютную монархию, чем на конституционную. В соответствии с основополагающими японскими нормами Конституция не предоставляет японскому народу никаких прав выполнять те или иные политические функции. Положения Конституции представляют собой акт доброй воли императора, который по своей инициативе уступает народу исполнение части своих абсолютных прав. Мыслящий в официальном духе, политкорректный японец воспринимает императора не только с точки зрения государственного права. Император для него - не просто высшее лицо в государстве и не только глава возрожденной религии "синто", но и потомок высшего божества этой религии; он сам есть объект культа, который опирается на почитание предков всем японским народом. Тем самым японское понимание сущности императорской

106

власти является почти что всеобъемлющим. Правительство и верные императору японцы утверждают: "Император - это Япония". И Зорге приходит здесь к своему решающему выводу: японскую монархию можно было бы охарактеризовать как "тоталитарную монархию". Это - совершенно новое слово в политологии.

Согласно Зорге, эта "тоталитарная монархия", то есть воплощенное в лице императора единство политического и военного руководства, носителя высшей государственной власти и обожествляемого потомка японских предков, воспрещает личное вмешательство императора в повседневную политическую жизнь государства. Эта монархия требует создания образа императора, стоящего над повседневной жизнью. Поэтому она имплицирует учреждение института "доверенных лиц", которые действуют от имени императора и которые должны решать практические задачи политической жизни страны. Зорге проникает в тайное тайных японской политической системы - в скрытое распределение власти.

Автор подчеркивает, что только в исключительных случаях, когда "доверенные лица" не могут прийти ни к какому решению, в дело вмешивается император, проводя так называемые совещания в присутствии императора, в ходе которых он провозглашает свою волю и свое решение. Таких совещаний со времени Реставрации 1868 г. было всего шесть. Во всех других случаях от имени императора действуют "уполномоченные" им лица. Японская Конституция предусматривает три полноценных "уполномоченных органа", или "уполномоченных групп лиц": кабинет министров, руководство вооруженных сил и Высший тайный совет. Обе палаты парламента, верхнюю и нижнюю, следует рассматривать лишь как совещательные учреждения при "уполномоченных органах", они не имеют права принимать решения.

Важнейшее открытие Зорге состоит в том, что в японской политической системе действуют не предусмотренные Конституцией корпус "гэнро", или "старейших государственных деятелей", и министр императорского двора. Они образуют ту часть института "уполномоченных", которая действует "за кулисами". Другими словами, политическая воля "тоталитарной монархии" находит свое практическое выражение через институт "уполномоченных". Таким путем выявляется и широкий спектр интересов элиты, особенно в сфере внутренней политики; намечаются "программы реформ"; ведется постоянный поиск компромиссов при разрешении противоречий и внутриполитических затруднений правительств.

По мнению Зорге, такая диверсификация в определенной степени уменьшается в результате того, что с социальной и общеполитической точек зрения "уполномоченные" принадлежат преимущественно к узкому кругу аристократии (придворная и жалованная знать), государственных служащих и военной касты. Эти люди происходят главным образом из тех слоев, которые в решающей степени способствовали восстановлению императорской власти в 60-е гг. XIX века. Это потомки самураев, которые составили основное ядро государственных служащих и военных, а также потомки придворной аристократии, которая окружала императора в Киото в эпоху его безвластия. Крупная буржуазия и духовенство просачивались только во внешнее кольцо этих "органов уполномоченных" - через парламент или в качестве отдельных лиц - через замкнутые сословные круги знати, государственных служащих и армии. Таким образом, "доверенные лица" всегда были выше простого народа.

Зачастую разнообразие мнений этих "органов уполномоченных" приводило к острым стычкам между ними, когда тот или иной слой общества недвусмысленно претендовал на господство. Наиболее драматично борьба за главную роль в государственном руководстве после Первой мировой войны разворачивалась в высших финансовых кругах. Причем борьба эта велась в парламенте с помощью политических партий. Сокрушительное поражение этим претендентам на господство, прежде всего крупной буржуазии, нанесла армия благодаря своей победе в маньчжурском инциденте и многочисленным покушениям на ведущих представителей крупной буржуазии.

К 1939 году, когда была опубликована разбираемая статья Зорге, на его взгляд, чаша весов среди "уполномоченных органов" государственного руководства отчетливо склонялась в пользу вооруженных сил. Это особенно стало заметно после того, как преклонные лета последнего "гэнро", князя Сайондзи, стали препятствовать его эффективной деятельности. Между тем Зорге не принимал на веру то предположение, что армия когда-либо вознамерится всерьез претендовать на открытое господство в кругу "уполномоченных", так как это противоречило бы "своеобразию и специфике" японской правительственной системы. (Однако других сил, которые могли бы обеспечить единство и сплоченность позиций правящей элиты, по мысли Зорге, в наличии не имелось.) Сама по себе "система уполномоченных" японской "тоталитарной монархии" представляла собой совершенно самобытное, не имеющее аналогов в западной практике порождение островной Страны восходящего солнца.

И последнее замечание в связи с приведенными размышлениями о скрытых механизмах японской властной машины. Уяснением значения и функций "гэнро" в японской политической системе, равно как и политического статуса вооруженных сил, Зорге, по его собственным словам, был во многом обязан Одзаки и в меньшей степени - Мияги. "Мое изучение Японии, - отмечал он в "Тюремных записках", - основывалось не только на материалах, появлявшихся в книгах и журналах. Прежде всего должен упомянуть мои встречи с Одзаки и Мияги. Эти встречи были не только обменом сведениями или простым обсуждением информации <...> Познания, которыми обладал Одзаки в области японской и иностранной политики, были чрезвычайно широки, и мои встречи с ним в этом смысле были очень ценными. Благодаря этим двум моим друзьям и сотрудникам я смог ясно понять специфическую роль японской армии в управлении государством, а также статус Совета старейшин "гэнро" как советников императоров, труднообъяснимый с юридической точки зрения. От них я узнал о доминирующей роли в средние века Вако и их влиянии в периоды Хидэёси и Токугава⁵¹ . Однако благодаря им я не столько узнавал те или иные факты и исторические аналогии, сколько получал возможность достичь полного представления о предмете исследования и всестороннего его понимания"⁵² .

Бертольт Брехт в своей "Хрестоматии" для жителей городов" пишет не столько о феномене конспиратора как таковом, сколько об уделе нелегала. В стихотворении "Не оставляя

стр. 107

следов..." он показывает, что нелегал по законам конспирации не свободен не только в своей жизни, но не свободен и в своей смерти: он должен просто исчезнуть, расточиться на атомы. Брехт пишет: "Если решишь умирать, позаботься, // Памятника чтоб не было - он выдаст, где ты лежишь. // Надписи тоже не надо (она на тебя укажет). // И года смерти не нужно - он тебя подведет. // Напоминаю - // Не оставляй следов. // (Так обучали меня)"⁵³ . Именно такова была смерть Рихарда Зорге, казненного 7 ноября 1944 года в токийской тюрьме "Сугамо" и похороненного в общей могиле.

Между тем многочисленные идеологические перелицовщики стали приписывать Зорге пафосную кончину с восклицаниями: "К петле, болтавшейся над люком, Рихард подошел спокойно и гордо. Голос прозвучал отчетливо и громко, хотя и со скрытой болью: "За коммунистическую партию, Советский Союз и Красную Армию!" Труп его куда-то оттащили. Никто о нем не плакал" (Ханс Хельмут Кирст)⁵⁴ . Несть числа подобным картинкам и в писаниях отечественных зоргеграфов⁵⁵ . Мало того что это до отвращения ходульно, - это еще и неправда.

Вот что было на самом деле. РИА "Новости" сообщило 17 октября 2004 года: "В Японии обнаружены документы с описанием казни советского разведчика Рихарда Зорге и его ближайшего помощника Ходзуми Одзаки. Фотографии четырех листков с описанием приведения в исполнение двух смертных приговоров 7 ноября 1944 года опубликовала газета "Асахи". Их случайно разыскал в августе этого года в одном из букинистических магазинов Токио исследователь деятельности группы Зорге Томия Ватабэ среди старых документов штаба оккупационных войск США. Как сообщил Ватабэ, эта находка ставит точку в череде домыслов о последних минутах жизни выдающегося разведчика. В выписке из "регистрационной книги приведения в исполнение смертных приговоров в тюрьме Итигая и токийском изоляторе Сугамо за 1932 - 1945 годы", в частности, говорится: "Начальник тюрьмы Итидзима, проверив имя и возраст осужденного, сообщил ему, что, согласно приказу Министерства юстиции, приговор будет исполнен в этот день и от него ожидают, что он спокойно встретит смерть. Начальник тюрьмы спросил, не желает ли осужденный что-либо добавить к своему завещанию, составленному ранее, относительно своего тела и личных вещей. Зорге ответил: "Мое завещание остается таким, каким я его написал". Начальник спросил: "Хотите ли вы еще что-то сказать?" Зорге ответил: "Нет, больше ничего". После этого разговора Зорге повернулся к присутствовавшим тюремным служащим и повторил: "Я благодарю вас за вашу доброту". Затем его завели в камеру исполнения приговоров, где он принял смерть. Время: с 10.20 до 10.36. В соответствии с волей казненного, а также статьей 73 параграф 2 и статьей 181 тюремного регулирования тело было захоронено".

Примечания.

¹ Вольтер. Орлеанская девственница. Магомет. Философские повести. М.,1971. С. 410.

² См.: Понятие судьбы в контексте разных культур. М., 1994.

³ Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. М., 1996. С. 42 - 43.

⁴ См.: Земляной С. Н. "Якобинская метафора" мировой революции // Космополис. N3 (9). Осень 2004. С. 60 - 79.

⁵ Цит. по: Там же. С. 45.

⁶ Цит. по: Георгиев Ю. В. Рихард Зорге: исследователь, разведчик, геополитик. М., 2000. С. 40.

⁷ Гаврилов В. А., Горбунов Е. А. Операция "Рамзай". Триумф и трагедия Рихарда Зорге. - М., 2004. С. 12 - 13. Разведясь в 1933 году с Кристиной и вступив впоследствии в брак с Екатериной Максимовой, Зорге тем не менее, пребывая в Японии, постоянно держал Кристину, обосновавшуюся в США, в поле зрения: "Похоже, что Зорге поддерживал время от времени связь со своей бывшей женой, Кристиной, которая поселилась в Нью-Йорке. В начале 1941 года фрау Отт, жена германского посла в Токио, навестила ее и передала ей деньги и приветы. Кристина получила визу для поездки в Японию незадолго до того, как сообщение между Соединенными Штатами и Дальним Востоком было прервано. Она телеграфировала Зорге, но ответа не получила. Вскоре он был арестован". - См.: Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. С. 276.

⁸ Там же. С. 45.

⁹ Урицкий Семен Петрович (1895 - 1937) - племянник убитого в 1918 г. начальника Петроградской ЧК Моисея Урицкого, член РСДРП с 1918 г.; владел четырьмя языками, боевой соратник Ленина; в 1915 г. служил в драгунском полку царской армии, вел революционную работу, во время Октябрьской революции организатор и командир красногвардейских отрядов в Одессе, командир и комиссар кавалерийских соединений 3-й армии, начальник штаба дивизии, командир кавалерийской бригады 2-й Конной армии, в 1920 г. начальник оперативного отдела в штабе военной разведки Красной армии, в 1921 г. участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа в Кронштадте, выпускник Военной академии; впоследствии разведработа за границей, начальник интернационального пехотного училища в Москве, командир различных дивизий и корпусов. В 1935 г. сменил генерала Берзина на посту начальника Разведуправления Красной армии, до 1937 г. курировал миссию Рихарда Зорге в Японии, в 1937 г. участвовал в боях против фашистов в Испании; пал жертвой сталинских репрессий.

¹⁰ Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы. С. 46.

¹¹ Советско-японская война 1945 года: история военно-политического противоборства двух держав в 30 - 40-е годы. Документы и материалы // Русский архив. Великая Отечественная. Т. 18. М., 1997. С. 141.

¹² Горчаков О. А. Ян Берзин - командарм ГРУ. СПб., 2004. С. 141.

¹³ Гаврилов В. А., Горбунов Е. А. Операция "Рамзай". С. 133 - 134.

¹⁴ Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы. С. 119 - 120.

¹⁵ Там же. С. 124 - 125.

¹⁶ Гаврилов В. А., Горбунов Е. А. Операция "Рамзай". С. 371.

¹⁷ Там же. С. 371.

¹⁸ Цит. по: Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. С. 245.

¹⁹ Там же. С. 94.

²⁰ Зорге Р. Тюремные записки // Знаменитые шпионы мира. М., 2001. С. 527.

²¹ Цит. по: Дикин Ф., Стори Г. Указ. соч. С. 275.

²² Зорге Р. Тюремные записки. С. 535.

²³ Дикин Ф., Стори Г. Указ. соч. С. 148 - 149.

²⁴ Там же. С. 158.

²⁵ Зорге Р. Тюремные записки. С. 556 - 557.

²⁶ Mader J., Stuchlik G., Pehnert H. Dr. Sorge funkt aus Tokyo. - B., 1976. S. 216. В этом высоком признании методической ценности шпионской работы Зорге для американских спецслужб с Макартуром не расходились Аллен Даллес и Эдгар Гувер, который, в частности, писал в "Американской энциклопедии": "Наверное, величайший успех при проведении шпионской операции во время Второй мировой войны выпал на долю разведгруппы в Японии, которая работала под руководством доктора Рихарда Зорге, немецкго коммуниста". - In: Encyclopaedia Americana. V.10. N.Y., 1966. P. 504.

²⁷ Зорге Р. Тюремные записки. С. 557.

²⁸ Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы. СПб-М., 2000. С. 132.

²⁹ Записка С. Г. Гендина И. В. Сталину. 14 декабря 1037 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. N3. С. 213.

³⁰ Там же. С. 215.

³¹ Гаврилов В. А., Горбунов Е. А. Операция "Рамзай". С. 134 - 135.

³² Записка С. Г. Гендина И. В. Сталину. 14 декабря 1037 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. N3. С. 214.

³³ Зорге Р. Японская экспансия // Георгиев Ю. В. Рихард Зорге. М., 2000. С. 2003.

³⁴ Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы. С. 137.

³⁵ Дикин Ф., Стори Г. Указ. соч. С. 161.

³⁶ Рихард Зорге. Тюремные записки. С. 530 - 531.

³⁷ Гаврилов В. А., Горбунов Е. А.. Операция "Рамзай". Триумф и трагедия Рихарда Зорге. М.: 2004. С. 97.

стр. 108

³⁸ Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. С. 181.

³⁹ Гаврилов В. А, Горбунов Е. А.. Указ. соч. С. 96.

⁴⁰ Зорге Р. Указ. соч. С. 567.

⁴¹ Дикин Ф., Стори Г. Указ. соч. С. 181.

⁴² Там же. С. 183.

⁴³ Цит. по: Дикин Ф., Стори Г. Указ. соч. С. 180.

⁴⁴ Там же. С. 185.

⁴⁵ Урах Альбрехт Эберхард Карл Геро фон, князь (род. 1903) - до 1945 г. корреспондент гитлеровской партийной газеты "Фёлькишер беобахтер" в Японии, шеф сектора P VIII отдела прессы и печати Министерства иностранных дел; сопровождал в поездках Рихарда Зорге, с 1965 г. шеф отдела прессы концерна "Даймлер-Бенц АГ".

⁴⁶ Там же. С. 182.

⁴⁷ Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы. С. 159.

⁴⁸ Шелленберг В. Лабиринт. Мемуары гитлеровского разведчика. М., 1991. С. 163.

⁴⁹ Зорге Р. Политическое руководство Японии // Георгиев Ю. В. Указ. соч. М., 2000. С. 194.

⁵⁰ Зорге Р. Японские вооруженные силы // Зорге Р. Статьи. Корреспонденции. Рецензии. М., 1971. С. 64 - 65.

⁵¹ В средние века японские князья и крупные купцы выступили организаторами пиратских набегов на Китай и Корею. Корабли японских пиратов - Вако - грабили прибрежные города этих стран, сбывая вместе с тем японские товары. Набеги японских пиратов приняли особенно широкий размер в XV-XVI вв. и явились одной из серьезных причин, в силу которых Китай был вынужден в середине XVI столетия прекратить официальную торговлю с Японией. Пиратство стало уменьшаться лишь к 70-м годам XVI в. главным образом вследствие укрепления обороны берегов Китая и Кореи.

⁵² Зорге Р. Тюремные записки. С. 554.

⁵³ Брехт Б. Стихотворения. Рассказы. Пьесы. М., 1972. С. 83.

⁵⁴ Кирст Х. Зорге, которого мы не знали. Жизнь и гибель великого разведчика в Японии. М., 2001. С. 379.

⁵⁵ См., например, придуманное прямо из головы описание казни Зорге в гораздой на мифотворчество книге Марии и Михаила Колесниковых "Жизнь и бессмертие Рихарда Зорге" (М., 1985, стр. 298 - 299): "Когда начальник тюрьмы в сопровождении палачей вошел в камеру, Рихард Зорге понял, что час настал. "Сегодня ваш праздник (Зорге был повешен 7 ноября 1944 года. - С. З.), - сказал Ичидзима. - Надеюсь, вы умрете спокойно". Он потрогал кадык. Палачи рассмеялись. Но под суровым взглядом Зорге они мгновенно притихли. Ичидзима спросил, не добавит ли Зорге еще что-либо к своему завещанию. "Мое завещание останется таким, каким я его написал!" Тогда начальник тюрьмы спросил: "Имеете ли вы что-нибудь еще сказать?" "Да, имею. Вы правы, господин начальник тюрьмы: сегодня у меня праздник. Великий праздник - Двадцать седьмая годовщина Октябрьской социалистической революции. Я хочу добавить несколько слов к своему завещанию. Передайте живым: Зорге умер со словами: "Да здравствует Советский Союз, да здравствует Красная Армия!" После этого Зорге повернулся к тюремному священнику и сказал: "Я благодарю вас за вашу любезность. Ваши услуги не понадобятся. Я готов". Твердой походкой он прошел через тюремный двор. Очутившись в железобетонном мешке, не остановился перед алтарем, а направился прямо в камеру смерти, встал на крышку люка. О чем он думал в последнюю минуту жизни? Он заботился только об одном: своей выдержкой, спокойствием омрачить торжество врага. Он сам надел петлю на шею. В 10.20 люк раскрылся". К сожалению, именно так, на беззастенчивом искажении и подтасовке фактов, в советскую пору обстряпывалось военно-патриотическое воспитание.

Постоянный адрес данной публикации: