Памук О. Снег

СПб.: Амфора, 2006

Орхан Памук - самый известный сегодня турецкий прозаик, лауреат многих литературных наград (в прошлом году он едва не отхватил Нобелевскую премию, но скоро ее получит, несомненно). Не меньше, чем своими текстами - пряными, сочными, поэтичными, очень изобретательно организованными - Памук знаменит своими лобовыми публицистическими репликами, на которые чиновная Турция реагирует обычно довольно нервно. Так, недавно на родине его едва не отдали под суд (лишь мировая общественность отстояла) по обвинению в клевете на государство - за его предложение извиниться перед армянами за геноцид столетней давности.

Роман "Снег" (2002), выпущенный, как и предыдущие вещи Памука ("Белая крепость", "Черная книга", "Меня зовут Красный"), издательством "Амфора", поспел точно к гастролям Памука в России. Представляя у нас роман, Памук сказал, что впервые в его произведении столь большое внимание уделено политике, но рекомендовал российским поклонникам не воспринимать "Снег" как роман политический: он совсем, совсем не про политику. А про что же? А вот про что.

Широко известный в очень узких кругах турецкий поэт-эмигрант Керим Алакуш-оглу (а попросту Ка) приезжает из Германии, где он проживает последние несколько лет, в окраинный турецкий городок Каре с журналистским расследованием: провинциальная тишь да гладь Карса взорвана серией самоубийств девушек-исламисток. Но очень скоро Ка становится не до редакционных заданий: город отрезан от внешнего мира из-за долгого снегопада, исламские фундаменталисты накануне выборов устраивают в городке путч; Ка встречает свою давнюю знакомую Ипек, которая становится главной любовью всей его жизни, вновь после долгого перерыва начинает писать стихи, продолжает выяснять отношения с отечеством и исламом...

Многими отмечено, что этот ослепительный снежный чертог выстроен Памуком по чертежам Достоевского: полифония, система двойников, упрямая логика безумцев... Да и сама конструкция с фатальным возвращением главного героя домой из немецкоязычной страны явно позаимствована из "Идиота".

Но не менее продуктивным, думается, будет сравнение с современной русской литературой - Дмитрием Быковым, в частности. Так же, как быковские герои в "Оправдании" и "Орфографии", персонажи Памука заворожено вглядываются в сгущающиеся сумерки империи. Так же, как быковские интеллигенты (Рогов, Ять, Пастернак), Ка более всего ценит то, что не имеет никакой вроде бы практической ценности - и оттого, наверное, важно чрезвычайно.

Вообще, "Памук и Россия" - тема нескольких полноценных монографий. Тем обиднее, что в этом романе Памук звучит "немного очень не по-русски". Конечно, "Снег" переводить - это вам не шербет в кофейне кушать, и потери неизбежны, но так ведь тоже нельзя:

стр. 18

"Политические беженцы" (судя по контексту, в оригинале именно так) превращаются здесь в политических ссыльных - дьявольская разница, между прочим.

Ни одна из правых или левых республиканских партий не смогли выдвинуть достойного кандидата на пост главы муниципалитета из-за того, что они были разобщены старыми кровными тяжбами, этническими различиями, национализмом и вели друг с другом уничтожающее соперничество. Синтаксис и лексика в этом отрывке явно позаимствованы у наших отечественных политиков, и о том, что автор вообще-то крупный художник слова, напоминают разве что последние два слова предложения.

Результат опознания Ка в морге больницы социального страхования одного из трупов (столько родительных падежей подряд, что смысл теряется) был записан в составленном на скорую руку и подписанном протоколе. Как вам: "записан... в подписанном протоколе"?

Таких цветов из промокательной бумаги, как выражается один критик, здесь хватает. Через них, конечно, есть ради чего продираться, только тяжело.

С. Князев

Памук О. Стамбул: Город воспоминаний

М.: Издательство Ольги Морозовой, 2006

К российским гастролям Памука издательство Ольги Морозовой приурочило выпуск другой известнейшей книги выдающегося турка, переведенной, кстати, (Михаилом Шаровым и Тофиком Мелиховым) вполне хорошо. Лучше всего книгу представил сам автор на встрече с читателями: Изначально книжка была задумана как исследовательская работа о Стамбуле, но потом я решил, что она будет также являться автобиографией. С семи до двадцати двух лет я мечтал стать художником. Когда мне было лет пятнадцать, я часто выходил на улицы Стамбула и фотографировал, потом по этим снимкам пытался рисовать, но в двадцать два года я неожиданно для себя решил стать писателем. И когда к тридцати пяти годам мои романы стали печататься и я стал известен, многие спрашивали меня, почему я перестал рисовать. Я понял, что не могу ответить одной фразой, и книжка о Стамбуле стала ответом на этот вопрос. Есть масса писателей, которые меняли страны, языки. Я отношусь к тем писателям, которые живут в одном городе, в одном доме и пытаются писать об этом. Я прожил в одном районе Стамбула всю свою жизнь.... "Стамбул: город воспоминаний" - это книга о городе и о человеке, который, в конце концов, понимает, что он не будет художником. Это также философская книжка. Я пытаюсь понять, в чем заключается красота пейзажа, почему мне нравится эта улица, почему этот вид из окна, что есть красота... Подобно тому, как из описаний Карса все понятно про современную Турцию, Стамбул все разъясняет про Памука. Автор сумел найти безупречный способ рассказать о себе и высказать заветное, не прячась за выдуманными людьми и обстоятельствами с одной стороны, и не впадая в тотальный нарциссизм - с другой. Что лишний раз доказывает наличие у Памука одновременно и таланта, и вкуса. А такое сочетание у писателей, как известно, большая редкость.

С. Князев

стр. 19

Гришковец Е. Планка

М.: Махаон, 2006

Чехов, как известно, мог сотворить рассказ из чего угодно, из любой незначащей мелочи, пустячка какого-нибудь вроде чернильницы. В этом смысле Гришковец идет вслед за Антон-Палычем. Эдакий акын, поет обо всем, что видит. И что удивительно - то же видели сотни раз и мы, может и размышлять было начинали над этим - секунду какую-нибудь, потом отвлекали дела, и взгляд наш скользил мимо. А его - задержался. Его миры вырастают из точки, вокруг которой он наворачивает спирали, расширяя и захватывая пространство и вовлекая читателя в эту геометрическую игру. Его мысли несложны, но завораживают именно своей простотой. Такая восточная простая мудрость.

Рассказы "Лечебная сила сна" и "Спокойствие", что вошли в этот сборник, - о страшной усталости человека в большом городе. Кстати, о Чехове. Это ведь у него был такой рассказ - "Спать хочется". Спать-спать-спать! Уединиться, спрятаться, отослать родных на отдых, а самому взять и просидеть все лето в городе. Жаловаться другим, что просидел, но сознавать, что это было лучшее лето в твоей жизни. Или - съездить в Париж - волшебный город, чтобы наконец банально выспаться.

Последняя книга Гришковца - об одиночестве. О единственности, несхожести и отчаянном, непоправимом одиночестве среди других. Можно притворяться, пытаться с ними дружить, заводить семью, детей, собаку. Но ты все равно останешься один. Острое одиночество среди других - отправная точка философии всего сборника.

Цикл "Другие" составили три рассказа "из жизни юного военного моряка". Всего же в сборнике их восемь. Названия, как почти всегда у Гришковца, фирменные, односложные - "Шрам", "Спокойствие", "Планка". Последнее, правда, кажется не очень точным. Под "планкой" здесь имеется в виду граница терпения: вот досюда еще как-то можно сносить, а дальше всё - расступись, планка падает и "крышу сносит". Только планка - это ведь, наоборот, то, к чему стремятся, то, что надо перепрыгнуть, преодолеть. Впрочем, это мир писателя, в котором действуют его правила.

Герой Гришковца обнажен перед читателем до беспомощности. Геройского, собственно, в нем и нет совсем. Он не притворяется хорошим. Обыкновенность - черта, его характеризующая.

"Погребение ангела" - это про собаку. Души наших собак попадают в рай, это известно. Но тело умершего друга полагается предать земле. Герой мечется с тяжелым свертком по ночному городу, где, оказывается, для "погребения ангела" мест не предусмотрено. Спрятаться негде. На самом-то деле - места нет для него самого.

Он стоял на набережной и очень остро понимал, что не знает, что ему делать, понимал, что не понимает, как со всем этим справиться, и еще Косте было отчетливо ясно, что он не скоро это поймет... ("Шрам"). Так многословно писать не многие могут себе позволить. А что, собственно, произошло-то? Серая, мутная провинциальная тоска, острое желание "в Москву!", отсутствие денег на эту поездку, шальное обретение их - потерянных каким-то командированным-москвичом... Вот и весь сюжет. Только пересказывать Гришковца - бесполезное дело. Бабочка, крылья которой лишены пыльцы, из чарующего яркого существа превращается в сухой ломкий комочек.

Е. Карамышева

стр. 20

Гавальда А. Мне бы хотелось, чтоб меня кто-нибудь где-нибудь ждал

М.: FreeFly, 2006

Сборник рассказов Анны Гавальды вышел во Франции в 1999 году и за несколько лет был переведен на 29 языков.

Чтение двенадцати новелл, составивших эту книгу, сродни любованию витражами где-нибудь в Париже. Например, в Сен-Жерменском предместье, где происходит действие первой истории.

Как вставленные в кружево тяжелых свинцовых переплетов разноцветные стеклышки - оттенки чувств и настроений героев рассказов. Писательнице особенно удаются почти неуловимые движения нежной женской души. Внешне события выглядят вполне обыденно. Ничего особенного не происходит. Какими же тонкими паутинками отношений повязаны мы все в каждое мгновение бытия! Как все хрупко! Не отключенный во время свидания мобильный телефон - деталь, способная разрушить начало отношений. Героиня Гавальды прячет под маской иронии свою тонкую душевную организацию ("Некоторые особенности Сен-Жермен").

И снова ирония. Вернее, бесконечная самоирония, под которой женщина скрывает свою нежность в священное для нее время вынашивания ребенка ("Тест"). Также виртуозно управляется писательница и с мужскими персонажами ("Эмбер").

Строка из новеллы "Увольнительная" дала название сборнику. Мы слышим внутренний монолог самого обычного молодого человека: Всякий раз, когда я что-нибудь делаю, я думаю о моем брате и понимаю, что он сделал бы это лучше меня. Этот кошмар длится уже двадцать три года. Пронзительное чувство одиночества испытываем мы вместе с героем, едущим домой в отпуск с армейской службы: Прибывая на Восточный вокзал, я всегда втайне надеюсь, что меня кто-нибудь будет встречать. Глупо ужасно. Знаю ведь прекрасно, что мама в такое время еще на работе, а Марк - не из тех, кто попрется на вокзал, чтобы нести мой рюкзак, - и все равно жду, как полный кретин.

Ну вот, я снова в пролете. Прежде чем спуститься по эскалатору в метро, я в последний раз окидываю взглядом платформы, так просто, на всякий случай... На эскалаторе рюкзак, как всегда, кажется мне вдвое тяжелее.

Как бы мне хотелось, чтоб кто-нибудь где-нибудь ждал меня... В конце концов, это не так уж и сложно.

Но не все так плохо в этом лучшем из миров. Герою удастся даже увести девушку у брата Марка.

Есть в сборнике и новеллы, окрашенные черным юмором. И тут Гавальда совершенно блистательна. Чего только стоит история женщины-ветеринара в рассказе "Кетгут"! Получив работу в сельской местности в Нормандии, героиня вынуждена с помощью гантелей наращивать свою физическую мощь - иначе со скотом не управишься. Как же остроумно и профессионально отомстила она двуногим скотам, надругавшимся над ней!

Над рассказом "Девермон-Младший" хохочешь до слез. Два юнца отправляются на бал к графу и графине де Ларошпуко. Едут они на папином "ягуаре", взятом без спроса. Нужно пустить пыль в глаза гостям и незаметно вернуть машину на место. Что с ними и с "ягуаром" происходит на обратном пути... Узнаете это и вы, если возьмете в руки книжку Гавальды.

В. Давыдова

стр. 21

Коннелли М. Поэт

М.: АСТ: АСТ МОСКВА: Транзиткнига, 2006

Американский писатель Майкл Коннелли - лауреат десяти самых престижных международных премий в области остросюжетной литературы. Его супербестселлеры переведены на 24 языка. Один из них - знаменитый "Поэт".

Жили-были два брата-близнеца, один из которых служил в полиции, а другой, репортер, вел криминальную хронику в газете. И вдруг тот, что полицейский, расследуя особо жестокое преступление, кончает жизнь самоубийством. Что ж, полицейские - живые люди, и в своей работе они могут подойти к тому пределу, за которым человеческая психика уже не выдерживает. Коллеги погибшего принимают версию самоубийства, но брат-журналист не может смириться с происшедшим. Он берется за самостоятельное расследование.

На запотевшем стекле машины, в которой произошло самоубийство, вместо предсмертной записки - несколько стихотворных строк. Выясняется, что в течение нескольких лет в Америке покончили с собой довольно много полицейских, причем на месте трагедии всегда оставались поэтические послания - строки из Эдгара Алана По. Начинается расследование национального масштаба. Виртуозная работа специальных подразделений впечатляет. Писатель показывает, как работает американская государственная машина - огромная страна, многомиллионное население, и о каждом известно практически все. Никто нигде не скроется.

Чтение потребует большой внутренней отваги, не меньшей, чем та, что необходима главным героям повествования. Но любители жанра интеллектуального триллера будут вознаграждены сполна. И почти наверняка по прочтении этого детектива им захочется взять в руки томик стихов знаменитого американского поэта.

С. Михайлова

Роулэнд Л. Д. Татуировка наложницы.

М.: АСТ, 2006

Отец Рэйко, высокопоставленный чиновник, судья, воспитал дочь как самурая. Каково же было настоящему самураю получить в жены не кроткую девушку, воспитанную в японских традициях, готовую во всем повиноваться мужу, а бойца, стремящегося на равных с ним участвовать в расследовании преступлений при дворе сегуна!

Книга Роулэнд, американки китайского происхождения, написавшей серию исторических детективных романов о приключениях средневекового японского следователя Сано Исиро, - своеобразный римейк "Укрощения строптивой".

Роман начинается со свадьбы Сано и Рэйко. И до последних страниц молодожены выясняют - чья возьмет. Успокоим читателя - как и у Шекспира, брак будет счастливым.

А в городе Эдо (древнее название Токио) в 1690 году творятся страшные дела. Двор погряз в разврате и интригах. У сегуна, несмотря на огромный штат наложниц, никак не получается обзавестись наследником. К тому же умирает его любимая наложница. Рас-

стр. 22

следуя обстоятельства ее смерти, Сано Исиро попадает в эпицентр политической борьбы. Его жизни, а после женитьбы и жизни всех членов его клана угрожает опасность. Следователь оказывается в ситуации выбора между честью и жизнью.

Любители восточной экзотики найдут на страницах романа множество подробностей японского быта, описание обычаев и ритуалов. А яд, которым, как оказалось, была отравлена наложница, продавался на причале с хорошо нам знакомым названием Дайкон. Это было зловещее место. Правда, длинную белую редьку там тоже продавали.

С. Михайлова

Джеймс Ф. Д. Тайна Найтингейла

М.: АСТ: АСТ МОСКВА: Транзиткнига, 2006

Филлис Дороти Джеймс, написавшую четырнадцать романов, называют Агатой Кристи наших дней. Она удостоена множества высоких наград, включая орден Британской империи. Королева Елизавета II пожаловала ей титул баронессы. Такой уж народ, эти англичане, - любят детективы. Славной традицией англичанок-детективщиц стало помещать в центр расследования личность колоритную и привлекательную. У Филлис Дороти Джеймс - это Адам Дэлглиш.

В "Тайне Найтингейла", написанной в 1971 году, Адам еще молод и имеет звание старшего инспектора. К тому же он поэт. Расследуя убийство в учебном заведении для сестер милосердия, на полке в комнате убитой девушки он обнаруживает томик своих стихов.

Он подошел к книжному шкафу возле кровати и вновь осмотрел книги. Они тоже казались подобранными таким образом, чтобы помочь преодолеть приступы дурного настроения. Собрание современной поэзии, включая томик его собственных стихов; полное собрание Джейн Остин, изрядно потрепанное, но в кожаном переплете и на тонкой бумаге; несколько книг по философии, удачно сочетающие научный подход с доступностью изложения; десятка два современных романов в мягких обложках - Грин, Во, Комптон-Бернетт, Хартли, Пауэлл, Кэри. Но больше всего было поэзии. Глядя на книги, Дэлглиш подумал: "У нас одинаковые вкусы. Если бы мы познакомились, нам бы было что сказать друг другу".

Девушки гибнут при таких обстоятельствах, что это больше похоже на самоубийства. И никаких улик. Или почти никаких. Так что расследование ведется, скорее, в сфере психологии обитателей Найтингейла. Писательница в полной мере показывает мастерство в изображении человеческих типов, а также весьма запутанных отношений, сложившихся в медицинском учреждении. Это не только блестяще написанная детективная история, но в каком-то смысле и производственный роман.

С. Михайлова

Permanent link to this publication: