Политическая жизнь и смерть Бориса Ельцина (Отрывки из неоконченной книги)

Я почувствовал, лед тронулся. Мое заточение подходит к концу. Начинается какое-то новое время, совершенно неизведанное, непривычное. И в этом времени пора находить себя.

Борис Ельцин. "Исповедь на заданную тему"

Ельцин не получил желанной "политической реабилитации", но обрел нечто более ценное.

И это ценное - даже не прорыв информационной блокады вокруг него. Выступление Ельцина на XIX партконференции многократно показывалось по советскому телевидению, газеты анализировали и мягко критиковали это выступление, ибо оно стало главной сенсацией партийного форума, его нельзя было замолчать, тем более когда в стране гласность.

И не поддержка людей, в чьих глазах Ельцин стал главным врагом консерваторов из ЦК КПСС и самого генсека, в действиях которого многие стали разочаровываться, ибо слов было много, политические сдвиги - большие, а вот улучшения собственно жизни, повседневной, бытовой, касающейся миллионов, не наблюдалось.

Самое ценное было в том, что Ельцин почувствовал: старые времена прошли. Никто, во всяком случае сам глава партии и фактически глава государства Горбачев (а это значило в СССР тогда - и никто вообще, ибо ослушаться генсека было невозможно), так вот никто не собирается его, по всем формальным признакам оппозиционера, ни расстреливать, ни сажать в тюрьму, ни выгонять из партии, ни лишать работы (да еще в ранге министра), ни ограничивать его контакты с теми, с кем он хочет общаться.

В общем-то, все это - благодаря гласности, перестройке, демократизации. То есть благодаря тому, что ввел в стране своей политической волей Горбачев. Создав тем самым публичный и легальный плацдарм для борьбы не только с консерваторами в КПСС, на что генсек рассчитывал, но и с ним самим, с его властью, с его политикой.

Слава из слов

Б. Н. почувствовал, что ему, Ельцину, критикующему всех и вся так, как он хочет, и в любых формах и выражениях, опасаться нечего. Демократ и плюралист Горбачев является его политическим и даже физическим ангелом-хранителем. Он защищает его, Ельцина, свободу слов и действий не только от партийных бюрократов и спецслужб, которым максимум что разрешается - следить за скандалистом, но и от самого генсека, который, провозгласив демократизацию, не может наказать оппозиционера.

Ельцин почувствовал вседозволенность: все можно. Нужно лишь нападать, разоблачать, извлекать пользу из свобод, данных Горбачевым.

И главное - как можно больше и громче говорить, говорить, говорить. Этого ждут люди.

Они, конечно, тоже говорят. Даже больше и резче, чем Ельцин. Но кого интересуют их слова? Простых людей не слушают, не цитируют, об их словах не пишут в газетах, их не оспаривают с высоких трибун и экранов телевизоров.

А его, Ельцина, слушают. И чем больше с ним, Ельциным, кто-то спорит - тем больше приходит писем в его поддержку. Чем больше его ругают, а еще лучше - преследуют (но что-то не очень преследуют), тем больше раздается голосов в защиту Ельцина.

И следовательно - надо дальше идти по этому пути. Терять ведь нечего. Горбачев ничего не сделает, не захочет - он же демократ. А захочет - ему же будет хуже. С одной стороны, перестанет быть демократом (а Запад что скажет?). С другой стороны, народ завалит ЦК и газеты письмами протеста. Ведь гласность.

Итак, Ельцин сразу же после столь тяжелой для него (в его описании) XIX партконференции, презрев свою "неприязнь к привилегиям" (о которых, кстати, уже открыто говорили на этой партконференции), поехал отдыхать в правительственный пансионат в Юрмалу (Латвия).

Где, видимо, на досуге и предался примерно тем размышлениям, которые я описал выше.

И тут на его удачу (в очередной раз) его нашел корреспондент местной газеты "Советская молодежь" и попросил дать интервью. Ельцин согласился.

Еще до XIX партконференции он имел опыт общения с прессой. Западные журналисты, раньше своих советских коллег оценившие прелести и возможности гласности, мечтали получить интервью у оппозиционера N 1 в СССР.

Но Ельцин шел на это крайне редко и неохотно - он то находился в больнице, то в депрессии после очередного Пленума ЦК опасался, что Горбачев снимет его с поста минист-

Окончание. Начало см. "Политический класс", N 2, 3, 4, 5, 6, 7.

стр. 102

ра. Это в отношении западной прессы. С советской же у него вышли две неудачи. Сначала не опубликовали интервью, которое взял у него его друг Михаил Полторанин, работавший после увольнения с поста главного редактора газеты "Московская правда" политическим обозревателем Агентства печати "Новости". Интервью предполагалось напечатать в первой "трибуне гласности" - еженедельнике "Московские новости". Но в ЦК КПСС запретили.

Второй случай произошел накануне партконференции. Дать интервью Ельцина попросил главный редактор второго "прожектора перестройки" - журнала "Огонек" - Виталий Коротич. И тоже не решился на публикацию, так как ЦК был против.

А в самый канун партконференции, будучи уже избранным на нее, Ельцин дал интервью трем американским телекомпаниям, за что потом оправдывался в своем выступлении. Наконец, незадолго до партконференции в итальянской газете "Коррьере делла сера" появилось интервью Михаила Полторанина, который рассказал о подробностях осеннего "заговора против Ельцина".

Все эти истории имели большой резонанс за рубежом и обрастали множеством слухов внутри самого Советского Союза, во всяком случае в Москве. Телетрансляции с XIX партконференции и внушения Михаила Полторанина, справедливо указывавшего Ельцину, действовавшему еще с оглядкой на партийные условности, на то, что вся критика и опровержения ничто в сравнении с тем, что дает любое упоминание в печати, хоть в позитивном, хоть в негативном смысле, сделали свое дело. Ельцин почувствовал силу прессы.

Интервью, данное Ельциным корреспонденту "Советской молодежи" в Юрмале, во-первых, было перепечатано многими другими изданиями в СССР, а во-вторых, размножено на ксероксах и передавалось из рук в руки. Ничего нового там Ельцин не сказал, но резонанс был большой.

С этого времени и вплоть до своего воцарения в Кремле Ельцин завел настоящий роман с прессой.

Вернувшись после отпуска в Москву и выйдя на работу в Госстрой, Ельцин почувствовал, что эффект от его выступления на XIX партконференции отнюдь не исчез. Поговорить, поспорить о Ельцине, с присовокуплением самых фантастических деталей о его взаимоотношениях с Горбачевым и Лигачевым - это стало любимым делом и московских интеллигентов, и партийных бюрократов, и простых людей. К Б. Н. пришла слава, которой он не знал даже во время своего начальственного сидения в столице. Причем теперь - слава почти исключительно позитивная, близкая к образу "народного защитника", "оппозиционера" (само по себе доблесть), да еще "пострадавшего за правду".

И, что важно, среди симпатизантов Ельцина было много молодых людей. Уже в сентябре его попросили выступить перед слушателями Высшей комсомольской школы в Москве.

ЦК КПСС вяло сопротивлялся этому выступлению. Но оно состоялось. Зал был полон. В течение четырех часов Ельцин отвечал на самые разные вопросы комсомольцев, отвечал как обычно, как мог бы ответить любой на его месте. Но он был не любой - а бывший член высшего партийного руководства, остающийся, кстати, членом ЦК КПСС (дальше этого "репрессии" не пошли). Он уже был - Ельцин.

Стенограмма выступления, размноженная и самими слушателями, и людьми из тогдашнего ельцинского окружения, опять разошлась во множестве копий по Москве, вновь подтвердив: главный оппозиционер не только жив-здоров, но и продолжает "бороться за правду".

Тут, видимо, Ельцин и почувствовал и свою силу, и то, что Горбачев не сможет, не потеряв демократического лица, ничего ему сделать.

К этому времени вокруг Ельцина даже сформировалась небольшая команда: Лев Суханов, его помощник в Госстрое, - диспетчер и организатор его времени и встреч; Михаил Полторанин - идеолог, радикал куда больше самого Ельцина (что тогда было несложно), связник с разными средствами массовой информации, в первую очередь зарубежными, и распространитель разных выгодных для Б. Н. слухов; Александр Коржаков - бывший официальный, а ныне неофициальный телохранитель Ельцина, вполне бескорыстно полюбивший шефа, пожертвовавший ради него карьерой в КГБ.

Они опекали Ельцина, выпивали с ним, подогревая в застольных разговорах его обиду на Горбачева и желание отомстить.

Пока вся "месть", правда, заключалась в словесной критике перестройки, ее лидера, консерваторов из ЦК и Политбюро. Не было дела - уж конечно, не в ударной работе в Госстрое видел теперь Ельцин смысл своей жизни.

Этот смысл помог найти опять же сам Горбачев. Кончался срок полномочий декоративного советского парламента - Верховного Совета, депутатом которого, кстати, Ельцин оставался, что также давало ему много привилегий, в частности - депутатскую неприкосновенность.

Все на выборы!

Горбачев, развивая свои политические реформы, решил устроить альтернативные выборы в новый парламент, трансформировав его по более сложной схеме, - Съезд народных депутатов, избираемый прямым голосованием населения, в свою очередь, избирает двухпалатный Верховный Совет, оставаясь высшим органом представительной власти в стране.

Естественно, Ельцин решил идти на выборы. Во-первых, потому, что если бы он на это не решился, то перестал бы быть членом советского парламента. А это - потеря депутатской неприкосновенности и легитимности, превращение в чистого оппозиционера, неофициального - роль слишком еще непривычная, пугающая.

Во-вторых, было желание, получив съездовскую трибуну, повторить или даже превзойти успех XIX партконференции.

Была, уверен, и третья причина. Лев Суханов пишет, что иных задач, кроме победы на выборах, ни сам Ельцин, ни пока еще маленькая его команда не

стр. 103

ставили. Думаю, однако, что Полторанин в своих частых разговорах с Ельциным ставил перед ним и другую цель - через победу на выборах и возможное образование некоего неформального оппозиционного меньшинства на Съезде побороться за пост главы Верховного Совета СССР, на который, скорее всего, будет выдвигаться сам лидер перестройки. То есть - стать в парламенте официальной альтернативой самому Горбачеву. Это - программа-минимум. А программа-максимум - победить Горбачева, что означало бы получение юридически высшего поста в государстве (по Конституции). А конкретнее - просто отобрать конституционную власть у генсека.

Вряд ли Ельцин тогда решался поддерживать веру в этот план даже в самом себе, но, безусловно, такая перспектива не могла не тешить его тщеславия.

Главное теперь заключалось в массовости поддержки Б. Н. на выборах, в весомости его победы, если она случится. Не было сомнений в том, что очень многие проголосовали бы за Ельцина. Требовалось, однако, сделать так, чтобы это были не многие, а очень многие. И чтобы эта победа не прошла незамеченной, не случилась где-нибудь на периферии электорального, как тогда еще не говорили, поля.

Не заметить победу нельзя было бы, если бы она случилась в Москве, в самом центре страны. Кроме того, Москва стала самым демократически настроенным городом СССР - москвичи не боялись уже многого из того, чего еще опасалась провинция.

Нюх, прославленная впоследствии политическая интуиция Ельцина заработали в полную силу. Тем более что начавшееся выдвижение кандидатов в народные депутаты сразу же показало, что в стране есть фактически только одна фигура общенациональной известности, воспринимавшаяся как оппозиционная, - Борис Ельцин. Его стали выдвигать всюду, в том числе и в первую очередь - в Москве.

Из тех мест, где инициативные группы выдвигали Ельцина, к нему в Госстрой стали стекаться его наиболее активные сторонники и поклонники. Из них очень стремительно сформировался предвыборный штаб оппозиционера N 1.

Этому никто серьезно не препятствовал, а люди, впервые получившие абсолютно легальную возможность вести политическую и, что особенно было им интересно, предвыборную борьбу, оказались просто переполненными энтузиазмом и готовностью работать безвозмездно и не покладая рук. Дело двигалось бы и без Ельцина.

Ему лишь надо было принять окончательное решение, где баллотироваться, не прекращать своих "смелых" разоблачительных выступлений и сделать что-то сверх того, к чему народ уже привык.

По первому пункту Ельцин, привыкший, когда входил в азарт борьбы, рисковать, решил - Москва, - не отказываясь, впрочем, до самого последнего момента и от запасных вариантов.

Второе для Б. Н. было легче легкого - критиковать пороки государства, строя и партии он уже научился. Особой доблести в этом, правда, уже не было, так как теперь это легко мог делать любой человек в стране. В частности, этим занимались уже многие другие, в том числе и те, которые выдвигали себя кандидатами в депутаты.

Нужно было отработать третий пункт - выделиться из общего ряда.

Что, кроме пламенных речей, могли продемонстрировать другие?

А Ельцин мог и нашел что. Он отказался от номенклатурных привилегий, от которых до того не отказывался. Однажды, окруженный весьма кстати оказавшимися рядом телекамерами зарубежных и советских журналистов (рука Полторанина), Б. Н. пешком отправился в районную поликлинику, демонстрируя тем самым свой решительный разрыв с образом жизни советской номенклату-

стр. 104

ры. Такого хода, естественно, не было в запасе ни у кого другого из альтернативных кандидатов. Просто потому, что ни у кого из них не было привилегий. Не от чего было отказываться.

Эффект похода Ельцина в обычную поликлинику, куда он затем ни разу больше не заходил (как, разумеется, и до того), был громадный. "Народный" кандидат окончательно слился с народом. Почему он этого не сделал раньше, например когда был кандидатом в члены Политбюро, народ не спрашивал.

Партийная бюрократия, естественно, попыталась помешать Ельцину, но, не обладая никакими навыками публичной предвыборной борьбы, делала это грубо, неумело и неэффективно. Скорее раздражая людей и невольно консолидируя их вокруг Ельцина, чем реально препятствуя ему. Результат был легкопрогнозируем. 26 марта 1989 года Борис Ельцин триумфально победил на выборах по самому большому первому избирательному округу, включавшему всю территорию Москвы. Он получил 89,6 процента голосов избирателей, что составляло примерно 5 миллионов человек.

Так через четыре года без недели после того, как Ельцин волею высшего партийного руководства страны был переведен в Москву, затем вошел в это руководство, не прижился в нем и был из него исторгнут, Б. Н. путем демократического голосования вновь стал официальным советским политиком. Но теперь уже вопреки воле партийного руководства.

Более того, Ельцин стал самой популярной политической фигурой страны, или, во всяком случае, такой фигурой, которая оспаривала лавры популярности у самого лидера перестройки - Михаила Горбачева.

Это, конечно же, был триумф. Это была победа. Победа над системой партийно-бюрократической власти, которая ничего не сумела противопоставить "свердловскому выскочке", "политическому лимитчику", работавшему ею же позволенными лозунгами и словами, тем оружием, которым могла, но не решилась воспользоваться сама система.

Часто встречающийся в истории парадокс: новые правила и свободы вводятся одними, а пользуются этим другие, растаптывая самих архитекторов нового.

Причем передовик перестройки и ударник гласности, а Ельцин им оставался, ибо все еще не ставил под сомнение ни советскую власть, ни социализм, ни власть КПСС, до сих пор ни на миллиметр не перешел за границы официально дозволенного. Он уже был оппозиционером, но еще не был инакомыслящим. Саму систему он под сомнение не ставил. Равно как и она его, видя в Ельцине скорее провинциального чудака, политического эксцентрика, свихнувшегося на собственной исключительности и жажде популярности у народа. Тогда, кстати, к Б. Н. и прилепился ярлык "популист".

Победив на выборах вопреки воле Политбюро и критикуя его, Ельцин тем не менее оставался и членом ЦК КПСС, и министром союзного правительства. Позже, уже получив власть в стране, сам Б. Н. никогда не позволял себе такую беспечность по отношению к своим оппонентам, которую в ситуации с ним самим проявил Горбачев.

1989 год был особым в истории страны, переломным. Именно с него начались те неуправляемые процессы в обществе, которые в дальнейшем привели к краху и развалу Советского Союза. Это был год кровавых межнациональных конфликтов, массовых митингов и демонстраций, год, когда в СССР возникло забастовочное движение.

В своих конструктивных делах перестройка буксовала, что, кстати, и использовал Ельцин в своей пропаганде. Зато гласность достигла практически всех мыслимых и немыслимых пределов. Правда, эффективнее всего ее плодами пользовались не официальные руководители государства (даже сам Горбачев вынужден был себя сдерживать, отчего многим стал казаться консерватором), а довольно многочисленные представители демократически настроенной интеллигенции (их стали называть по рабоче-крестьянски - "прорабами перестройки") и собственно диссиденты, оставшиеся еще с советских времен.

И те и другие были на порядок радикальнее Ельцина. И относились к нему с настороженностью, критически. В чем-то даже более критически, чем к Горбачеву.

Впрочем, пока они еще плохо знали друг друга - из окружения Ельцина лишь один Михаил Полторанин входил в ряды этих людей.

стр. 105

Всех вместе их сведет именно первый Съезд народных депутатов СССР, куда будут избраны многие "прорабы перестройки": Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Алесь Адамович, Юрий Карякин, Роальд Сагдеев, многие другие, пока вообще неизвестные широкому кругу людей. Народным депутатом СССР будет избран (это вторая главная сенсация выборов) и самый авторитетный "классический диссидент" - академик Андрей Сахаров.

Вообще Съезд - со всеми своими неформальными фракциями, к описанию которых мне еще придется вернуться, - будет точкой политического сретения Ельцина с интеллигенцией, которая станет второй после масс простых избирателей опорой для восхождения Б. Н. к вершинам власти.

А пока же круг его общения по-прежнему весьма ограничен. Как, видимо, и смутны представления о том, чем он станет заниматься, если сумеет занять место председателя Верховного Совета СССР.

Ельцин еще не знал, что власть есть производное от политики. Он думал по советской традиции, что политика - производное от власти. Необходимо только получить власть, и политика появится сама собой.

Так, впрочем, думали очень многие, почти все. Только хитрые прибалты точно знали, зачем они избираются в новый советский парламент - ради выхода из СССР. Но предусмотрительно молчали об этом, пользуясь мощной поддержкой московской демократической интеллигенции, утопически мечтавшей одновременно и о демократии, и о дружбе народов, и о социальной справедливости, и о материальном процветании.

Вся страна пребывала в эйфории демократизации. Еще бы - впервые на памяти абсолютного большинства ее жителей прошли альтернативные выборы!

Горбачев получил тот праздник свободного волеизъявления народа, с помощью которого хотел побороть партийную бюрократию и укрепить свою позицию лидера перестройки. Он не знал, что достигнута будет только одна цель - первая.

Активность Ельцина и его блестящая победа не могли пройти мимо внимания Горбачева. Тем более что он ощущал не только давление на себя с двух противоположных сторон (со стороны партийных ортодоксов и со стороны разбуженных им радикал-демократов), но и охлаждение к нему народа. У общества уже не было, как в 1985 - 1986 годах, одного кумира - самого Горбачева. Многих начали противопоставлять ему как политиков нового, более демократического и прогрессивного, чем Горбачев, типа. В том числе и Ельцина. Дело шло к возможной смене в сознании людей фигуры политического и идеологического лидера страны.

Первый Съезд народных депутатов СССР обещал быть непростым. Важно было понять, кто является союзником (и насколько искренним), а кто - противником генсека.

Тем более что он совершил одну из первых своих стратегических ошибок нового политического периода, им самим открытого.

Объявив и разрешив альтернативные выборы по традиционным избирательным округам, Горбачев соединил их с выборами от общественных организаций, в том числе и от КПСС. Эти выборы были тоже альтернативными, но не всенародными. Сами организации на своих полномочных собраниях выбирали делегатов Съезда. Для КПСС квота была 100 человек. Горбачев, естественно, вошел в этот список, но на Пленуме ЦК, который тайным голосованием определял имена всех ста депутатов от КПСС, генсек не получил наибольшего в сравнении с другими числа голосов. Этот естественный результат был сильным ударом по самолюбию и политическому престижу генсека и официального лидера перестройки.

Главное, однако, не в этом. Получилось, что Горбачев был избран на Съезд Пленумом ЦК КПСС, и не с блестящим результатом, а Ельцин - голосами рядовых избирателей, то есть более демократично, да еще и с результатом триумфальным.

Как стали называть подобные коллизии позже, Ельцин оказался более легитимным депутатом, чем генсек.

Еще осенью 1988 года, после выступления Ельцина перед слушателями Высшей комсомольской школы, столкнувшись на Пленуме ЦК с Б. Н., Горбачев согласился с его предложением встретиться и поговорить. Но в дальнейшем Горбачев не позвонил Ельцину - соответственно встреча не состоялась.

Теперь Горбачеву пришлось самому проявить инициативу. За неделю до Съезда он позвонил Ельцину и предложил встретиться.

В своих воспоминаниях Горбачев об этой встрече не пишет, а Ельцин, естественно, сообщает. Б. Н. выделяет две линии беседы. Сначала шел разговор о положении в стране и партии, где собеседники во мнениях не сошлись. Вторая линия, более важная, по мнению Ельцина, для Горбачева: планы самого Б. Н. Как утверждает Ельцин, Горбачев намекал на возможность его работы в Совете Министров, не называя точно пост. А Ельцин твердил, что все решит Съезд. На том, так ни о чем и не договорившись, они расстались.

Что мог решить Съезд? В кадровом отношении только четыре вопроса. Состав Верховного Совета СССР, куда, естественно, Ельцин собирался пройти как минимум. Далее - выборы на три поста. Председатель Верховного Совета СССР, конституционный глава государства. На эту должность, естественно, будет претендовать сам Горбачев. Но и для Ельцина это - главная, хотя и труднодостижимая цель. И еще председатели двух палат Верховного Совета. Председателем Совета национальностей традиционно избирается представитель одной из республик в составе СССР, но не России. Председатель второй палаты - Совета Союза - пост столь же высокий, но практически малозначимый, декоративный. Ельцин избирался по национально-территориальному округу, то есть в состав Совета Союза войти не мог. Так что у собеседников никаких сомнений в конфликте их интересов быть не могло. Теперь они превращались из просто политических оппонентов в прямых политических соперников. А при их личных отношениях и характере Ельцина - в политических врагов, если называть вещи своими именами.

стр. 106

Горбачев, правда, по-прежнему не считал Ельцина объективно равным себе соперником, но не мог не понимать: самого-то Б. Н. это смущать не будет.

Так, естественно, и случилось. В конце мая 1989 года, на первом Съезде народных депутатов СССР, Борис Ельцин впервые и вполне осознанно выступил в новой для себя роли - прямого конкурента Михаила Горбачева за должность руководителя страны. Началась та субъективная политическая борьба, которая два с половиной года спустя привела к ликвидации Союза Советских Социалистических Республик.

Правда, осторожный и крайне расчетливый во всем, что касается власти, Ельцин все-таки не решился сыграть ва-банк, пойти до конца. Сделав заявку (дав разрешение своим сторонникам выдвигать себя кандидатом в председатели Верховного Совета), Ельцин затем снял собственную кандидатуру, весьма невнятно обосновав это решение. Просто он не был уверен в победе и все еще боялся Горбачева.

Тусклое мерцание на фоне звезд

25 мая 1989 года на первое заседание Съезда народных депутатов СССР Ельцин пришел одним человеком и политиком, а ушел с этого Съезда совсем другим. Помимо изменений в его сознании, происходивших отныне гораздо стремительнее, чем во все четыре предшествовавших года жизни в Москве, помимо реального вкуса абсолютной власти, сладостную близость которой он почувствовал совершенно ощутимо, Ельцин получил то, что могло превратить его новое сознание в реальную власть, - организацию, политический инструмент завоевания власти. Хотя и не сразу это понял и не сразу получил возможность данным инструментом воспользоваться.

В 1989 году, как обоснованно считают многие, закончился восходящий этап горбачевской перестройки. Начиная с этого года генсек стремительно начал терять контроль над политическими процессами, происходившими и в стране, и в партии.

К этому времени все общество фактически разделилось на две части. Одни считали, что надо продолжать идти вперед, причем еще стремительнее, чем позволял Горбачев. Другие - что пора остановиться, что горбачевские реформы ведут государство к краху, а сам лидер перестройки, жестко не пресекая слова и дела радикалов, вольно или невольно потворствует такому процессу.

Самому же Горбачеву казалось, что все основные рычаги и старого командного, и нового демократического управления он держит в своих руках. И помехой в успешном ходе реформ являются консерватизм одних политиков и радикализм, забегание вперед других.

Впрочем, считать можно было что угодно, тем более что монополия на истину, сосредоточенная ранее в руках (или мозгах) КПСС, если еще и не юридически, то фактически уже была ликвидирована гласностью и альтернативными выборами.

Безусловно, если бы Горбачев предполагал, что со Съезда народных депутатов начнутся его фактическая изоляция в обществе и реальный развал СССР, он поостерегся бы делать стране такой подарок, как свободные выборы. Но он верил в лучшее. А потому видел в результатах выборов свою и даже всей КПСС (как авангарда реформ) победу.

Уже первые минуты Съезда должны были бы разочаровать и насторожить его, но почти все реформаторы бывают крайне близоруки до самого момента краха своих реформ и потери власти.

Съезд начал работу 25 мая и продолжался десять дней. Горбачев, верный своей политике расширения гласности, принял решение о прямой телевизионной трансляции всех заседаний Съезда.

Можно с уверенностью сказать, что эти десять дней, особенно первые, пока политические дискуссии не приелись, страна почти не работала - все "смотрели Съезд". Такого советские люди не видели никогда!

Горбачев, видимо, рассчитывал на то, что Съезд в целом продемонстрирует поддержку большинством депутатов его курса. Конечно, будут консерваторы и радикалы типа Ельцина, но консерваторы под давлением большинства приутихнут, а радикалы в конце концов поддержат курс Горбачева. Ведь больше им вроде бы некого поддерживать.

Однако генсек не учел того, что, во-первых, прошедшие через альтернативные выборы депутаты были даже психологически не той управляемой массой, которая смирялась перед авторитетом лидера перестройки, и во-вторых, состав Съезда, отражая благодаря альтернативности выборов состав всего общества, а не только бюрократии, был гораздо сложнее, чем монолитное большинство плюс два меньшинства, одно из которых дисциплинированно, а другое - естественный союзник большинства.

На самом деле на Съезде проклюнулись и заявили о себе активными действиями и выступлениями по крайней мере восемь неоформленных фракций, каждый раз группировавшихся в разных комбинациях.

Несколько утрируя, их можно описать так:

- фракция демократов-горбачевцев;

- фракция радикал-демократов, выступавшая в поддержку Горбачева лишь тогда, когда на него нападали консерваторы, а все остальное время сама критиковавшая генсека;

- особая фракция прибалтов, которым вообще были безразличны дела СССР и перестройки: они совершенно сознательно решили воспользоваться выборами и Съездом лишь для того, чтобы начать процесс выхода своих республик из состава Советского Союза;

- фракция коммунистов-фундаменталистов, не приемлющих перестройку давно и в принципе;

- фракция русских государственников, сформировавшаяся сразу же после того, как на Съезде начались нападки на союзный центр со стороны представителей национальных республик, и особенно со стороны прибалтов;

- большинство из дезориентированных депутатов, понимавших необходимость изменений, но видевших, что реформы идут как-то несуразно и скорее с отрицательным, чем с положительным результатом, - колеблющееся большинство;

стр. 107

- фракция людей, обязанных Горбачеву и перестройке своим новым положением, должностями, назначениями: в открытых голосованиях и выступлениях они всегда поддерживали генсека, но при тайных голосованиях и в спонтанной реакции на разные события Съезда могли повести (и вели) себя как угодно;

- фракция диссидентов, по большому счету представленная на Съезде лишь одним Андреем Сахаровым. Но и ее вес нельзя преуменьшать: Сахаров выступал, давал интервью, с ним активно общались радикал-демократы, все больше и больше заражаясь его мнениями и оценками.

Таким образом, на самом Съезде и одновременно в прямой теле- и радиотрансляции на всю страну впервые зазвучали абсолютно все существовавшие в обществе мнения: от ультрадиссидентских (Сахаров) до самых ортодоксально-коммунистических; от привычно интернационалистских - до националистических (сначала нерусских, затем и русских), сепаратистских и прямо антисоветских (прибалты).

На этом фоне потерялся не только Горбачев (ведь в его словах уже не было ничего нового), но и Ельцин со своим "радикализмом" - лозунгами, не выходившими за рамки перестроечных и не отрицавшими ни социализм, ни советскую власть.

Конечно, Ельцин был одной из звезд Съезда, но уже в первый день их загорелось столько, что главный оппозиционер страны если и не потерялся на их фоне, то ничем особым себя не проявил. Его выступление на XIX партконференции воспринималось как откровение, о его речи на октябрьском Пленуме двухгодичной давности все еще ходили легенды. Выступления же его на первом Съезде никому и ничем не запомнились. Десятки депутатов Съезда, включая консерваторов, преодолев планку гласности, перепрыгнули в сферу, именуемую уже свободой слова. На этом фоне терялись и более интеллектуально продвинутые, чем Ельцин, депутаты. А уж он - тем более.

К тому же Б. Н., видимо, под впечатлением интеллектуальной и политической разнузданности (или раскрепощенности) Съезда не решился пойти ва-банк: он снял свою кандидатуру на выборах председателя Верховного Совета СССР, поняв, что победить Горбачева не сможет. Да и сам этот вопрос, как увидел Ельцин, - далеко не главный для Съезда, начавшего обсуждать проблемы куда более важные для большинства депутатов, чем дилемма, стоит или не стоит "наказать" Михаила Сергеевича, отдав предпочтение Борису Николаевичу. Обсуждалось - впервые столь остро и одновременно публично, фактически без всяких экивоков и умолчаний - будущее страны. Вопрос о председателе Верховного Совета, несмотря на свою видимую важность, был, по существу, второстепенен.

Напомню, с чего начался Съезд, чтобы подтвердить это предположение.

Едва депутаты расселись по своим местам в зале, а наиболее высокопоставленные из них во главе с Горбачевым - в президиуме, едва председательствующий объявил об открытии Съезда, как неожиданно к трибуне для выступлений, ничем не отделенной от зала, подошел один из депутатов и предложил почтить минутой молчания память жертв событий 9 апреля в Тбилиси.

Это была акция, не предусмотренная организаторами Съезда. Тем более что ответственность за события в Тбилиси, где в момент разгона военнослужащими Советской армии, вызванными республиканскими властями Грузии, массового митинга при так до конца и не выясненных обстоятельствах погибли более 10 и пострадали несколько сотен человек, возлагалась одними депутатами на самих митинговавших, а другими - на Москву.

Тем не менее весь зал встал и некоторое время простоял молча.

стр. 108

Кто бы ни был реально виновен в случившемся в Тбилиси и несмотря на то, что ничего предосудительного в самой минуте молчания по погибшим людям не было и быть не могло, все восприняли этот случай как политический инцидент, направленный против центральной власти, и как прецедент неповиновения президиуму Съезда.

К тому же пафосное начало мероприятия, от которого Горбачев ждал столь многого для укрепления своей политики, сразу же оказалось фактически сниженным до противостояния свободных, избранных народом депутатов и власти, олицетворением которой было руководство КПСС.

А накануне открытия Съезда, 21 мая, группа прошедших на него депутатов-москвичей организовала в Лужниках грандиозный митинг демократически и в целом антипартийно настроенных сторонников радикализации реформ. Организаторы митинга пригласили на него и Бориса Ельцина, который таким образом впервые оказался на одной трибуне с "прорабами перестройки" из рядов московской интеллигенции. Это стало их первой совместной акцией, в ходе подготовки к которой сложилась и некая совместная тактика их поведения на Съезде.

В частности, демократы решили не допустить безальтернативных выборов как Верховного Совета в целом, так и его председателя.

К московским депутатам-демократам примкнула и часть депутатов из Свердловска, шедших на выборы под лозунгами поддержки Ельцина. И если москвичи относились к Ельцину настороженно, то свердловчане во главе с никому до того не известным Геннадием Бурбулисом уже видели в Б. Н. неоспоримого лидера не только для самих себя, но и для всех демократических сил. Так сложилось свердловское лобби Ельцина на Съезде народных депутатов, мечтавшее, естественно, на плечах известного всей стране земляка войти в большую политику.

Эта группа депутатов (москвичи плюс часть свердловчан), логично посчитав, что наиболее раскрученной, как стали говорить позже, фигурой среди них является Ельцин, предложила именно ему стать альтернативой Горбачеву на выборах председателя ВС СССР. Ельцин согласился, и тогда было решено, что его кандидатуру предложит кто-либо не из Москвы и не из Свердловска. Договорились с депутатом из Петрозаводска Оболенским. Он согласился. Так утверждает Лев Суханов. Однако когда Оболенский вышел на трибуну, он неожиданно предложил кандидатуру совсем не Ельцина, а свою собственную. Это стало еще одной сенсацией первого дня Съезда: никому не известный депутат бросил - без всяких шансов на успех - вызов самому генсеку ЦК КПСС.

Впрочем, я думаю, что "выходка" Оболенского была не его экспромтом, а обдуманным ходом, спланированным, конечно, не им, а кем-то из московских радикальных демократов. Например, Гавриилом Поповым. Цель - подтолкнуть к аналогичному поступку колеблющегося, как они видели, Ельцина. Расчет был на болезненное самолюбие Б. Н. - какой-то Оболенский осмелился, а он...

Ельцина пришлось выдвигать кому-то из Свердловска. Но Ельцин все равно повел себя не так, как договаривались. Неожиданно он взял самоотвод, объяснив его весьма абстрактно и невразумительно, разочаровав тех, кто собирался за него голосовать и сделал на это голосование принципиальную политическую ставку.

Главный мотив отступления Ельцина совершенно ясен. Он не хотел публичного проигрыша Горбачеву, а шансов на победу было очень мало. Второй мотив Ельцина таков - видимо, он боялся гнева Горбачева.

Ельцин, по сути дела, обманул своих коллег-демократов. Он не собирался, как и всегда, рисковать своей собственной судьбой ради других, тем более - ради каких-то ему самому еще неясных целей и перспектив.

Многие депутаты Съезда, как и Ельцин, действовали из весьма прагматических соображений, когда личных (случай Б. Н.), когда - групповых, корпоративных. Так, депутаты Прибалтики, находившиеся в тесном контакте с московскими демократами, солидаризировались с ними лишь до того момента, пока не добились с помощью москвичей создания Съездом комиссии по советско-германскому договору 1939 года (пакт Молотова-Риббентропа). Сразу после этого они практически прекратили какое-либо активное участие в работе Съезда, а голосовать стали так, как это было жела-

стр. 109

тельно, по их мнению, Горбачеву, дабы не привлекать к себе излишнего внимания. Никакая борьба за демократические ценности и идеалы собственно в СССР их больше не волновала. Позже они просто покинули зал заседаний Съезда и больше в него не вернулись.

Съезд длился вместо запланированных 4 - 5 дней целых 12 - так активны и бурны были съездовские дискуссии. Ельцин тоже выступил - в день, когда проходило голосование по выборам в Верховный Совет. Но его выступление в отличие от выступлений и уже известных (Гавриил Попов, Юрий Афанасьев, Андрей Сахаров, Виталий Коротич, Валентин Распутин и др.), и никому до того не известных людей (Анатолий Собчак, Сергей Станкевич, Генрих Игитян и др.), не содержало ничего яркого, нового, запоминающегося. "Прорабы перестройки" из Москвы, интеллигенты-шестидесятники, смельчаки из провинции (Собчак, Бурбулис, Алкснис, Болдырев и пр.) доминировали на Съезде как ораторы - безотносительно к тому, что и как они говорили, сбылись или не сбылись их прогнозы, конструктивной или разрушительной оказалась их критика в конечном итоге. Ельцин входил в эту группу (сначала она неофициально называлась Московская депутатская группа, а через несколько дней, к концу Съезда, провозгласила свое самоназвание - Межрегиональная депутатская группа), но не был ни ее лидером, ни тем более официальным главой. Он также не являлся ни ее мозгом (им стали, скорее, Попов и Афанасьев), ни ее совестью (эту роль отдали Андрею Сахарову), ни организующим центром. Он был просто самым известным в стране человеком, входившим в эту группу, самым известным оппонентом Горбачева слева. Тогда это воспринималось именно так - "слева", да и сам Ельцин считал себя левым, настоящим коммунистом в отличие от коммунистов-консерваторов (тогда говорили - "правых") типа Лигачева или "постоянно колеблющегося" "центриста" Горбачева. И именно в этом качестве Ельцин был нужен радикал-демократам.

Межрегиональная депутатская группа (МДГ) действовала на Съезде очень сплоченно, но численно она уступала как консервативно настроенному большинству, так и особенно любой комбинации этого относительного большинства с другими консолидированными группами интересов. Поэтому выборы в Верховный Совет СССР члены МДГ, особенно наиболее яркие, то есть больше всего раздражавшие других, проиграли. Их с удовольствием слушали, но отдавать им припасенные для себя или для своих людей места членов постоянно действующего Верховного Совета никто не собирался. Ельцин, однако, был слишком популярен. Кроме того, многие консерваторы, не любившие Горбачева, желая подложить ему свинью в виде Ельцина, проголосовали за Б. Н. Однако для избрания в Верховный Совет голосов Ельцину все же не хватило. Хотя и немного.

Дальнейшее хорошо известно - и опять же не было заслугой самого Ельцина. После оглашения результатов выборов, когда стало известно, что Ельцин не прошел, слова попросил прошедший в Совет национальностей ВС никому не известный депутат из Сибири юрист Алексей Казанник. Он отказался от завоеванного на тайных выборах членства в Верховном Совете, но при одном условии - если вместо него в ВС войдет Борис Ельцин.

Предложение было настолько необычным, сенсационным, а порыв Казанника настолько внешне спонтанным, альтруистическим, что многим это понравилось. Правда, значительная часть консерваторов, почуяв недоброе и прямо подозревая некий сговор, начала протестовать против такого решения. Однако Горбачев, который вел это заседание, сумел успокоить страсти и обеспечить принятие этой рокировки, не вполне, конечно, юридически чистой, а точнее говоря - вовсе неправомерной.

Гавриил Попов, один из идеологов и организаторов МДГ, в вышедшей в 1994 году книге "Снова в оппозиции" откровенно рассказал, как все было на самом деле. Оказывается, узнав о том, что почти никто из МДГ в Верховный Совет не прошел, в том числе и Ельцин, Попов подошел к Горбачеву и попросил его помочь исправить положение применительно к Ельцину, которому для прохода в ВС не хватило совсем немного. Горбачев сказал, что готов помочь, но как? Ведь он не властен менять результаты голосования. Тогда Попов заручился его обещанием проявить поддержку, если они сами найдут выход. И лишь после этого хитроумный (это действительно так) Попов поговорил с вошедшим в ВС Алексеем Казанником, попросив его уступить свое место Ельцину. А Горбачев, сдержав обещание, не дал возможности большинству забаллотировать соответствующее постановление Съезда.

Миф о спонтанном порыве депутата Казанника, самостоятельно решившего "пожертвовать" собой ради "всенародно любимого" Ельцина, без всяких дополнительных разъяснений и уточнений вписан теперь в официальную политическую биографию Б. Н., а правда, как это часто бывает, хоть и не сокрыта вовсе, но зафиксирована всего лишь в одной книжке и практически никому не известна.

Так МДГ и Горбачев вместе помогли Ельцину утвердиться в советской политике и не потерять лицо, к чему Б. Н. всегда был очень чувствителен. А случись последнее - он, скорее всего, вновь впал бы в глубокую депрессию.

Горбачев пошел даже еще дальше - специально для Ельцина в Верховном Совете был создан Комитет по вопросам строительства и архитектуры, председателем которого "оппозиционер" и был избран (опять же не без контактов Горбачева с МДГ, как свидетельствует Гавриил Попов).

Ельцин не был бы Ельциным, если бы он, ничем не блеснувший на Съезде, померкший на фоне других депутатов из МДГ и сохранивший лицо только с помощью Горбачева, не отплатил ему неблагодарностью. Уже 20 июня в интервью итальянской газете "Коррьере делла сера" он заявил: "Избрание меня председателем Комитета по строительству и архитектуре - попытка отстра-

стр. 110

нить меня от политики. Конечно, это затрудняет мне продолжение борьбы, но не мешает ей".

***

Первый Съезд народных делегатов СССР стал детонатором всех последующих важнейших процессов, к сожалению, в основном негативных, приведших в конечном итоге к распаду Советского Союза. Он же положил начало и некоторым важным позитивным тенденциям, которые, однако, были гораздо слабее и проявлялись через поступки людей, которые могут быть квалифицированы, я бы сказал, как слабоумные.

Я уже писал, что заседания Съезда, передаваемые в прямой телетрансляции на всю страну, продемонстрировали невиданный до того даже в самых смелых изданиях уровень гласности - фактически это была уже свобода слова, лишь не развернувшаяся еще в полную меру. Все участники Съезда были прикрыты депутатской неприкосновенностью - это, да еще более чем четыре года гласности, сделали смелыми многих. Другим развязала языки возможность прославиться, поразить всю страну и тем самым, возможно, войти в большую политику.

Я подчеркиваю именно эти моменты по одной причине. Важно понять, как повлиял первый Съезд народных депутатов на поведение людей вообще и политиков в частности.

Мало кто из нас, советских людей, понимал тогда, что произошло. О себе могу сказать определенно: я не понимал, да и не хотел в эйфории демократизации понимать теперь очевидное.

А случилось то, что, перефразируя известное выражение, можно сформулировать так: если власти нет, то все позволено. Как благое, так и вообще все, вплоть до омерзительного.

Ход заседаний первого Съезда народных депутатов СССР показал всем жителям страны, что власти в ней нет (или почти нет), что любой никому и ничем не известный человек может что угодно говорить о власти и самой власти. А она либо ничего не может возразить, если он прав, либо боится возразить, если он не прав, либо все равно врет, если даже ей есть что возразить. И конечно, десятилетия вынужденного пресмыкания людей перед властью привели к тому, что, когда власть разрешила говорить с собой открыто, ей начали хамить.

Более того, ее начали разрушать. Одни специально. Другие по недомыслию. Третьи - просто потому, что не знали других возможностей выразить свой протест по поводу своего незавидного жития и раздражение перестройкой, все никак ни к чему хорошему для них лично не приводящей.

Я не говорю о конкретных экономических и - что чрезвычайно важно - национальных, межнациональных и политических проблемах, решение которых некоторые искали через безответственное поведение и сознательное добивание власти.

Каждый из нас нашел свое место в этом процессе. Одни - место пассивных наблюдателей. Другие - яростных противников, но дававших рецепты лишь по старым формулам. Третьи - активистов разрушения.

И каждый стремился еще и к своим собственным, эгоистическим целям.

Ельцину, как и другим, предстояло после Съезда определить свое место в борьбе с властью и те цели, которых он лично рассчитывал достичь в ходе или в результате этой борьбы.

Ельцин еще не знал точно, чего он хочет. Вернее, он уже знал, что он хочет саму эту власть, хочет быть первым, главным. Но не знал, как конкретно он сможет получить эту власть, какой путь вернее, гарантированно ведет к цели.

Но тогда Ельцин еще чувствовал страну точнее - он ощущал разбуженный перестройкой порыв людей. 29 июня 1989 года в интервью венгерскому телевидению Б. Н. сказал: "По моему мнению, терпения может хватить на один или два года. Это максимум. И тогда народ возьмет судьбу в свои руки. Так называемая революция по инициативе сверху перерастет в спонтанную революцию снизу. Это точно..."

Сам ли он дошел до этого прогноза или почерпнул его из общения с интеллектуалами из Межрегиональной депутатской группы, с которыми его сблизил Съезд народных депутатов, не так важно. Ельцин всегда был восприимчив к чужим идеям, но только в том случае, если они совпадали с тем, что отвечало его интересам или его желаниям.

Представлял ли он, что такое "революция снизу"? Трудно сказать. У всех советских людей было романтическое отношение к революциям - как к празднику народных масс. Празднику с коллизиями, возможно, даже с насилием, но обязательно со счастливым концом.

По-моему, Ельцин так понимал революцию. А потому в его прогнозе чувствуется не тревога, не ужас, а скорее торжество.

А потом: у революции всегда есть вождь, тот самый главный, который, когда революция заканчивается, получает всю власть. И тогда цель достигнута.

Не утверждаю, но предполагаю, что думал Ельцин именно так.

Но есть еще партия и скоро должен состояться ее следующий съезд - а что, если обыграть Горбачева там и стать генсеком? Но это опять прямая и открытая борьба лично с Горбачевым. А этого Ельцин все еще опасался. А что если выборы народных депутатов, но уже не СССР, а РСФСР? Они тоже не за горами. Не будет же Горбачев претендовать на место председателя Верховного Совета России. А кто тогда может составить конкуренцию ему, Ельцину?

Думал ли обо всем этом Б. Н.? Прокручивал ли он эти и другие возможные варианты в своей голове? Этого не может сказать никто, кроме самого Ельцина. Да и он сам вряд ли уже способен объективно восстановить тогдашний ход своих мыслей и позывы своих инстинктов.

Но что-то подобное должно было крутиться в его сознании, которым все больше и больше управляла искусно подогреваемая его окружением жажда власти.

Одно можно сказать с уверенностью: то, что все или почти все позволено, он понял. И стал действовать и жить сообразно этому.

Конец рукописи

1998 - 1999 гг.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Комментарии: