зучение истории русин относительно молодо, началось только в середине XVIII в. Историографические же работы начали появляться только с конца XIX в. [1] Философские идеи просветителей, развитые в эпоху романтизма, стали основой национального возрождения безгосударственных народов Центральной Европы. Поскольку русины в прошлом не только не имели своего государственного образования, но и их территория не составляла отдельную административную единицу в государствах, в которые она входила, то единственной структурной единицей оставалась церковь и церковная организация. Соответственно и первые исторические работы касались прежде всего истории церкви. Появление их вызвано противостоянием между Мукачевской греко-католической епархией и римско-католическим Эгерским епископом, претендовавшим на патронат или юрисдикцию над Мукачевской епархией.

Первыми из таких работ стали книга с изложением истории Мукачевской епархии известного просветителя при дворе императрицы Марии-Терезии в Вене словака А. Коллара [2] и труд подкарпатского историка, "Геродота" подкарпаторусинской историографии И. Базиловича [3], содержащий аргументацию аутентичности так называемой Грамоты Корятовича об основании Мукачевского монастыря. Эти историки сформулировали пять основных тезисов, ставших основой романтической концепции истории русин, а именно: 1) русины жили в Дунайском бассейне еще в I в. н.э.; 2) русины были христианизованы до прихода Кирилла и Мефодия; 3) Мукачевская епархия была основана в VI в.; 4) независимое "руськое княжество" (Marchia Ruthenorum) существовало уже в начале IX в.; 5) приток "руських" колонистов продолжался в Угорскую Русь и позже, среди них были и крестьяне из Подолии, пришедшие сюда с князем Федором Кориатовичем (Корятовичем). На основании указанных тезисов делался общий вывод, что русины жили в Дунайском бассейне до прихода сюда мадьяр (896 г.) и, более того, имели уже свою Мукачевскую епархию. В XVIII в. эти идеи развивали в своих неопубликованных работах Даниил Бабила ("Historia Diocesana"), и Иоанн Пастелий ("Historia Diocesis Muncatsiensis", "De origine Ruthenorum").

Русины не имели своего летописания (таковым нельзя считать так называемые покрайние записи, или глоссы, сельских священников на полях книг умерших), но историки охотно использовали сообщения из венгерской хроники "Gesta Hungarorum" анонимного автора (Анонима) XII в., сообщения немецкого хрониста "Фульдских анналов" (IX в.), русского летописца "Повести временных лет". Упоминание Анонимом легендарного русинского князя Лаборца, побежденного уграми, давало

Поп Иван Иванович - д-р ист. наук, Чешская республика.

стр. 57

возможность доказать не только автохтонность русинов в Центральной Европе, но и наличие у них княжества, т.е. традиции государственности, и поэтому сюжет о князе Лаборце стал чуть ли не обязательным в работах всех русинских историков эпохи романтизма [4] и деятелей русинского национального возрождения [5]. В этом же духе писали о ранней истории русин и венгерские историки конца XVIII - середины XIX в. [6].

Следует отметить, что в XX в. археологи подтвердили выводы о наличии славянских поселений на северных и южных склонах Карпат, в предгорье и в целом в Верхнем Потисье уже в середине I тыс. н.э. Некоторые из них считают, что славяне в Верхнем Потисье были прямыми наследниками земледельческой культуры кельтов как носители пшеворской и пряшевской культур и культуры карпатских курганов [7].

Романтической концепции ранней истории русин придерживались также русские историки славянофильского и неославянского направлений [8]. Все они не только приняли вышеуказанные пять тезисов русинской романтической интерпретации истории, но и значительно их расширили. Они считали подкарпатских русин частью единого русского восточноевропейского массива. Более того, некоторые (Н. Н. Надеждин, И. П. Филевич) считали Карпаты прародиной славян, центром древнерусской цивилизации.

К славянофильскому направлению интепретации истории русин принадлежали также галицкие и буковинские русофилы [9]. Концепцию автохтонности русин, наличия их поселений в Карпатском ареале до прихода мадьяр развивали в 60-х годах XIX в. австрийский ученый Г. И. Бидерман, написавший первую европейского уровня научную историю русин [10], а также венгерский краевед, археолог Т. Легоцкий [11].

В конце XIX - начале XX в. европейская историческая наука переходит на позиции позитивизма, меняются акценты и во взглядах ученых на историю подкарпатских русин. Новая методологическая школа начинает систематическое выявление, публикацию и критический анализ документов, известных хроник. Русская позитивистская историография развивала тезис, выдвинутый еще в 40-х годах XIX в. русским ученым А. А. Куником о религиозном, а не этническом содержании терминов "Русь", "руський" и об одновременном с мадьярами или более позднем появлении русин в Дунайском бассейне.

Такой взгляд сначала поддержал лингвист А. И. Соболевский [12], детально же его разработал в своих фундаментальных трудах по истории Угорской Руси петербургский историк А. Л. Петров [13]. Известные пять тезисов, на которых базировалась русинская историография, А. Л. Петров назвал чистой мифологией. Осуществляя на практике идеи позитивистской школы, русский ученый выявил, детально изучил и опубликовал документы по истории Угорской Руси. В своих аналитических трудах он назвал сообщение хроники Анонима легендой. Русины, по мнению Петрова, в силу географических условий не могли появиться в Дунайской котловине раньше XII в., соответственно никакого их государственного образования типа Marchia Ruthenorum не было, как и князя Лаборца.

Не были русины, по мнению А. Л. Петрова, связаны и с Великой Моравией и миссией Кирилла и Мефодия. Он развенчал также мифы о "русинском магнате" Петре Петуне и князе Федоре Кориатовиче (Корятовиче). Как установил А. Л. Петров, "национальный герой", каким Петуня представляла и представляет русинская романтическая, марксистская и украинская историографии, вовсе не был ни "защитником православия", ибо в этом в начале XIV в. не было необходимости, ни русинским воеводой. Он идентифицировал его с венгерским магнатом-католиком, королевским жупаном Петером Пете (Peto Peter), участником фронды феодалов против короля Карла Роберта из династии Анжу.

На основании палеографического анализа "фундационной грамоты", данной будто бы подольским князем Кориатовичем Мукачевскому монастырю в 1360 г.,

стр. 58

А. Л. Петров объявил ее фальшивкой, хотя и очень ранней. Поселение в Угорской Руси 40 тыс. подольских крестьян, приведенных будто бы князем Кориатовичем, изгнанным из Подолии великим князем литовским Витовтом, считал чистым вымыслом, легендой. Ибо победитель, князь Витовт, не мог позволить, чтобы побежденный обесценил тем самым его победу. Да и переход такой массы крестьян не мог пройти незамеченным для хронистов конца XIV в. и остаться только в народных преданиях. По мнению русского историка- позитивиста творцом русинской истории были не мифические вожди и князья, а сам "карпаторусский народ" [14]. Критическая интерпретация русинской истории А. Л. Петровым не была принята ни русинской, ни украинской, ни русской неоромантической историографией начала XX в. по причине их сильной политизации.

По моему мнению, А. Л. Петров ошибся только в отрицании наличия славян в Дунайском бассейне до XII в., как и их христианизации византийской миссией. Он считал, что славяне в регион могли прийти только с востока, ибо были русскими, а восточные перевалы в Карпатах слишком трудны для массового перехода. Современный археологический материал свидетельствует об ином, а именно, о проникновении славян в Верхнее Потисье уже в первой половине I тыс. н.э. с востока, севера, запада и юга.

Позитивисткой интерпретации русинской истории придерживались также младшие современники А. Л. Петрова, русский историк Е. Перфецкий, эмигрировавший в Чехословакию после революции и гражданской войны в России и работавший в университете в Братиславе [15] и украинский историк Д. И. Багалей [16].

Венгерские историки использовали выводы и подход позитивистской школы для аргументации недостоверности сообщений хроники Анонима о карпатских славянах и их вождях. С этого времени в венгерской историографии надолго утвердился тезис о цивилизаторской роли мадьяр в Дунайском бассейне, где они не нашли никакого государственного образования, а русин венгерские короли пригласили сюда намного позже как "гостей", колонистов [17]. Эти же тезисы восприняли и популяризировали их в конце XIX - начале XX в. мадьяризованные русины [18].

Такие взгляды пытались развенчать украинские ученые В. Гнатюк [19], М. Грушевский [20], русинские историки конца XIX - начала XX в., которые упорно отстаивали указанные пять постулатов ранней истории русин [21].

После Первой мировой войны русины в целом и Подкарпатская Русь как часть Чехословакии вышли из политического небытия, что вызвало значительный интерес к краю и его народу у исследователей и публицистов европейских стран, в частности во Франции [22], Италии [23], Великобритании [24], Германии [25] и Швейцарии [26]. В то же время в Чехословакии появилось значительное количество русских и украинских эмигрантов, в том числе и ученых из Петрограда, Москвы, Киева, Львова, Черновиц. Большинство из них обновляли старые, разбитые к этому времени позитивистской школой, тезисы ранней истории русин и создали неоромантическое направление в историографии Подкарпатской Руси. Разница между русскими и украинскими авторами была только в том, что первые считали русин самой западной ветвью "общерусского народа" [27], а вторые - самой западной веткой украинского народа [28]. Украинские историки всячески гиперболизировали государственное развитие русин в раннем средневековье, "находили" даже княжескую линию от Лаборца (IX в.) до Кориатовича (XIV - XV вв.) (В. Пачовский), широкие связи Подкарпатской Руси с Галицией, не брезговали даже прямой подтасовкой фактов, выдавая контакты А. Духновича, А. Добрянского с галицкими русофилами за их ориентацию на "украинское единство", игнорировали антиукраинские настроения подкарпатских русинских будителей, как и подкарпатской русинской интеллигенции XIX -начала XX в.

В 1920-х годах украинские авторы еще мирились с терминами "русин", "руський", но уже в 1930-х решительно их отбросили, считая архаичными, идентичными определениям "украинец", "украинский". Но была одна проблема, где выступали вместе

стр. 59

как русские, так и украинские эмигрантские авторы. Они отрицали не только существование самобытного русинского народа, нации, но даже теоретическую возможность ее возникновения.

Большой интерес к восточной провинции Чехословакии проявили чешские ученые: историки К. Крофта, написавший сравнительный исторический очерк трех славянских народов республики, чехов, словаков и подкарпатских русин [29], Ф. Габриэл, автор серии исследований по истории Ужгородской доминии [30], географ И. Крал, под редакцией которого в 1920-х годах вышли географическая библиография Подкарпатской Руси, имевшая в то время значение общей библиографии края, ряд монографических работ по истории и социоантропологии края [31]. Чешские ученые издали также антологии по проблемам Подкарпатской Руси [32]. В 1920-х годах видные чешские исследователи, такие как Л. Нидерле [33], В. Халоупецки [34] склонялись к мысли об автохтонности славянского населения Подкарпатской Руси, его появление в крае относили к середине I тыс. н.э. Исходя из языковых данных, признавали его родство с восточнославянским массивом и конкретно с украинцами Галиции, Подолии и Поднепровья. Только во второй половине 1930-х годов некоторые из них [35] пришли к мысли о развитии самостоятельной этнической общности, русинского народа.

Непримиримую позицию занимала в межвоенный период венгерская историография, а именно историки так называемой школы "духовной истории" (szellemtorteneti iskola) Б. Гоман и Д. Секфю. Теория имела четко выраженный националистический характер и возникла как реакция на потерю Венгрией после Первой мировой войны двух третей земель Святостефанской короны. Например, Б. Гоман и Д. Секфю считали единственным государствообразующим народом в Дунайском бассейне мадьяр. Славянские народы, в том числе и русины, по их мнению, впервые заявляют о себе в этом регионе в XIII - XIV вв., а на политическую арену вступают только в XIX в. благодаря Габсбургам, которые использовали их в качестве противодействия политическим устремлениям венгров [36].

В конце XIX в. появился первый обобщающий очерк истории культуры русин, дополненный антологией литературных текстов, русинского ученого Е. Сабова [37], рассматривавший русинскую литературу как отдельное целое, независимое как от литературной жизни России, так и Украины. Русский ученый Е. Недзельский [38], как и галицкий русофил Ю. Яворский [39] считали подкарпатскую русинскую литературу отдельным разделом "общерусской" литературы. Е. Недзельский написал также монографическую работу (опубликованную под псевдонимом А. Изворинъ [40]) по истории изобразительного искусства Подкарпатской Руси, а также по истории театра [41].

Среди украинских литературоведов первым проявил интерес к литературе Подкарпатской Руси, в частности XVII - XVIII вв. писатель и литературовед И. Франко [42]. Общую обзорную историю Подкарпатской литературы написал галицкий украинский эмигрант, писатель, литературовед и педагог В. Бирчак [43], рассматривая ее, за исключением произведений некоторых русофилов, как составную часть украинской литературы. Он считал, что даже у А. Духовнича ценность представляют только работы, написанные на близком к народному, разговорному, языке.

Чешские литературоведы А. Гартл [44] и Ф. Тихи [45], анализируя историю подкарпатской литературы и современное ее состояние, признавали право на существование всех ее направлений, русского, украинского и русинского. В то же время считали ее составной частью украинской культуры.

Значительный интерес у историков и публицистов вызвал краткий период существования автономной Подкарпатской Руси ("Карпатской Украины") в послемюнхенской Чехословакии (11.X.1938 - 15.III. 1939). Первые работы по истории края этого периода имели мемуарный или публицистический характер [46]. Апологетический характер имеют воспоминания и публицистические работы политических деятелей "Карпатской Украины", в частности С. Росохи [47], Ю. Ревая [48] и

стр. 60

A. Штефана [49]. Для придания значимости в среде эмигрантов из Восточной и Центральной Европы в США они распространяли миф о "Карпатской Украине" как государстве, которое они строили. Этот миф в деталях разработали позже П. Стерчо [50] и В. Шандор [51]. Работы этих авторов представляют собой смесь непрофессиональной исторической компиляции, воспоминаний маргинальных участников событий и национально предвзятой публицистики.

"Карпатской Украине" значительное внимание уделяли историки 60 - 70-х годов XX в.: украинский Ю. Сливка [52], чешский - Ф. Лукеш [53], словацкие - Ш. Фано [54], Л. Сушко [55], немецкий - Й. К. Хоэнш [56], польские - М. Кожминьский [57], М. Згурняк [58] и Э. Прус [59]. В отличие от эмигрантских авторов, указанные ученые рассматривают "Карпатскую Украину" как орудие Германии в расчленении Чехословакии.

После Второй мировой войны в Центральной и Восточной Европе доминирующей становится марксистская интерпретация истории карпатских русин. Ее распространению и утверждению способствует и институциональная обеспеченность, а именно, открытие в Ужгороде университета с историческим факультетом, педагогического, а вскоре философского факультета Прешовского университета им. П. Й. Шафарика (Словакия) с кафедрами русистики, украинистики. Но именно в этот период, с 1945 до перестройки М. Горбачева история русин и Подкарпатской Руси подвергается систематической фальсификации и мистификации, практически перестает быть предметом объективного научного исследования. Их "анализ", как правило, начинался с конечного результата, "воссоединения Закарпатья с матерью-Украиной", к тому же "советской". К этому тезису подтасовывались "факты" и события истории "закарпатских украинцев" [60]. Иной взгляд на эти же события дают в своих работах американские историки подкарпатского происхождения, придерживающиеся украинофильской ориентации: участник событий В. Маркусь [61] и В. Шандор [62]. Квалифицируя присоединение Подкарпатской Руси к СССР как следствие экспансионизма сталинской империи, они в то же время макиавеллистски его расхваливают как "завершение объединения всех украинских земель в одном государстве - УССР".

Падение коммунистических режимов в Центральной и Восточной Европе, свыше 40 лет табуизировавших проблему Подкарпатской Руси, позволило чешским, русским и русинским историкам вернуться к раскрытию истинной картины ее "воссоединения" с советской Украиной. Обстоятельно рассмотрели эту проблему в своих монографических работах чешские историки К. Каштан и Т. Брод [63]. Оба чешских историка считают потерю Чехословакией ее восточной провинции Подкарпатской Руси осенью 1944 г. следствием экспансионизма СССР. В то же время сам процесс аннексии Подкарпатской Руси они интепретируют по разному. Т. Брод видит в ней, с одной стороны, осуществление старых планов русских стратегов захвата важного плацдарма в Центральной Европе, за Карпатами. С другой стороны - передачу Подкарпатской Руси Советскому Союзу считает "первым взносом", платой президента Э. Бенеша за поддержку Сталиным в период Второй мировой войны принципа восстановления Чехословакии в домюнхенских границах и депортации с территории республики немецкого населения.

К. Каплан считает, что аннексию Подкарпатской Руси Советским Союзом в 1944 г. ускорили "украинские националистические силы", оказывавшие давление на Сталина! Подобная интерпретация проблемы встречается в высказываниях Э. Бенеша 1944 - 1945 гг., шокированного действиями советских властей в восточной провинции Чехословакии и внезапным, для него, изменением политики правительства СССР [64]. У Э. Бенеша, часто создававшего иллюзорные комбинации в тупиковых для него ситуациях, такое "объяснение" имеет какую-то логику. У К. Каплана, специалиста по проблеме функционирования коммунистической системы и принятия в ней принципиальных решений, такая интерпретация причин аннексии Подкарпатской Руси вызывает удивление. В системе, созданной Сталиным, инициатором ан-

стр. 61

нексии части территории соседнего государства, к тому же союзника по антигитлеровской коалиции, мог быть только сам Сталин.

И уж совсем странно, когда "украинское давление" на Сталина в вопросе "воссоединения Закарпатской Украины с Советской Украиной" допускает в своей обстоятельной статье, хоть и очень осторожно, российский историк В. В. Марьина [65]. В целом же она считает "движение за воссоединение" в Подкарпатской Руси 1944 - 1945 гг. хорошо отработанным советскими службами спектаклем.

Другой российский историк - М. Россовская [66] и русинский историк И. Поп [67] в своих работах раскрывают двойственность политики президента Э. Бенеша в эмиграции в вопросе о будущем Подкарпатской Руси. С одной стороны, его готовность передать восточную провинцию республики СССР как плату за поддержку Сталиным чехословацкой эмиграции на международной арене. С другой - попытку удержать Подкарпатскую Русь в составе Чехословакии по крайней мере до момента урегулирования проблемы послевоенных границ Чехословакии с Германией, Польшей и Венгрией в смысле соблюдения принципа континуитета домюнхенских границ республики. И. Поп [68] раскрывает также закулисную сторону подготовки и осуществления аннексии Подкарпатской Руси Советским Союзом.

Полностью подтвердили экспансионистский характер политики СССР в вопросе судеб Подкарпатской Руси новые публикации документов из российских архивов. Советско-украинский миф о "спонтанном движении за воссоединение" в Подкарпатской Руси осенью 1944 г. окончательно опровергают "рекомендации" московской "Комиссии по проблемам мирных переговоров и послевоенного устройства", принятые в начале сентября 1943 г. и 9 марта 1944 г. об "уступке Чехословакии Подкарпатской Украины" Советскому Союзу [69].

Модифицированный марксистский вариант изложения этих событий дает в своей работе М. П. Макара [70]. Признавая, что "воссоединение" было результатом экспансии СССР, а "движением за воссоединение" управляли агенты НКВД, присланные из Москвы, он в то же время продолжает восхвалять "руководящую роль коммунистов Закарпатья", "революционную прогрессивность изменений", реанимирует давно дискредитированный и отброшенный исторической наукой в посткоммунистических странах термин "народно-демократическая власть", "народно-демократический этап революции" и т.д.

После Второй мировой войны власти СССР занялись ускоренной "выработкой" политически приемлемой для них истории Подкарпатской Руси. Прежде всего необходимо было "исторически обосновать" факт вхождения Подкарпатской Руси в состав Киевской Руси в период раннего средневековья, что сделал в своей статье М. Лелекач [71]. Несмотря на "политический заказ" другой ученый И. Г. Коломиец [72], при всем марксистском схематизме, прямолинейности экономической детерминированности жизни русинского общества, как добросовестный фактолог не нашел тех "тесных связей Закарпатья с Украиной" на протяжении тысячелетней истории края, которые от него ожидали. В результате эта первая большая марксистская история Подкарпатской Руси признания не получила. К тому же изданная в Томске и словацком Прешове, в крае была мало известна даже специалистам.

Сухая схема экономической детермированности была дополнена социально- романтическим ударением на "революционной, национально-освободительной борьбе". Ужгородские, львовские, киевские историки-марксисты даже не задумывались над глубиной содержания таких понятий как "революция", "революционный", "нация", "национальный". В их изложении подкарпатский крестьянин чуть ли не с X в. "национально-освободительно" и "революционно" "боролся", при этом лицом всегда был повернут на восток. В конце XIX - начале XX в. эта "борьба" становилась напряженнее, особенно "под влиянием Великой Октябрьской революции" и завершилась в 1945 г. "воссоединением с матерью - советской Украиной". По этому сценарию писали все марксистские историки [73].

стр. 62

Историки советской Украины применяли марксистскую теорию экономического детерминизма и к более раннему периоду, сосредоточивали свое внимание на тематике "втягивания Закарпатья в капиталистические отношения" и сопровождавшее его "классовое расслоение". И хотя эти процессы в истории русин и Подкарпатской Руси чаще всего нужно было "искать с помощью микроскопа", тем не менее были написаны объемистые фактологические труды [74].

В марксистской историографии обновлены были романтические постулаты начала истории русин ("закарпатских украинцев"). Вся история Подкарпатской Руси до 1944 г. квалифицировалась как история колониального придатка Венгрии, Австрии, Австро-Венгрии, Чехословакии. Ее действующими лицами были "опрышки", добрые разбойники, а по существу асоциальные элементы, и "революционные массы". Только в конце 1950-х - начале 1960-х годов, в период "оттепели" Хрущева позволено было вспомнить имя А. Духновича, но только ученым нерусинского происхождения [75], или иностранцам [76]. М. Ричалка и О Рудловчак подготовили научное издание творческого наследия А. В. Духновича [77].

Важное место в историографии Подкарпатской Руси занимает история церкви. Серьезные научные труды по истории русинской церкви появились в начале XX в., в том числе общие работы А. Годинки [78], монографические труды Ш. Чипле [79], Е. Перфецкого [80], А. Л. Петрова [81] и В. Гаджеги [82]. Эта традиция научной разработки истории церкви была прервана в 1945 г. после установления советского режима в Подкарпатской Руси. Для марксистской историографии характерно было крайне отрицательное отношение к церкви. Особенно четко это проявилось в отношении греко-католической (униатской) церкви, которая считалась орудием Ватикана и иезуитов в православной среде. Иерархи и священнослужители этой церкви согласно марксистскому постулату тесно сотрудничали с властями в эксплуатации русинского народа. Эти тезисы последовательно доказывал в своих работах М. И. Болдижар [83].

Греко-католические священники и церковные деятели в эмиграции впадали в другую крайность, видели только положительную сторону в феномене греко- католицизма. Наиболее выразительно такие взгляды изложены в работах В. Бойсака [84], А. Пекаря [85], Ю. Кубини [86] и И. Сливки [87], а также в работах М. Лацка [88] и А. Барана [89]. История церкви Подкарпатской Руси стала предметом серьезных исследований в посткоммунистический период. В значительной мере это было связано с празднованием 350-летия Ужгородской Унии. Этой дате были посвящены научные конференции, по материалам которых были изданы два сборника [90]. Вышла также монография Ю. Коссея [91]. История Мукачевской и Пряшевской греко-католических епархий детально задокументирована в работах священников С. Бендаса, М. Федора и П. Штурака [92].

Исследований по истории православной церкви в Подкарпатской Руси сравнительно мало. До последнего времени единственным относительно детально изученным сюжетом была политика правительства венгерской части Австро-Венгрии к православию в связи с судебным процессом о "государственной измене" над православными русинскими крестьянами в Мараморош-Сигете (1913 - 1914). Сам процесс описан в очерках современника, известного русинского деятеля К. М. Бескида [93], работах историков М. Грабеца и Р. Голеца [94]. С начала 1990-х годов ученые начинают исследовать историю православия в более широком аспекте, в частности проблемы его организационного укрепления в межвоенный период [95], взаимоотношения с венгерскими властями в период Второй мировой войны [96]. Появилась и первая обобщающая работа по истории православной церкви Подкарпатской Руси [97].

Первые обобщающие работы советской марксистской историографии по истории Подкарпатской Руси появились в конце 60-х - начале 70-х годов XX в. [98]. Они должны были показать как достижения марксистской исторической науки в "Закарпатской области Советской Украины", так и "достижения социализма", но демонстрировали марксистский фундаментализм и непрофессионализм в изложении и ана-

стр. 63

лизе исторического процесса, абсолютную выхолощенность реальных событий истории.

В результате в Подкарпатской Руси ("Закарпатье") после Второй мировой войны выросли два поколения, не знавшие, ни собственной истории, ни тем более ее смысла. За 45 лет исторический факультет Ужгородского университета так и не смог создать школу профессиональных историков. Профессора его, как и выпускники, были в лучшем случае механическими иллюстраторами марксистских схем. Исключение составили лишь археологи (Балагури Э. А., Котигорошко В. Г., Пеняк С. И., Попович И. И., Потушняк Ф. М., Потушняк М. Ф. и др.). Таким образом профессионально исследовалась на протяжении полувека практически только древнейшая история края. В этом плане интересные результаты были достигнуты и другими украинскими археологами, В. И. Гладилиным [99], систематически исследовавшим древнейшие палеолитические поселения в Центральной Европе: "Королево", "Рокосово" и другие, М. Ю. Смишко, В. И. Бидзиля [100]. Им в значительной степени удалось отстоять свое автономное от тоталитарной пропагандистской машины и цензуры развитие [101].

В несколько иных условиях находились словацкие историки, исследовавшие историю русин в целом и Восточной Словакии в частности. Их профессиональная подготовка была выше, да и цензура не видела особой опасности для чехословацкой коммунистической системы в именах А. Духновича, А. Добрянского, А. Павловича и других русинских деятелей XIX в. Поэтому можно уверенно констатировать, что в этот период центрами исследования истории подкарпатских русин были не Ужгород, Львов или Киев, а Братислава, Прешов и Свидник. Уже во второй половине 50-х - начале 60-х годов XX в., после первого кризиса коммунистических режимов в странах Центральной Европы, наступило оживление в исторической науке и литературоведении. В трудах ученых Словакии, посвященных русинской тематике, при всей их марксистской фразеологии, видно живое русинское общество с его проблемами, лидерами, их программами, реальными политическими и социальными процессами [102].

О. Ставровский попытался продолжить разработку результатов, достигнутых в свое время позитивистской школой в трактовке раннесредневековой истории Верхнего Потисья вообще и Подкарпатской Руси и Пряшевщины в частности. Он подтвердил заселение славянами Карпатского ареала до X в., одновременно аргументировано отрицал возможность вхождения Подкарпатской Руси в состав Киевской Руси. На основании тщательного изучения сообщения хроник и документов того времени он пришел к выводу, что территория Восточных Карпат и их западного предгорья, населенная русинами, в период раннего средневековья была какой-то "terra indagines" между Киевской Русью, Польским и Венгерским королевствами. Киевские князья к территории за Карпатами интереса не проявляли. Включение территории Подкарпатской Руси в состав Венгерского королевства произошло сравнительно поздно, в XII - XIII вв., завершено было только в начале XIV в.

Л. Гараксим подверг тщательному анализу сущность русинского национального движения в середине XIX в, как и национального возрождения русин, констатировал кратковременность и ограниченность последнего. Эту же тему он разрабатывал и позже [103]. Научная аргументация Л. Гараксима резко контрастировала с ортодоксальной марксистской трактовкой этой темы советским историком И. Н. Мельниковой [104]. Сравнительным методом проанализировал ситуацию в русинском обществе (при употреблении как дань времени и ситуации понятия "закарпатские украинцы") в революции 1848 - 1849 гг. другой словацкий историк М. Данилак [105]. Выдающимся достижением русинистики этого периода было издание в Словакии (Прешов) "Наукового збiрнику Украiнського музею в Свиднику", 21 том которого был издан с 1965 до 1998 г. Наряду с важными исследованиями в области истории, языкознания, литературоведения и этнографии, в этом сборнике было опубликовано несколько ранее неизвестных или малоизвестных памятников русинской истории и культуры, в частности поэзия философа В. Довговича, грамматика А. Коцака,

стр. 64

дневники А. Духновича и шеститомный труд (на латинском языке параллельно с украинским переводом) "Historia Carpato-Ruthenorum. Sacra et civilis" ( "Iсторiя карпатських русинiв") Михаила Лучкая.

Историю карпатских русин второй половины XIX - начала XX в. исследовали также ученые других стран. В Венгрии анализировал социально-экономические отношения в крае в XIX в. И. Перени [106], его бывшая студентка М. Маер сконцентрировала внимание на исследовании деятельности русинских будителей с одной стороны, и мадьяризованных русин (мадьяронов), пытавшихся мадьяризовать греко-католическую церковь и русинов в целом - с другой [107]. В Германии фундированную монографию о русинском национальном движении во второй половине XIX в. издал историк подкарпатского происхождения И. Жегуц [108]. Самая крупная работа по истории Подкарпатской Руси XIX - первой половины XX в. написана была американским историком П. Р. Магочи. Выход этой работы способствовал знакомству с русинской проблематикой широких кругов общественности Северной Америки, инициировал изучение этой проблемы в разных ее аспектах несколькими молодыми учеными [109]. Его перу принадлежит и очерк по истории русин Пряшевщины [110].

Важным центром русинистики с 1980-х годов стала кафедра украинской и русинской филологии Высшей педагогической школы им. Дьердя Бешеней в Ниредьгазе (Венгрия). За весьма краткий период кафедра под руководством профессора И. Удвари выполнила работу, к которой даже не приступал исторический факультет Ужгородского университета, а именно, публикацию и анализ аутентичных документов по истории русин вообще и Подкарпатской Руси XVIII - XIX вв. в частности. По этой проблематимке И. Удвари написал несколько монографических работ [111], издал перепись русинского населения Мукачевской епархии 1806 г. [112], подготовил и опубликовал работы по истории, языку и этнографии А. Годинки, остававшиеся в рукописях [113], а также сборник статей о научной деятельности этого видного венгерского ученого русинского происхождения [114].

Как видно из вышесказанного, в разных странах вышли фундированные работы по истории русин. На Украине же историки в своем большинстве остаются в состоянии закомплексованности марксистскими идеями, поэтому не могут понять иную, кроме марксистской, методологию и не в могут воспринять концепции ученых других стран. Свидетельством этого является двухтомная история края с древнейших времен до 1945 г., вышедшая под редакцией И. Гранчака [115]. Историческая наука на Украине сильно отмечена беллетризацией и национальным неоромантизмом. Примером таких "исследований" являются многочисленные работы по истории "Карпатской Украины" ужгородского историка М. Вегеша [116], представляющие собой смесь исторической компиляции с провинциальной национально- романтической публицистикой. На порядок выше в стремлении отбросить марксистские стереотипы работы Р. Официнского [117], а также статьи его младших коллег, опубликованные в издававшемся им сборнике "Молодь- Украхт" (Т. 1 - 10, 1994 - 1996).

В Ужгороде появились также историографические работы украинских ученых, но профессиональный уровень имеют только работы О. Мазурка [118]. Более характерными являются работы Д. Данилюка, в которых он демонстрирует понимание историографии только как суммы биобиблиографических данных об отдельных историках и исторических деятелях. К тому же в них отсутствует научная объективность, ибо написаны они с позиций украинского национального неоромантизма [119]. Украинские авторы не признают национальной самобытности русин, а поэтому не вносят ничего нового в понимание сути их истории. Резко контрастируют с подобными "трудами" историографические работы американского историка П. Р. Магочи, его обстоятельный очерк [120], вступительные статьи к его "национальной библиографии" русин в мире [121].

Попытки некоторых историков вести научную дискуссию [122] оставляют глухими украинских национальных неоромантиков. В то же время антирусинские памфлеты киевского литературоведа О. Мишанича, словацкого прешовского историка

стр. 65

И. Ваната, писателя Ю. Бачи, американского историка В. Маркуся приобретают крайне агрессивную форму [123].

Количественное расширение исторической русинистики бесспорно содействует повышению ее качественного уровня. В результате проблемы истории малого народа, подкаратских русин, стали составной частью мировой исторической науки.

Постоянный адрес данной публикации: