Христианская фантастика современной России

Александр Солженицын так писал о Калязинской колокольне, возвышающейся над волнами Угличского водохранилища, словно печальный памятник ушедшей Руси: "И для них (калязинцев. - Д. В.) <...> и для всех, кто однажды увидел это диво: ведь стоит колокольня! Как наша надежда. Как наша молитва: нет, всю Русь до конца не попустит Господь утопить". Я был там и видел: по велению местных властей подсыпан маленький островок, чтобы колокольня не рухнула. Вот так и все тщания писателей-христиан - вроде горстей песка: не упала бы колокольня с крестом на вершине!

Возрождение христианских традиций в нашей литературе после 1991 года шло долго, трудно и по сию пору не вполне завершилось. Как ни парадоксально, в фантастике этот процесс быстрее набрал скорость, нежели в основном потоке. Да, советский период подарил отечественной литературе замечательную прозу деревенщиков, вроде бы укорененную в русской почве глубоко и прочно. Однако в 90-х выяснилось, что христианский элемент в книгах "патриотической оппозиции", в частности тех же деревенщиков, нередко уступает приоритет этнической русскости или мотиву "традиционных ценностей", трактованных в духе советского нестяжательства, интеллигентности. Все это хорошо.., но никак не христианство. Почвенник шел к храму небыстрыми шагами, порой изобретая для себя какую-то особенную веру, которая "не в церкви, а в сердце". А то и вовсе сворачивал к бранчливой советскости/антисоветскости или даже к язычеству. У кого-то путь в христианство оказался прямым, как у Леонида Бородина, Владимира Крупина, Капитолины Кокшеневой, но у большинства "ветеранов" он либо не состоялся, либо вышел извилистым и непростым. Только к исходу 90-х - началу "нулевых" появилась новая генерация сильных прозаиков, обновивших православную литературу: Борис Евсеев, Вера Галактионова, Петр Краснов, Василий Дворцов.

Фантастика пришла в движение по христианскому вектору несколько раньше и продвинулась, думается, несколько дальше. Эта ветвь нашей литературы, казалось бы, по определению должна стоять дальше всех прочих от веры. До распада СССР так и было. Но затем ситуация изменилась кардинально.

В первую очередь бурное развитие получило направление православной художественной мистики.

Маршруты мистики

В русской литературе классического периода слово "мистика" в значении "мистическая художественная литература" или "мистический элемент в художественном тексте" не требовало дополнительных объяснений. Оно почти функционально связывалось в сознании литераторов с христианством. Во второй половине XIX столетия в России стремительно набрали силу восточная эзотерика и оккультизм. В связи с этим литературная среда, к сожалению, стала воспринимать литмистику в качестве явления, связанного с разными духовными источниками.

Вместе с тем сколь бы ни были влиятельны иноконфессиональные или же прямо антихристианские тенденции в дореволюционной России, все же вера - хотя бы внешне -пронизывала жизнь значительной части образованного класса и была неотъемлемой принадлежностью литературного творчества. Убрать

стр. 83

христианское ядро - и невозможными становятся Федор Достоевский и Константин Леонтьев, Федор Тютчев и Владимир Соловьев. В XIX - начале XX столетия у нас развивалась полноводная традиция художественной мистики, основанной в большинстве случаев на христианском мировидении. Ею были наполнены "Домик на Васильевском" и "Пиковая дама", "Вечера на хуторе близ Диканьки", рассказы Ивана Тургенева и Алексея Константиновича Толстого.

Слова Николая Гумилева: "И в Евангильи от Иоанна сказано, что слово - это Бог", - подвели под нею невидимую, но страшную черту.

В советское время традиция литературной мистики пресеклась. Изредка появлялись близкие ей тексты - "Мастер и Маргарита" Михаила Булгакова, например, или "Отягощенные злом" братьев Стругацких, "Четвертый лист пергамента" Евгения Богата и "Альтист Данилов" Владимира Орлова. Однако их публикации выглядели как исключения из общей тенденции: не то чтобы подобные произведения считались откровенно "вредными", нет. Просто советский издатель с трудом понимал: зачем они вообще нужны? для кого предназначены? как их классифицировать? Посмертное издание романа "Мастер и Маргарита" показательно в этом отношении.

Литературное христианство эмигрировало и жило за рубежом трудами Бориса Зайцева, Ивана Шмелева, Георгия Федотова. А вместе с ним и самый мощный, самый плодотворный источник для художественной мистики. Так, христианское миросозерцание ясно видно в повести Ивана Шмелева "Куликово поле". А здесь, в СССР, оно иногда проскальзывало в текстах "деревенщиков" да напоминало о себе невнятной скороговоркой у Владимира Тендрякова и Владимира Маканина.

После 1991 года ситуация начала постепенно изменяться. Переведено было немало образцовых произведений латиноамериканской мистики (неточно именуемой "магическим реализмом"), а также англо-американского хоррора. Советский читатель был знаком по переводам с единичными текстами, представляющими два этих направления. Воспитанный на атеизме и агностицизме, он понемногу вводился в мир, не подчиняющийся физико-математическим императивам. Хотя и направляли его худые, негодные лоцманы. В стране происходило поистине "второе крещение Руси"; интерес к религиозным вопросам, в частности к мистике, резко возрос. В первой половине 90-х Церковь пополнилась миллионами интеллектуалов. Тогда многие говорили: "Завелась мода на религию!" Интеллигенты, для которых христианство действительно было "модой", скоро отошли в сторону. Для прочих "мода" превратилась в судьбу.

Естественно, у множества образованных новообращенных появилось желание читать такую художественную литературу, где находили бы пищу мысли, чувства, идеи верующего человека, где ставились бы вопросы, мучающие его. Недаром же с таким восторгом был воспринят сложный, интеллектуальный фильм "Возвращение" Андрея Звягинцева, построенный на параллелях с евангельским сюжетом. Современная реалистическая, постмодернистская и тем более так называемая актуальная (то есть связанная с поиском новых форм, формотворчеством) литература фактически прошла мимо подобного рода запросов. Один московский критик писал: "Море прежних атеистов/агностиков/безбожников приня-

стр. 84

лось размышлять, что означает для них новое состояние души. На всех уровнях бытия, в том числе и на литературном уровне. Вот Чехов. Вот Шолохов. И даже вот Панферов. Есть ли в их текстах Бог? Есть ли там ангелы и бесы? Есть ли там хотя бы намек на возможность чуда? Загробного мира? А вера говорит, что все это существует. Следовательно, что такое Чехов, Шолохов, Панферов и т. п.? Реализм? Ничуть не реализм. Одна большая неправда, а не реализм. Парадокс в том, что верующий интеллектуал совершенно логичен, когда приходит к умозаключению примерно такого вида: "Ангелы есть, Бог существует, Христос на кресте страдал, святые мучились, бесы по сей день искушают бедный народ, и всех нас ждет загробное воздаяние. А ничего этого в реалистической литературе мы не видим. Значит, христианский, мистический реализм противоположен любому другому -хоть критическому, хоть социалистическому". В то же время наша дореволюционная классика не настолько универсальна, чтобы удовлетворять чаяния образованного человека наших дней. Ведь ее огромное светлое здание создавалось в духовной ситуации, предполагавшей очевидное первенство христианства в России, а ныне этого нет. Напротив, есть трудное миссионерство, преодоление настороженного и откровенно враждебного отношения к вере. И, пожалуй, в еще большей степени преодоление ужасающего религиозного невежества...

Эта брешь в художественной литературе стала затягиваться не сразу и не вдруг. И лишь в середине 90-х вновь начали выходить произведения, откровенно апеллирующие к христианской ортодоксии и христианской мистике, иными словами, началось медленное движение домой, к естественному положению вещей. Происходило возрождение старой литературной традиции.

Некоторые из образцов современной литературной мистики получили широкую известность. Прежде всего речь идет о маленьком романе Елены Хаецкой "Мракобес". Этот текст оказался знаковым. Многим он "разрешил" так писать... В церковной среде и кругах интеллектуальной оппозиции еще более популярен был роман о. Иоанна Экономцева "Записки провинциального священника".

В настоящее время работают немало писателей, явно приемлющих христианскую ортодоксию и христианскую мистику главным образом в православной версии (хотя есть исключения)¹. В большинстве своем эти люди предъявляют свою приверженность христианским ценностям открыто и достаточно активно. Среди авторов названного сектора та же Елена Хаецкая (романы "Мракобес", "Голодный грек", "Царство Небесное", Лангедокский цикл, повести "Поп и пришельцы", "Человек по имени Беда"); Далия Трускиновская (романы "Дайте место гневу Божию", "Окаянная сила", повесть "Ксения"); автор настоящей статьи (романы "Полдень сегодняшней ночи", "Конкистадор" и "Долиной смертной тени", повесть "Государева служба"); Виталий Каплан (роман "Круги в пустоте"); Ольга Елисеева (прежде всего историко-мистический цикл о Екатерине II и Потемкине); Андрей Валентинов (романы "Овернский клирик", "Небеса ликуют"); Елена Чудинова (роман "Держатель знака", "Мечеть Парижской Богоматери"); о. Георгий Летицкий (роман

стр. 85

"Всемирный полдень"); Наталья Иртенина (романы "Аут", "Белый крест", повести "Ракурсы", "Волчий гон", "Культурный слой"); Юлия Вознесенская (прежде всего роман "Путь Кассандры" и повесть "Мои посмертные приключения"). Здесь же можно назвать рассказы Юрия Максимова, отчасти роман Сергея Чекмаева "Анафема", повести и рассказы Ирины Репьевой-Лангуевой, Марии Кондратовой, Натальи Некрасовой, Ивана Блохина, Ильи Бражникова.

Именно на этой почве родилась так называемая сакральная фантастика. Для нее характерна уверенность автора в существовании сверхъестественных сил и их постоянном вмешательстве в жизнь нашего мира; борьба, происходящая между ними, требует участия людей, и человек может так или иначе выбрать свое место в противостоянии. Это означает не только "выбор веры", но также выбор нравственный, выбор образа жизни и действий. Фантастическое допущение принимает вид чуда, которое невозможно объяснить с точки зрения науки или рациональной философии; в то же время традиционный фэнтезийный магизм также достаточно далек от сакральной фантастики.

Христиане, пишущие литмистику, идут разными путями. Можно назвать как минимум три таких пути.

Первый и самый очевидный - повествование о "духовной брани". Иными словами, о вечной войне, начатой мятежом Денницы против Господа. Как правило, речь идет об организациях, общественных институтах, а то и правительственных режимах, подпавших под влияние бесовства и в силу этого нападающих на христианство и христиан.

Так, в романе Юлии Вознесенской "Путь Кассандры" все человечество оказывается во власти дьявольских сил. Детство главной героини приходится на "переходный" период: западная цивилизация перерождается, уничтожая в себе все традиционное, все доброе, все теплое. Мир под ее влиянием метаморфирует в чудовищный комбинат по истреблению людей и перековке душ. Основной смысл метаморфозы таков: христианский путь спасения должен быть не только уничтожен, но еще и стерт из памяти людей. Основное действие книги относится к "постпереходной" эре. Мироправители почти все "заровняли". Маленькие монашеские обители и даже отдельные верующие люди выступают в качестве редких крепостей в океане безбожного хаоса. Голод, разрушение общественных связей, зверство хозяев мира и бунт самой природы, откликнувшейся на беспутство людей грандиозными катастрофами, создают образ апокалиптического царства антихриста. И Господь чудесами помогает тем, кто не покинул Его, ободряет их, награждает за веру и любовь. "Верных" осталось совсем немного, последние убежища христиан исчезают под ударами карательных экспедиций. Но они не сдаются, и символом духовной крепости последних приверженцев веры Христовой становится старинный обычай: монахини, сменяясь, по очереди читают Псалтирь. И так изо дня в день, из года в год, не прерываясь и не останавливаясь... Вера жива. Наталью Иртенину больше интересует позитивная модель христианского государства - нечто в нынешних условиях почти невозможное, хотя и желанное. В ее романе "Белый крест" использован принцип альтернативной истории: после 1917 года выведена принципиально иная историческая биография человечества. Вместо революции и падения императорской России произошла катастрофа, изменившая облик планеты и ее политическую карту. Причиной катаклизма стало, по всей видимости, вмешательство Силы Небесной. В результате Россия продолжила существование в виде великой православной империи, да

стр. 86

еще обрела статус "катехона" - царства, до Страшного суда удерживающего мир от падения.

Вообще мотив ожидания Судного дня со всеми сопутствующими обстоятельствами широко распространен в современной русской литмистике. Наталья Иртенина фактически предлагает поданную в художественной форме идею о Третьем Риме, напоследок, перед тем как зазвучат трубы ангелов, сверкающем предзакатной ноябрьской красотой. И каждая клеточка русского общества пронизана христианством, как речная вода на отмелях бывает пронизана солнечным светом. Все чужое, все инородное отторгается. Белая гвардия играет роль "бесобойной" стражи, корпуса "эритроцитов", очищающих плоть и кровь Империи. Роман "Белый крест" дает редкий в современной литературе пример абсолютного упования на волю Божью как на высшую силу, устраивающую мир.

Порой встречаются и более тонкие варианты того же литературного маршрута. "Брань духовная" здесь трактуется как борьба христианина за сердце свое и за душу свою. Иначе говоря, как падение и очищение от греха.

В качестве примера можно привести роман Елены Хаецкой "Голодный грек". Нищий авантюрист Феодул, бродяга и вор, наделенный мечтательной натурой, а также страстью к плутовству и приключениям, проходит по пути Гийома де Рубрука и Марко Поло, вычерчивая на простыне Евразии маршрут случайного скитальца, сдавленного шестеренками "большой истории". От всего высокого в этой жизни его душа как будто отгорожена высокой стеной, а если и роятся в ней диковинные планы и проекты, то все они так или иначе в завершающей своей части поворачивают к его персональной корысти. Но Господь помогает прийти к спасению, ведя путями неизведанными и странными, заботясь о человеческих душах, как добрый лекарь заботится о хворых пациентах: этому хватит горчичников и пилюль, другому требуется ампутация, а третьему следует назначить долгое болезненное лечение, ибо его душа рассеянна и ленива... "Голодный грек", странствуя, волей или неволей видит красоту мира, все его маленькие чудеса, разбросанные тут и там рукой Творца, и эту музыку его духовный слух уловить способен, а мягкосердечная натура в состоянии откликнуться на нее. Там, где понятия "долг", "честь", "вера", "бескорыстие" и "милосердие", стучась в дверь, не дождались ответа хозяина жилища, красота еще может позвать его и зажечь в нем любовь к Христу. Душа центрального персонажа (героем его язык не повернется назвать) очень медленно и с натугой поворачивается к Богу. И лишь под занавес гармония церковных песнопений указывает Феодулу последнюю, верную тропу. Мелодия креста возносит его на небо из тюремной темницы. В этом романе Елены Хаецкой картина мира и явление чудес, в нем происходящих, максимально приближены к византийскому, древлеправославному пониманию.

Хаецкая написала шесть романов на материале европейского Средневековья - прежде всего альбигойских войн и крестовых походов. В них дается панорама многообразных столкновений христианства с еретичеством и сарацинством. Поскольку христианская сторона представлена католиками, это многих навело на мысль о католичестве самой Хаецкой. Но Елена Владимировна - православный автор, именно с этих позиций пишущий и о "рыцарской эпохе", и об искоренении катарской ереси в европейской истории.

Второй путь открывается принципом "расскажи о своих врагах, и тогда станет понятно, кто твои друзья". Можно добавить: и в чем твоя вера.

Ярослав Веров², автор, показавший доброе христианское чувство в повести "Мыслеход", затем предъявил в страшном, черном романе "Господин Чичиков" обычный провинциальный город под пятой бесовских сил. В этом мире не видно Бога и праведников, а под тонким

стр. 87

покрывалом обыденности - такая темень, такая мерзость! За что ни возьмись, все испакощено нравственной гнилью... Книге не хватает света, любви, надежды, но "темное царство" будничной бесовщины и духовной распущенности она выставляет на всеобщее обозрение точно и метко.

Третий путь - такое растворение мистики в современности или в исторической реальности прошлого, чтобы в итоговой "смеси" воздействие потусторонних сил оказывалось едва различимым на общем фоне самых обычных дел и обстоятельств.

Весьма удачно это получается у Ольги Елисеевой в цикле историко-мистических романов о временах Екатерины II. Во всех книгах цикла очень хорошо видно, сколь мощное давление на добротную основу русского царства оказывается горчайшим масонством. Только показана эта темная сила не как средоточие политических сил, а как ряд групп, прямо или косвенно служащих падшему ангелу. Утонченный аристократ, располагающий изощренным умом и европейской образованностью, строя политические проекты, в конечном итоге оказывается связан с мерзким колдовством, а через него и с очевидно сатанинскими силами. Появление отмеченного этой печатью человека или артефакта, возвещающего об особом благоволении Денницы ("санкции", как пишет Елисеева), обязательно приводит к целой серии несчастий. Причем само воздействие врага происходит посредством мелочей: тут хитрая беседа, там лукавый посул, а дальше "правильный человечек" проходит на полезную должность, самолюбивый дяденька собирает круг "братьев", все они хотят какой-то особенной поддержки, в Петербурге как раз оказывается "важная персона"... В результате сонм простодушных болванов, тщеславных честолюбцев и людей со склонностью к бесконечному стяжанию двигает армию к поражениям, страну - к смуте, а правительство - к подчинению внешним силам. Люди, так или иначе срывающие большие планы чужих, сами иногда не замечают этого. Просто от того же Потемкина, Ушакова, кое-кого из братьев Орловых тянется ниточка к христианской святыне, к воспитанию, наполненному верой, к молитвенному сосредоточению и упованию на Бога. А значит, и к самому Богу. В кризисной ситуации они ведут себя так, как должно вести. Тут не подвел, там не предал, здесь простил, в другом месте не соблазнился, в третьем - проявил стойкость и мужество. И тоже все в мелочах: жизнь состоит из миллионов "да" и "нет"; просто время от времени, отвечая на очередной вопрос, требуется забыть о себе и вспомнить о высоких материях. Елисеевские герои подобной "памятью" наделены. Одного этого хватает для крушения самых масштабных планов... другой стороны.

Алексей Иванов еще в старом своем романе "Географ глобус пропил" очень осторожно ввел в повествование элемент христианства, заговорив о "совершенной любви", которая "изгоняет страх". Его религиозные воззрения - во всяком случае, то, как они прозвучали в романах "Сердце Пармы", "Золото бунта" и уже упомянутом, - далеки от православной ортодоксии. Иногда автору этих строк приходилось испытывать чувство большой потери: как жаль, что столь крупная фигура нашей литературы, как Алексей Иванов, исповедует очень расплывчатый вариант Христовой веры! Ну да что Господь послал, тому и радоваться надо. При всех оговорках Иванов - христианский писа-

стр. 88

тель и добрый человек. Последние две его книги ("Сердце Пармы" и "Золото бунта") принадлежат полю мистической литературы, сакральной фантастики. Мистика в обеих книгах появляется почти исключительно из языческих источников: обряды вогулов и остяков, обращение к таежным божкам-демонам, губительное воздействие нечистой силы на русских пришельцев. Алексей Иванов не прячет мистику, а концентрирует ее: да, это исторические романы; да, сверхъестественное входило в плоть действительности, как яйца в тесто для блинов, естественно и неразделимо; да, таков был дух Пермской земли и берегов Чусовой, убери колдовство и знания аборигенов о темной стороне реальности, и выйдет ложь. За это низкий поклон ему: и впрямь, убрал бы он мистический элемент из повествования, и вышла бы ложь. Осмелился не убрать. Христианство в описании Иванова мистической стороны вроде бы лишено: лишь раз старообрядцы занимаются изгнанием беса, а прочее - повседневная жизнь епископов, священников и их прихожан -жизнь как жизнь, просто требует она большой стойкости и веры, а чудес-то особенно и не видать. Но в обоих романах присутствует мотив постепенного богопознания - мистический мотив, хотя и лишенный чудесного. Он состоит в медленном и неотвратимом движении персонажей к пониманию очень важного принципа: спасение открыто, пока человек не изъял из своей души идеал христианской любви, пока не предал его вчистую, а если даже и отошел, то все еще способен вернуться. Поэтому христианство в романах Иванова, терпя в частных столкновениях поражения, в общем смысле торжествует и возвышается над жизненной суетой таежных окраин.

Храм на космодроме

Литературная мистика - далеко не единственное прибежище христианства в нашей фантастике. Оно проникло в романы и повести футурологического плана и, таким образом, укоренилось в будущем. Это очень важно! Значительный сектор современных российских фантастов предлагает читателям модели будущего устройства России и мира, где христианство играет стержневую роль. И тут уже никакой мистики, сплошная научная фантастика.

Вообще для фантастики 90-х - "нулевых" характерно, что на будущее России оказывают мощное воздействие разного рода конфессиональные сообщества.

Юрий Никитин и особенно Владимир Михайлов (роман "Вариант "И") отдают исключительно важную или даже главенствующую роль исламу.

Михаил Харитонов в повести "Лапсанг сушонг" показал возможность превращения России в "сферу влияния" индуизма и индийской цивилизации.

Время от времени выскакивает, как чертик из шкатулки, неоязычество (например, у Ника Перумова и авторов круга Юрия Никитина).

Но сколько-нибудь развернутых вариантов конфессиональной картины российского будущего только два. Во-первых, конфуцианский, во-вторых, православный.

Питерские авторы расписали "китайскую модель". Широко известен цикл Хольма ван Зайчика³ "Плохих людей нет". Альтернативная версия русской истории приводит к тому, что современная Россия наполняется конфуцианством. Стратегическое господство конфуцианской культуры сопровождается смешением этносов и религий по всей великой евразийской державе - Ордуси. Новая империя подчеркнуто наднациональна. Отношение автора к русско-китайскому альянсу самое положительное. Собственно, правящая элита Ордуси и сидит в Пекине. Произведения ван Зайчика обрели большую известность по одной причине: впервые на суд читателей была вынесена продуманная и прописанная в деталях альтернатива движению России в сторону Запада. Андрей Столяров в рассказе "Мы, народ" принципиально иначе транслирует китайскую тему. Он настолько жестко ставит вопросы о заселении заброшенных русских земель китайскими переселенцами и о выдавливании православия импортным конфессиональным элементом, что из статуса текста-предупреждения рассказ отдрейфовывает к статусу текста-констатации. Думается, поторопился человек.

До главенства православия наши фантасты додумались далеко не сразу. Ислам и конфуцианство как возможные варианты российской конфессиональной основы, стержня, сверхценности были названы раньше православия. Однако в течение последних пяти-шести лет "православная версия" стала преобладающей, и ее поддержало множество авторов. В ее пользу высказались Владимир Серебряков и Алексей Уланов (роман "Из России с любовью"), Александр Зорич (космическая трилогия, особенно роман "Время - московское"), Виталий Каплан (повесть "Юг там, где солнце"), Дмитрий Жуков (роман "Оборона тупика"), Елена Чудинова (роман "Мечеть Парижской Богоматери"), автор настоящей статьи (целый ряд текстов) и особенно Роман Злотников.

Открывая последнюю книгу тетралогии Романа Злотникова о космическом будущем землян

стр. 89

"Бешеный медведь", видишь церковь, выстроенную по соседству с космодромом, верующего губернатора и верующего банкира. Православие представлено у Злотникова как самоочевидная ценность. У Александра Зорича в православной Российской империи отдаленного будущего крупный ученый, подчиняясь императивам христианского милосердия, останавливает военную операцию. Церковь в большинстве случаев не играет какой-либо особой, отличной от современности роли в социальном разделении функций. До православной теократии никто пока не додумался, хотя некоторые ее элементы есть у той же Иртениной в романе "Белый крест". Фантасты, рисующие православие как первостепенно важный фактор будущего устройства социума, придают ему одно существенное отличие от современного статуса: это конфессия большинства, и ее влияние на все неоспоримо прежде всего по той причине, что само общество православно. Значительно реже сталкиваешься с вариантом, при котором значимым является законодательно закрепленное первенство православия. В ряде случаев видно прямое воздействие Церкви на государственные дела или же влияние косвенное - через соблюдение нравственных норм, установленных христианской этикой. Так, в романе Сергея Чекмаева "Анафема" Церкви переданы некоторые функции, прежде закрепленные за Министерством внутренних дел, и она прекрасно справляется с задачами, до того казавшимися фактически нерешаемыми. Во всех случаях наличие агностицизма, иноверия или инославия рядом с православием допускается, хотя в наиболее радикальных вариантах видно: это временно терпимое состояние дел и "внутреннее миссионерство" должно его понемногу выправлять. В принципе никто не ведет разговор о расколе между Церковью и государством, но наличие конфликтов допускается. Более того, норма "Основ социальной концепции РПЦ", допускающая в некоторых ситуациях гражданское неповиновение верующих, нашла сторонников и среди писателей-фантастов: если правитель футуросоциума или кто-то из чиновников, силовиков и т. п. поступает безбожно, Церковь в лице верховного архиерея или даже простой христианин должны и смеют поправить зарвавшегося.

Христианский элемент включен также в литературу, направленную на отрицание определенных вариантов развития. Так, например, очевидно влиятельное положение христианских идей в относительно молодом литературном направлении либерпанк.

стр. 90

Либерпанк по сути своей - глубокий, продуманный уровень отторжения либерально-демократических ценностей и глобализаторского проекта. Это не инстинктивная судорога традиционной культуры, а система основных возражений названному сценарию развития. И тяготеет он не к реакции истерического неприятия, а - чисто ассоциативно - к обвинениям капиталистического развития Европы, выдвинутым поздним Герценом и Леонтьевым.

В систему отторжения либерально-демократического устройства мира, и в частности России, мощно включается религиозное чувство. На втором плане подобного "либерпанковского" мира виден дьявол как истинный хозяин нового мироустройства. Он в полный рост не высовывается, но рожки иной раз кажет. Автор этих строк пытался продемонстрировать его присутствие в романе "Убить миротворца". Сам-то New Order нередко выглядит как совершенно нечеловеческий. Не для людей он устанавливается. Очень характерна в этом отношении дилогия Юлии Вознесенской "Путь Кассандры". Это одновременно и сакральная фантастика, выполненная с точки зрения православной мистической традиции, и либерпанк, жестокий, страшный, правдивый. Либерпанк-универсум абсолютно соединяется у Вознесенской с царством антихриста. Таким образом, если в начале 90-х советский режим связывался многими фантастами с нечистой силой (одна мумия Ильича такого накуролесила в фантастических текстах!), то в наше время связь с потусторонней теменью инкриминируется демократии и либерализму. А в качестве посредника выступают разного рода оккультные инициатические организации, масоны и т. п. В одном маленьком рассказе бес принимает присягу у коленопреклоненного президента США - сразу после инаугурации.

Реставрация?

Существует целый сектор авторов, выделяющих христианство как нечто исключительно важное для судеб России и всего мира, но не склонных к ортодоксальной точке зрения - ни по части догматов, ни по части истории. Среди них Андрей Столяров с повестью "Послание к коринфянам", Сергей Лукьяненко с дилогией "Холодные берега" - "Близится утро", Олег Дивов (образы офицера-священника в романе "Саботажник" и архиерея в книге "Храбр"), Вадим Панов (сериал о "Тайном городе", особенно же - роман "Тень инквизитора"), Владимир Покровский (рассказ "Планета, где все можно"). Некоторые писатели основного потока, обращаясь к арсеналу фантастов, также нередко ставят христианство в центр повествования или хотя бы на одну из важных ролей. Так, Ольга Славникова в романе "2017" демонстративно критикует православие, предлагая в качестве альтернативы ему язычество. А вот Дмитрий Быков в колоссальном по объему романе "ЖД" видит в христианском векторе развития истинное спасение для России, попавшей, по его мнению, в ситуацию дурной бесконечности исторических циклов, то есть непрекращающегося движения по кругу, сопряженного с деградацией общества. Правда, его христианство представляет собой заметно модернизированную версию православной ортодоксии.

В целом можно констатировать укоренение христианства в фантастической литературе России. Более того, в настоящее время наша фантастика "христианизирована" больше, чем какая-либо другая. И уж во всяком случае больше, чем англо-американская. На примере этого типа современной литературы можно увидеть постепенное движение русской культуры к реставрации православия в роли системообразующего элемента нашей цивилизации.

Примечания.

¹ Такими исключениями являются, например, повести "Золото мое" и "Антиохийский священник", подписанные "Антон Дубинин". В них католическое вероучение представлено эксплицитно. Олег Марьин выступает как литературный проповедник, в его текстах не проявляются "родимые пятна" какой-либо из ветвей христианства (повести "Шарманщик" и "Голова", некоторые рассказы из сборника "Пивной день").

² Ярослав Веров - псевдоним творческого дуэта, половинкой которого является Глеб Гусаков из Донецка, а второй половинкой - крепко зашифрованный аноним.

³Вячеслав Рыбаков плюс Игорь Алимов.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Комментарии: