Молодое поколение уже почти не помнит этого человека, хотя он был видным членом компартии Чехословакии послевоенного времени. Сегодня вряд ли нашелся бы кто-то, кто был знаком с его деятельностью и кто не осуждал и не критиковал бы его. Но и во времена его славы, когда А. Чепичка достиг вершины своей карьеры, у него было мало приверженцев, имя его вызывало страх, ненависть, зависть и подобострастие. Никто, ни его соратники по руководству, ни тем более партийные работники и рядовые граждане, не позволяли себе открыто его критиковать. Они предпочитали просто молчать или даже подхалимничать, что ему нравилось.

Чепичка был типичным продуктом и одновременно представителем и символом коммунистической власти на ее жестоком, можно сказать, самом жестоком, зачаточном этапе. Он делал политическую карьеру и стремился к ней, обожал власть и старался ее расширить, жестоко применяя ее по отношению к подчиненным и расчетливо - по отношению к вышестоящим. Неуступчивый и не способный к компромиссам и демократическим формам власти, Чепичка находился на радикальном крыле правящей группы. На Олимпе он продержался недолго, быстро туда вскарабкался и так же быстро с него скатился. В свои 36 лет он стал депутатом парламента, годом спустя - самым молодым министром, в 1951 г. - самым молодым членом правящей группы а через пять лет после этого - самым молодым политическим пенсионером, окончательно уйдя на пенсию в 1963 году.

Своим выходом на верхний этаж власти Чепичка был обязан коммунистическому перевороту в феврале 1948 года. Тогда он стал министром юстиции. Он быстро укрепил свои позиции, женившись на дочери К. Готвальда, самого могущественного человека в стране. Вокруг этой свадьбы среди руководящих работников было много пересудов. Говорили о женитьбе по расчету. Близкие Готвальду люди утверждали, что в быстром заключении брака был заинтересован сам шеф. Но все это остается в категории догадок и слухов. Известно только то, что будущие супруги близко познакомились друг с другом лишь незадолго до свадьбы.

Большой прыжок в политической карьере удался Чепичке весной 1950 г., когда он сменил генерала Л. Свободу на посту министра национальной обороны. Этот пост достался ему неожиданно. Получив из Москвы

Каплан Карел - научный сотрудник Института современной истории Академии наук Чешской Республики.

стр. 82

письмо, в котором выражалось недовольство Свободой, Готвальд стал искать, кем бы его заменить. Так как роль армии в обществе постоянно возрастала и требования ее также возрастали, Готвальд хотел иметь во главе министерства близкого себе человека. Дела армии считались настолько секретными, что ими занимались только два человека - президент и министр национальной обороны. Готвальд, следовательно, должен был найти подходящего кандидата, принимая во внимание и эти обстоятельства. Поскольку армия начинала все более подчиняться советскому военному руководству, во главе министерства должен был стоять человек, пользовавшийся доверием Москвы. Готвальд остановил свой выбор на Чепичке. Возможно, что на это повлияли и семейные соображения, но это не было ни единственным, ни решающим фактором. Чепичке перемена поста пришлась кстати, хотя позднее он и говорил, что новому назначению сначала сопротивлялся, Чепичка оказался среди десятки самых могущественных людей страны, он стал членом политического секретариата ЦК КПЧ и был назначен заместителем председателя правительства; его связи с советскими политиками расширились, что способствовало улучшению его позиций в Москве. Как заместитель председателя правительства Чепичка нес ответственность и за некоторые другие, но всегда важные, министерства.

В жизни общества, которое готовится к войне, армия всегда занимает решающее место. Ее потребностям подчиняется всё. Начиная с 1951 г. стала осуществляться программа быстрого строительства большой армии. Знали об этом только Чепичка и Готвальд. Никому другому не были известны ни цели этой программы, ни ее подробности. Остальные члены коммунистического руководства только утверждали (а то и нет) бюджеты, растущие расходы на армию, чрезвычайные капиталовложения, чрезвычайные меры. Расходы росли головокружительными темпами, повышаясь многократно. Вся экономика была подчинена запросам армии. У членов руководства это вызывало удивление, но только про себя, они боялись даже спросить о чем-либо, не говоря уже о том, чтобы возражать. А Чепичка, пользуясь положением, повышал требования, которые в свою очередь обосновывались советскими требованиями или советским опытом. В его руках была самая большая часть государственного бюджета, в его распоряжении был тайный и ни кем не контролируемый фонд. Он без оглядки тратил деньги на повышение престижа армии, который означал одновременно и повышение его собственного престижа и авторитета. Лишь с 1954 г. Чепичка должен был подавать отчеты о положении в армии руководящим партийным органам. При Готвальде этого не было. Его контролю не подчинялась только военная контрразведка, которая была особым формированием в рамках государственной безопасности.

Занимаемое Чепичкой место в руководящей группе определяло также его взаимоотношения с Москвой. Он был на хорошем счету в советском Генеральном штабе, чем пользовался дома, чтобы подчеркнуть свою власть. Его позиции укрепляли также связи с советскими военными советниками в Праге. В армии их было 264 человека, из них только часть находилась в министерстве; Чепичка состоял в хороших отношениях с главным советником генералом Гусевым. Но он, однако, не допускал, чтобы советские советники непосредственно руководили министерством без него или помимо его, как это было в органах госбезопасности. Чепичка был одним из немногих, если вообще не единственным, чехословацких политиков, кто после войны вел переговоры со Сталиным, не вызывая при этом у него и его окружения отрицательного мнения о себе - он им явно импонировал.

В 1950 - 1953 гг. Чепичка был самым могущественным после Готвальда человеком в государстве; он пользовался поддержкой президента и Москвы. После устранения Р. Сланского у Чепички не осталось соперника в борьбе за второе место у власти. При жизни Готвальда позиция Чепички казалась прочной и неколебимой не только руководящим, но и низовым работникам. По всей вероятности, так считал и он сам. Он знал мнения Готвальда по различным вопросам и мог пользоваться этим. Знал также, что находится

стр. 83

под защитой высшего авторитета в партии и что это предохраняет его от критики. Все это придавало ему смелости, делало его неуступчивым при достижении своих целей. И все это вместе рождало мысль о том, что он будет преемником стареющего Запотоцкого на месте премьера правительства, а затем преемником Готвальда.

Сильной стороной Чепички являлась уже упоминавшаяся поддержка Москвы, где к нему относились не только благосклонно, но приветствовали и поддерживали рост его власти.

В то время, когда Чепичка находился на вершине своей карьеры, в марте 1953 г. умерли один за другим Сталин и Готвальд, перестали существовать две его самые надежные опоры. В советском руководстве произошли персональные изменения, были внесены коррективы во внешнюю политику, неблагоприятные для Чепички. Изменения в пражском руководстве были также неблагоприятны для него. Планы Москвы изменились, международное напряжение спало, роль армии заметно понизилась. Это поколебало позиции Чепички. Постепенно он утрачивал позиции второго человека в государстве. Строившаяся им три года карьера рухнула. Он еще пытался удержаться в правительстве и в руководстве партии, примкнул к Запотоцкому, но свое прежнее положение сохранить не мог. В руководящей группе вперед рвались другие - бывшие до той поры пассивными Новотный и Широкий; с ними Чепичка спорил, они хотели подчинить армию партийному руководству и даже начали критиковать Чепичку за положение в армии и за проводившуюся им армейскую политику. Еще целый год после смерти Готвальда Чепичка пытался бороться за сохранение своих позиций; со второй половины 1954 г., после сигнала из Москвы, процесс его падения ускорился. В апреле 1956 г. он был освобожден от всех своих высоких постов. Спустя три года второй человек в государстве исчез с политической сцены.

Моя встреча с Чепичкой отличалась известным своеобразием. Мы встретились с ним впервые, хотя заочно были друг другу знакомы. Он читал некоторые мои статьи и книги, я же, в свою очередь, знал его по архивным документам, по его выступлениям, по политическим докладам, в которых говорилось о нем, из рассказов его сотрудников и соратников. В мой кабинет вошел элегантно одетый загорелый мужчина, внешний вид которого никак не вязался со словом "пенсионер", и поздоровался со мной партийным приветствием: "Честь труду!" Интересно, что все, кто был исключен из партии и с кем я говорил, чувствовали себя и далее связанными с партией, выступая в качестве ее членов. Ведь разрыв был односторонним: партия избавилась от них - они, однако, не порвали с партией.

Разговор состоялся в июне 1968 года. Я начал его, как всегда в таких случаях, обычным введением о том, что целью нашей комиссии по пересмотру политических процессов является выяснение правды; мы должны предложить решения, которые гарантировали бы от повторения этого ужаса. Потом начал говорить Чепичка, который без малейшего смущения заявил, что наши взгляды совершенно различны, что он является защитником эпохи, когда проходила его активная политическая деятельность (конечно, без тех деформаций и перегибов, которые он осуждает). Он, следовательно, не уверен, принесет ли наш разговор какую-то пользу, но несмотря на это согласен помочь найти правду. На это я ему совершенно открыто ответил, что не являюсь сторонником того периода, о котором он говорит, но что это нам никак не помешает в разговоре. Мы останемся при своих взглядах и предоставим друг другу право иметь противоположное мнение.

В заключение нашей первой беседы Чепичка снова вернулся к вопросу о своей ответственности за политические процессы. Он сказал, что никогда не отказывался и не отказывается от своей доли ответственности. Но он, однако, согласен нести ответственность - и также по закону - за то, что он действительно сделал, но не за то, в чем участия не принимал. Он убежден, что его отвественность до сих пор односторонне преувеличивалась по сравнению с тем, что делали другие политические деятели. Ему никогда не была предоставлена возможность защиты; члены последней

стр. 84

реабилитационной комиссии с ним даже официально не разговаривали, а просто вынесли свой приговор. Он был первым из бывших руководящих деятелей, кто был согласен нести ответственность, включая ответственность по закону. Это могло быть просто жестом. Но остальные даже такого жеста не сделали, ссылаясь на то, что они или ничего не знали, или только делали то, чего хотело партийное руководство. В дальнейших наших беседах Чепичка отстаивал политику партии того времени, когда он был членом руководства, и делал это при помощи тех же аргументов и с тем же запалом, что и раньше. Некоторые взгляды или выводы он несколько изменил, но образ его мышления и принципы остались теми же.

В ходе наших разговоров произошли два события, не оставшиеся без последствий. Первым была публикация заявления бывшего министра внутренних дел Л. Барака о том, что А. Новотный и А. Чепичка несут ответственность за смерть Р. Сланского, а вторым были события августа 1968 года. Первое осложнило отношения внутри семьи Чепички, усилив критическое и даже осуждающее отношение к нему его детей. Второе вызвало у Чепички определенные сомнения в целесообразности наших бесед. Попытаюсь, тем не менее, выбрать наиболее важные моменты этих разговоров.

Первый круг вопросов составляют политические процессы. Я хотел знать его взгляды на причины политических процессов 50-х годов. Ответ был неожиданным. Причины процессов Чепичка видел прежде всего в международной ситуации, а затем- в работе органов государственной безопасности.

Связь с международной ситуацией Чепичка усматривал главным образом в холодной войне, в атмосфере страха перед открытым конфликтом. Он мне рассказал, что в начале 1951 г. в качестве министра обороны был приглашен вместе со Сланским на важное совещание в Москву. Это была чрезвычайно важная и тайная конференция. В ней принимали участие представители всех социалистических государств, а именно - наивысшие представители и министры национальной обороны. Точная программа конференции заранее не была известна, знали только, что речь пойдет о военных вопросах. Сланский подготовил сообщение по Чехословакии, которое они вместе с Чепичкой накануне редактировали уже в Москве с учетом новых сведений. На следующий день участники совещания собрались в зале, где за столом, президиума сидели члены официальных делегаций, а в аудитории - несколько десятков советских генералов и маршалов. Перед столом президиума, немного впереди, стояло кресло, в котором сидел Сталин. Совещание вел Молотов. Он вызывал представителей отдельных делегаций, чтобы они зачитали свои короткие сообщения о ситуации в армии. От Чехословакии слово было предоставлено не Сланскому, а Чепичке. Это было странным. Чепичка безуспешно ссылался на плохое знание русского языка; Сталин сказал, что ему помогут. В ходе доклада Сталин еще раз прервал Чепичку вопросом, почему в Чехословакии отстает производство танков. Когда же Чепичка ответил, что причина заключается в неполности документации, переданной компетентными советскими органами, Сталин обратился к присутствующим генералам с вопросом, кто из них этим занимался. Никто не встал, никто не сказал ни слова. Сталин прокомментировал все это как саботаж.

Самым важным на конференции было выступление Сталина. Он говорил об опыте корейской войны. По его мнению, она показала военную слабость, а не перевес Америки и, наоборот - силу социалистической армии. Хотя американцы применили в исключительно большом объеме современную военную технику, они не добились успеха. Это имеет важное значение также для Европы и для социалистического лагеря. Последний в Европе сохраняет военный перевес, который американцы и их союзники не способны преодолеть в короткое время. Сталин приводил точные данные о силе американской армии в Европе и указывал на сложности, с которыми она сталкивается, особенно при необходимости в дальнейшем быстрого передвижения в Европу военных сил.

стр. 85

Из этого анализа Сталин, однако, делал заключение, что военный перевес социалистических государств является временным, что он сохранится в течение максимум четырех-пяти лет. За это время будут оснащены армии западно-европейских государств, усилится американская армия, которая получит возможность более широко использовать атомное оружие. Эти четыре-пять лет социалистические страны должны использовать для того, чтобы изменить всю Европу, освободить ее от капитализма военной силой и превратить ее в социалистическую. При этом он не предполагал, что сопротивление западных армий и населения будет сильным и рассчитывал на успех военной кампании. Несколько раз Сталин говорил об обязанности коммунистов использовать исключительную и исторически неповторимую возможность добиться победы социализма. Целью конференции было начать координированную подготовку к реализации этих замыслов.

После этого выступления конференция закончилась и начались совещания представителей советского военного ведомства и представителей генеральных штабов и министров обороны отдельных государств. Здесь устанавливались конкретные задачи, которые каждая страна должна была выполнить в течение четырех лет, и задачи, которые перед ней встанут во время "европейского похода". Договоренные меры были оформлены протоколом, реализация которого стала основной приоритетной обязанностью каждого отдельного государства. Эти протоколы были строго секретными; в Чехословакии о них знал только Готвальд, который их получил, и ведомственный министр, то есть Чепичка. В результате этих мер увеличивалось производство вооружения, а создание большой армии пошло форсированными темпами. Оно стало задачей номер один.

В ходе нашего разговора я предложил Чепичке, чтобы он свой рассказ о совещании в Кремле в январе 1951 г. записал. Сначала он колебался, опасаясь возможных для себя последствий за выдачу очень важной тайны. Но наконец мне удалось его убедить сделать это после того, как я ему обещал, что запись о совещании получит только А. Дубчек. Свое обещание я выполнил, передав полученный от Чепички конверт в секретариат Дубчека. Конверта я не открывал; что там было написано, не читал, копии я тоже не сделал. Придя в 1990 г. в архив ЦК КПЧ, я искал это письмо, но не нашел. Остается только надеяться, что его найдет кто-либо другой.

Содержание нашего разговора с Чепичкой я опубликовал, когда жил в Западной Германии, в итальянском журнале "Panorama". В ответ на это в московских "Известиях" появилась обширная статья, автор которой не только проявил резкое несогласие с содержанием рассказа Чепички, но даже утверждал, что никакого совещания в январе 1951 г. в Москве не было. Однако в архиве ЦК КПЧ хранится текст доклада Сланского, подготовленный для этого совещания. Кроме того, и сам Чепичка упоминает об этом совещании, отвечая на критику в свой адрес на заседании Политбюро ЦК КПЧ 17 апреля 1956 года. Протокол об этом совещании очень короткий, фразы отрывочные: "также обороноспособность - совещание в Москве в 1951 г. - оценку ситуации дал Сталин - остается 3 - 4 года времени". Подробности о московском совещании января 1951 г. смогут узнать российские историки после того, как им будет открыт доступ в бывшие советские архивы.

При переговорах, которые Чепичка имел с представителями советского генерального штаба, ему неоднократно указывали, что Чехословакия является военно-стратегически наиболее важным, а политически наиболее слабым звеном социалистического лагеря. Особый упор делался на положение с кадрами в армии, в государственном и партийном аппарате, в которых якобы на руководящих местах все еще много ненадежных людей, поддерживающих отношения с гражданами западных государств. Советские представители не скрывали своего недоверия.

Все это привело Чепичку к убеждению, что процесс со Сланским был непосредственно связан с международной ситуацией, с подготовкой военных планов в Европе. Процесс выражал представления советской стороны о необходимости укрепить или обеспечить кадрами чехословацкий

стр. 86

коммунистический режим, устранив тем самым противоречия между стратегической позицией страны и ее политической неустойчивостью.

Когда я его спросил, верил ли он в реальность сталинского плана победоносного военного похода в Европу, он без размышлений ответил: "Да!" Сказал, что у него до сих пор нет сомнений в правильности сталинского анализа и в точности и деталях плана "победного похода социализма" в Европу. Сказал, что не верил, что подготавливаемая акция может потерпеть крушение. Он считал, наоборот, большой ошибкой хрущевского руководства, что его внешнеполитический курс сорвал замыслы, разработанные и подготовлявшиеся при жизни Сталина. Теперь Европа уже была бы социалистической и многие хозяйственные трудности, вытекавшие из экономической отсталости социалистических государств, были бы давно преодолены.

Я задал ему следующий вопрос, понимает ли он, что это был бы социализм, принесенный на штыках и к тому же в противоречии с пожеланиями почти всего населения. Он несколько замялся, как будто бы об этой стороне дела никогда не думал, а потом заметил, что в конце концов это было бы преодолено, хотя и является определенной проблемой. На вопрос, был бы это вообще социализм, он ответил положительно. Я снова спросил, понимает ли он, что все это истощило бы социалистический лагерь, вызвало бы большие человеческие и материальные потери, так как уже сама подготовка привела чехословацкую экономику к глубокому кризису; при этом не было гарантий, что все это закончилось бы победой, поход мог бы перейти в долговременный конфликт с партизанским движением. Прозвучал ответ: потери были бы быстро возмещены. Из любопытства я задал еще один вопрос: какое операционное направление было определено для чехословацкой армии? Он ответил: часть Франции. К этому я хочу сделать небольшое замечание. Ни Чепичка, ни я не знали, что Сталин очевидно уже в конце 1952 г. отказался от этого плана или понял его катастрофические экономические последствия. Требования ускоренного строительства армии, которые были до того времени в Чехословакии, например, сильны, ослабели. Нельзя с достоверностью сказать, было это целенаправленным отступлением от планов или горьким смирением с их нереальностью, а после смерти Сталина - признанием его злокачественных последствий (экономических, социальных и политических).

Говоря о бесконтрольно действующих органах госбезопасности как об основной причине политических процессов, Чепичка особо указывал на их большую власть и способность превратить каждого человека во врага или подсудимого. Госбезопасность вышла из-под контроля партии и конституционных органов, и перед ее властью все были беззащитны. Ему, как и остальным членам руководства, не оставалось ничего большего, как верить материалам и предложениям госбезопасности, а также результатам расследования. На основе этого они, то есть политический орган, принимали решение. В качестве доказательства всемогущества госбезопасности Чепичка привел тот факт, что в квартире у Готвальда была обнаружена подслушивающая аппаратура. Аргументы о бесконтрольности госбезопасности, о том, что она вышла из подчинения партийным органам, относились к 1956 г., и члены тогдашнего руководства очень часто ими пользовались, так как они были им на руку. Чепичка же не пересек этой границы даже спустя 13 лет.

В этой связи я напоминал ему об ответственности политических органов, которые принимали решения по вопросам процессов и судопроизводства, вмешивались в ход следствия и в судебный процесс, грубо нарушали конституцию и законы. На что он возражал: политические органы принимали решения на основе материалов госбезопасности. Однако он допустил, что они несли ответственность за деятельность государственной безопасности и квалифицировал их ответственность как косвенную. Мое замечание об уязвимости политической системы, допускающей, чтобы власть была сконцентрирована в руках узкой группы партийных деятелей, Чепичка считал неправильным. По его мнению, разделение власти, реализуемое

стр. 87

"буржуазной" правовой теорией, давно уже преодолено, и диктатура пролетариата требует центрального управления и концентрации власти. Это не означало, что он оправдывал или защищал политические процессы; исправить положение, как он полагал, мог контроль над госбезопасностью. Совершенно естественным он также считал, что правительство и другие политические органы используют политические процессы для своих целей именно потому, что речь идет о политических процессах.

Следующий вопрос, который меня интересовал, - посещение им Сталина летом 1951 года. Я читал запись о его переговорах с членами политбюро ЦК КПСС, которую он сделал позднее. Помимо описания этого совещания, там говорилось также о других встречах, более-менее неофициальных. Из устного рассказа Чепички я узнал о некоторых дальнейших подробностях. Сталин пригласил на совещание в Москву Готвальда, который по состоянию здоровья (а в действительности - по политическим соображениям) не хотел ехать в Москву и направил туда Чепичку. Совещание занималось деятельностью московских советников по госбезопасности и протоколами допросов, касавшиеся Сланского. Кроме советских деятелей во главе со Сталиным, там присутствовал также ведущий болгарский политик В. Червенков, так как Сталин резко критиковал работу советского советника в болгарской госбезопасности. Что касается Сланского, то Сталин знал протоколы допросов во всех подробностях. И происходило это не на заседании советского Политбюро, а во время неформальной беседы, результатом которой было письмо Готвальду о том, что показания о Сланском рассматриваются в Москве как провокация и что будет отозван главный советник в чехословацкой госбезопасности В. Боярский. Согласно Чепичке, этому совещанию со Сталиным приписывается преувеличенное значение и делается несправедливое заключение, что Чепичка непосредственно участвовал в подготовке процесса над Сланским. Содержание его отчета отвечает действительности, как он подтверждал, также в тех местах, где Сталин критически высказывался о чехословацких политических деятелях и политике вообще.

Многие наши вопросы касались деятельности Чепички на посту министра юстиции. Эту должность он занимал с февраля 1948 г. до весны 1950 г., то есть в период, когда формировались главные методы и основы кабинетной юстиции. Исключение Чепички из партии было мотивировано его инициативной ролью в этом деле. Чепичка категорически отрицал, что речь шла о кабинетной юстиции. Я и другие члены комиссии тщетно пытались ему объяснить, что мы под кабинетной юстицией подразумеваем: органы юстиции руководствовались при проведении политических процессов решениями, принятыми внесудебным органом, а именно - или комиссией ЦК КПЧ по госбезопасности, или каким-либо другим из руководящих партийных органов. Ведь он как юрист должен был знать, что этим грубо попирается независимость суда и судопроизводства вообще.

Но переубедить Чепичку не удалось. Его объяснение было следующим: политический орган - правительство или партийное руководство - осуществляет свои цели в правовых органах посредством прокурора. Прокурор представляет интересы правительства, само правительство и руководствуется его инструкциями. Так обстоит дело и в политических процессах. Чепичка не усматривает в этом ничего антиконституционного и противозаконного. Прокурор предъявляет обвинение, предоставляет суду доказательства и предлагает приговор. Неважно, кто выступает с обвинением и проектом приговора, важно, что это делает прокурор, который, естественно, и несет за это ответственность. Суд потом принимает решение и сам определяет меру наказания, за что тоже несет ответственность.

Его аргументация не соответствовала действительности. В тот период, когда Чепичка был министром юстиции, прокурор был превращен в главное звено судопроизводства, ему подчинялись и судья, и защитник. Особый отдел министерства юстиции следил за тем, чтобы суд придерживался наказаний, предлагаемых прокурором, а до этого одобренных политическим органом. Каждое предлагаемое изменение меры наказания должно было быть заранее утверждено соответствующим заместителем министра

стр. 88

юстиции или самим министром. И отклонения не разрешались. Судьи же могли быть отозваны или подвергнуты каким-либо преследованиям. Одновременно по инициативе министерства была практически уничтожена роль защитников на политических процессах, их задача сводилась лишь к поддержке обвинения.

Чепичка не соглашался и защищался чисто формально: и судьи, и защитники должны были и могли действовать независимо, их обязанностью было руководствоваться своей совестью, и если они поступали иначе, то были в этом повинны сами. Я привел ему примеры и цитаты из его же докладов, когда он критиковал и даже наказывал судей за то, что они пытались выносить не те приговоры, которые предлагал прокурор. Приводил также примеры, когда он или его заместители категорически отказывались признать какую бы то ни было другую квалификацию преступлений или меру наказания, чем то, что было утверждено в политических органах. Но и после этого Чепичка своих взглядов не изменил. Согласно его мнению, кабинетная юстиция не существовала, а ответственность за ошибочные приговоры несут те, кто их выносил, то есть судьи.

Интересовало меня также участие Чепички в процессах с военными. Свое участие в них он отрицал. Конечно, он знал, что за некоторыми офицерами велась слежка, но сам в этом направлении инициативу не проявлял. Он просто принимал к сведению происходившее и действия органов госбезопасности. У него не было оснований не верить получаемым им материалам госбезопасности и военных органов.

Я поставил Чепичке обычный вопрос: как стало возможным, что он поверил всем этим страшным обвинениям, не было ли у него сомнений. И получил ответ: "Да, я верил и не сомневался. Я верил госбезопасности и ее работе, да и время было такое, что приходилось считаться с наличием врагов. Верил, что все это было правдой, так как знал о холодной войне, об интригах империалистов и их действиях против нас. Перед нами стояла единственная цель: социализм у нас и в Европе. Этому мы подчиняли все". Когда он позднее узнал, как все обстояло на самом деле, это было дня него тяжелым ударом. Я заметил, что когда политический секретариат ЦК обсуждал обвинительный акт против группы Сланского, то именно он указывал на неубедительность обвинения, на то, что оно не внушает доверия и что в нем не хватает доказательств. И несмотря на это верил? Ведь он должен был как юрист знать, что в обвинении нет доказательств и что оно полностью основывается только на показаниях подсудимых. Чепичка сказал, что всего этого не помнит, но допускает, что так было, что, однако, никак не меняет его первоначального обоснования: он верил. Он ничего не знал о методах госбезопасности, не имел возможности их проверить, не знал, как органы госбезопасности работают, - фактически ими руководил Сланский. В партийном руководстве работа госбезопасности никогда не обсуждалась и об отношениях, которые там господствовали, не говорилось. Сменявшиеся министры госбезопасности только спорадически давали информацию о результатах следствия.

Перейдем теперь ко второму кругу вопросов - к мнению Чепички о политических деятелях. Начнем со Сталина. На эту тему я с ним никогда специально не говорил, все это вытекает скорее из определенных взаимосвязей. Чепичка относился к Сталину с большим уважением. Он считал Сталина крупным политиком, который знал, чего хочет, и бескомпромиссно реализовывал свои цели. Чепичка осуждал перегибы, допускавшиеся при Сталине, но относил их на счет его сотрудников, старавшихся угодить Сталину и никогда не критиковавших его. Диктаторские методы Сталина Чепичка оправдывал тем, что в руководстве, мол, кто-то должен принимать решения. Особенно высоко он ценил сталинскую твердость, когда он должен был принимать решения и принимал их на основе многочисленной ежедневной информации, часто противоречивой. Из рассказов Чепички чувствовалось его восхищение сталинским планом установления социализма в Европе, которому он решил служить и с реализацией которого в значительной степени связал свою судьбу.

стр. 89

Противоположным было отношение Чепички к Хрущеву. Он характеризовал Хрущева как политика громких, пустых слов, за которыми не было никаких решительных действий. Напоминал, как он пытался пугать Берлином и Карибским кризисом, считал его несчастьем для коммунистического движения и социалистического мира. Хрущевская политика мирного сосуществования, согласно Чепичке, ликвидировала предшествовавшую концепцию Сталина, реализация которой стоила много сил и средств, но ни к чему не привела. И при этом провозглашая перед всем миром политику мирного сосуществования и рост жизненного уровня, Хрущев не понижал расходов на армию. На основе всего этого возникла неразбериха, нашедшая свое отражение в 1954 - 1956 гг. в экономике. Он (Чепичка) всегда предсказывал, что вся политика Хрущева должна потерпеть крах, и был в этом прав. Но ущерб, нанесенный движению и социализму, был огромен. Чепичка осуждал хрущевскую критику Сталина. Это прозвучало, как гром с ясного неба, и вызвало только трудности. При этом Хрущев сам относился к сталинским соратникам, но о своей ответственности не говорил. В Хрущеве Чепичка видел того же диктатора, но куда менее способного. Он даже делал то же самое, за что критиковал Сталина.

Мы неоднократно говорили о Готвальде. Ценным было его сообщение о некоторых пунктах разговора Готвальда со Сталиным в сентябре 1948 года. Сталин говорил, кроме всего прочего, о возможностях военного конфликта. Готвальд уезжал в Крым, будучи убежденным, что ему до третьей мировой войны не дожить, однако после возвращения он со страхом и разочарованием заявил: "Нас ожидает война, она выпадает на долю еще нашего поколения уже в третий раз. Мы должны уделять внимание армии, которая была пока в загоне". Важными были и внутриполитические выводы, которые из этого делал Готвальд. Речь идет о чехословацком пути к социализму. Согласно Чепичке, Готвальд заявлял, что теперь этот путь придется временно покинуть. Его можно будет продолжить, когда международная напряженность уменьшится.

Чепичка относился к тому небольшому кругу партийных работников, которые безоговорочно защищали Готвальда. В беседе со мной он несколько раз категорически отверг и назвал клеветой разговоры о том, что Готвальд чрезмерно пил, что обстановка в кругу его семьи была далеко не идеальной. Инициатором всех этих сплетен Чепичка считал Новотного.

Затронули мы и тему самую острую: Готвальд и процессы. После продолжительного обмена мнениями Чепичка частично согласился с тем, что Готвальд несет главную и основную ответственность, поскольку он был самым высоким партийным и конституционным деятелем. Я спросил Чепичку, считает ли он, что Готвальд верил в оправданность процессов, например, относительно коммунистического руководства. А почему бы ему не верить?

Ведь он получал протоколы допросов, а министр госбезопасности его лично информировал. Повсюду были сплошные признания. Я возразил: ведь вначале Готвальд сомневался в справедливости обвинений и даже, делая сравнение с венгерским судебным процессом над Райком, открыто говорил о различии условий в Венгрии и Чехословакии. Или: он получил спустя десять дней после казни последние письма казненных, в которых они утверждали, что никогда не делали ничего из того, за что были осуждены. Ведь все они были в течение долгих лет его сотрудниками, он их хорошо знал, почему же он вдруг утратил к ним доверие?

На ряд вопросов я не получил никакого ответа. По содержанию беседы я понял, что отношения в руководстве были плохими и общая ситуация в Чехословакии с точки зрения Москвы были неудовлетворительной. Несколько раз Чепичка говорил о давлении с советской стороны. В этой связи я его спросил, почему Готвальд не был четыре года в Советском Союзе, не поехав туда даже по приглашению Сталина. Из ответа было ясно, что он не стремился к встрече с советскими руководителями и опасался возможных,

стр. 90

конечно, неблагоприятных для него, последствий таких посещений. Кроме того, как уже было сказано, Чепичка говорил, что в 1952 г. в квартире Готвальда было найдено подслушивающее оборудование. Ответы Чепички не помогли мне разобраться в роли Готвальда в политических процессах. Он допускал, что Готвальд мог знать об отдельных случаях физического насилия, но не знал о всей системе, о целенаправленном и преднамеренном конструировании процессов.

В ходе нашей беседы Чепичка спросил: допустим, что Готвальду было о многом известно, что он знал об искусственности процессов, но что он мог бы в этом случае сделать? Мы находились в советской сфере влияния, и из этого вытекали все последствия. Мир был разделен, и другого пути для нас не было, существовали только две системы: социалистическая и капиталистическая. Холодная война угрожала перерасти в открытый конфликт. Я возражал, что существовал пример Югославии. На это Чепичка ответил, что такой вариант был для Чехословакии нереальным, а особенно в период подготовки политических процессов. Я возражал, что против Югославии Москва не выступила путем применения вооруженной силы. Главную причину чехословацкой трагедии я видел прежде всего в трусости Готвальда и его руководства, в отсутствии у них мужества решиться на подобные шаги. Чепичка на это ответил: стратегическое положение Чехословакии было другим, чем Югославии, и Советский Союз готовился, как говорил мне маршал Г. К. Жуков, к оккупации Югославии. Сталин не согласился с планом военного вмешательства, подготавливашегося генералитетом. Он считал более выгодным принудить титовское руководство к возврату назад другими средствами, путем политического и экономического давления (о чем свидетельствуют, кроме прочего, и протоколы двух первых заседаний СЭВ).

Возвращаясь к Хрущеву, Чепичка несколько раз подчеркивал, что его политики не понимал. Поэтому еще до того, как его во время XX съезда КПСС сняли, сам подумывал об уходе с поста.

К этому присоединились и другие обстоятельства. Имя Чепички два раза упоминалось во время допросов, которые осуществлялись органами госбезопасности начиная с 1949 года. С 1954 г. интерес госбезопасности к нему возобновился. Чепичка уже не был защищен ни Готвальдом, ни поддержкой из Москвы, он уже не был министром обороны. В руководстве КПЧ росло влияние новой группировки во главе с Новотным и тогдашним министром внутренних дел Бараком, которые старались избавиться от потенциальных противником. Они использовали в этой борьбе импульсы, приходившие из органов госбезопасности.

Второе касалось избрания генерала Свободы членом Центрального комитета КПЧ. Это произошло на X съезде КПЧ в июне 1954 года. Руководителем советской делегации на съезде был Хрущев. Чепичка выступил в прениях с обширным докладом об армии. Доклад имел большой успех среди делегатов и у самого Хрущева, который якобы сказал в адрес Чепички: "С таким положительным откликом на доклад об армии мы еще не встречались". В этой ситуации всеобщего восхваления произошло, однако, событие, ставшее роковым в политической судьбе Чепички. Чепичка был председателем избирательной комиссии, подготавливавшей предложения по составу нового ЦК. Хрущев после своего приезда в Прагу, может быть, уже до этого, сообщил Новотному, что советское руководство хотело бы, чтобы генерал Свобода стал членом ЦК КПЧ. Когда в политическом секретариате ЦК уже на съезде в последний раз обсуждался список членов нового ЦК КПЧ, Новотный предложил включить в его состав Свободу. Но он не сказал никому, включая Чепичку, что это является пожеланием советского руководства. В то же время Новотный предложил руководству подготовить материалы Свободы для выборов так, чтобы в них были изложены обстоятельства его ухода из политической жизни. Политический секретариат ЦК после продолжительной дискуссии не посчитал целесообразным предлагать кандидатуру Свободы для выборов в ЦК. Никто, в том

стр. 91

числе и Новотный, не протестовал. И Чепичка, естественно, фамилию генерала Свободы в список не включил. Выборы Центрального комитета прошли на съезде нормально. Хрущев спросил своего сопровождающего, был ли Свобода избран, и получил положительный ответ. Потом собрался новый Центральный комитет, а Свобода на заседании отсутствовал. Хрущев знал, что он не был избран. Полученная им информация была ошибочной: был избран просто однофамилец.

После этого завертелась карусель. На совместном совещании ЦК КПЧ и делегации КПСС Хрущев резко критиковал чехословацкое руководство за то, что не было принято во внимание ясно выраженное пожелание советской стороны избрать Свободу членом ЦК КПЧ. Особенно рассердило его то, что чехословацкое руководство не посчитало необходимым объяснить причины своего отрицательного отношения к кандидатуре Свободы. Чепичка как председатель избирательной комиссии вынужден был объяснять, в чем дело. Хрущев обвинил Чепичку, что он несет личную ответственность за то, что Свобода не был избран.

Спустя несколько дней Чепичка попытался объяснить происшедшее советскому послу Фирюбину и доказывал ему, что Хрущев должен был знать причины, на основании которых Свобода был отозван со своих постов в 1950 году. В июле 1956г. чехословацкое партийное руководство получило письмо ЦК КПСС с оценкой случившегося: "Л. Свободе было отказано в политическом доверии". В письме содержалась острая критика в адрес Чепички как главного виновника. При обсуждении письма ЦК КПСС на заседании Политбюро ЦК КПЧ Чепичка также был подвергнут острой критике. Интересно, однако, то, что Свобода был кооптирован в состав ЦК КПЧ лишь в 1968 году.

Осенью 1954 г. Чепичка был в Советском Союзе, где сначала принимал участие в военных маневрах, а потом проводил там отпуск. Тогда он говорил с Булганиным, который ему сказал, что Хрущев придает делу Свободы большое значение и считает, что это было делом лично Чепички. Выслушав объяснение Чепички, Булганин тут же, в его присутствии позвонил Хрущеву (тот был в отпуске в Крыму) и договорился об их встрече.

В Крыму Чепичка виделся с Хрущевым дважды. В первый раз при встрече присутствовали также Б. Берут, Ворошилов, Кириленко и др. Чепичка не имел возможности говорить с Хрущевым наедине, но от него не скрылось то, что Хрущев ведет себя по отношению к нему очень сдержанно. Вторая встреча произошла по инициативе Хрущева через несколько дней. Речь шла о деле Свободы. Чепичка пытался объяснить, как все происходило, какова была в этом его роль, сказал, что ничего не знал о пожеланиях советского руководства. Его попытки оправдаться были безуспешными. Хрущев остался при своем мнении.

Чепичка хорошо понимал, что для него лично означает быть в немилости у первого секретаря советской партии. Поэтому он хотел уйти со своих постов. Новотный ему возражал: это исключено. Когда в 1956 г. поднялась волна критики, направленной прежде всего против Чепички, он снова говорил с Новотным о своем уходе. Своим сотрудникам Чепичка сказал: мне нужно было уйти уже в 1954 г., потому что политику после 1954 г. я перестал понимать. С Новотным они тогда договорились, что Чепичка сам уйдет со своих постов. И он был очень удивлен, когда на заседании Политбюро ЦК Новотный предложил отозвать Чепичку. В партийном руководстве на Чепичку обрушились все, потому что он был наиболее критикуемым человеком.

Падение Чепички не кончилось его отзывом с руководящих постов. За ним снова начала следить госбезопасность. Чепичка потребовал встречи с Бараком, который, конечно, факт установления слежки отрицал. В 1963 г. Чепичка был исключен из партии.

После августа 1968 г. я случайно встретился с Чепичкой на улице. Мы сравнялись с ним в положении: оба были исключены из партии.

Во время нашей беседы в 1968 г. Чепичка высказался с симпатией, но

стр. 92

с оговорками, о политике КПЧ: ему казалось, что свобода перешла допустимые границы. Чепичка с уважением отзывался о сопротивлении Дубчека советскому давлению. Но в его высказываниях звучали также опасения, что все окончится плохо; он предполагал, что недовольство советского руководства будет расти и выльется в открытый конфликт. По его мнению, существовали определенные постулаты, которыми руководствовалась советская политика в странах народной демократии; они не меняются, а развитие в Чехословакии идет в противоречии с ними.

При нашей последней встрече он напомнил мне, что его прогноз советской политики оказался правильным, и на этот раз говорил о Дубчеке уже в критическом духе.

После этого я Чепичку больше не видел. Он представлял собой своеобразный тип партийного работника сталинской эры, который сам признавал, что не понимает политику Хрущева. Он не был человеком международной или внутриполитической разрядки. К его чести нужно, однако, сказать, что он был единственным членом руководящей группы, кто имел мужество защищать свою эпоху.

Постоянный адрес данной публикации: