Русская история как экзистенциальная драма

XX век - время самой небывалой смуты и движения в русской истории. Время, когда все ее трагедии, все катаклизмы будто накатили одной волной, прогрохотали "красным колесом" в глазах двух-трех поколений. Будто вся тысячелетняя русская история была лишь генеральной репетицией к трагедии этого века: татарское нашествие (большевистская чума), "перебор людишек" Грозного (молох ГУЛАГа), шатания Смутного времени (разброд Гражданской, а затем - девяностых), рывок Петра Великого (индустриализация, утопия "Светлого Завтра"), война с Наполеоном (Великая Отечественная). Но не менее удивительны и достижения индустриализации 30-х после всех опустошений 17-го, Победа мая 45-го после декабря 41-го, да и "капитализация" 2008-го из дефолта 1998-го никак, признаем честно, не просматривалась. Так, вглядываясь в наше революционное время, мы вновь сталкиваемся с тайной русской истории, не поддающейся никаким рациональным выкладкам. ("Обладает феноменальной способностью переносить большие перегрузки", - говорят о космонавте Валерии Быковском то, что можно сказать обо всей нации", - как заметил Венедикт Ерофеев.) Чтобы раскрыть эту тайну, мало изучить факты, нужно вникнуть в самый ее душевный строй, услышать, как призывал Александр Блок, ее "музыку"...

Нарастание

Наши предреволюционные годы - это ощущение смутного нарастания чего-то во всем, противоречий - в том числе. Это бурный рост промышленности и глубинные архаичные пласты тысячелетнего патриархального уклада, сдвинутые Великими реформами Александра II, завязшими на полпути.

К началу XX века раскрепощенный крестьянин так и не стал ни полноправным гражданином, ни свободным землевладельцем. Хуже того: его землей и бытом распоряжался теперь не хозяин-помещик, а чиновник - со всем неизбежным произволом и бардаком. Сергей Витте считал земельный вопрос главной - если не единственной - причиной русской революции. Наши вечные тогдашние Чичиковы, нашедшие дыры в законах, буквально ограбили крестьян, и вся история русского бунта во многом предвосхищена сюжетом пушкинского "Дубровского". Уходя в города, крестьяне попадали в еще более тяжелую пролетарскую фабричную кабалу. Достаточно было неудачи в Японской войне, чтобы случился срыв, и все противоречия привели к катастрофе 9 января, ставшей началом конца исторической России.

Можно ли было ее избежать? История знаменитого московского доктора Гааза, всю свою жизнь оказывавшего помощь заключенным пересыльной тюрьмы, показывает, сколько может сделать один человек, вставший против бюрократической машины даже в такой империи, как Российская, - с ее традиционным отношением к человеку как к навозу. Но такой благой христианской воли как раз и не нашлось в России начала прошлого века, представлявшей собой сплошь расколотые миры. Крестьянство, ограбленное, обманутое в своих надеждах. Интеллигенция, упоенная собой и своим революционным пафосом. Культурная элита, которая, запершись в башне Вячеслава Иванова, не глядя на копошившийся внизу плебс, взывала в теургическом экстазе: "Я весь, я только Бог".

Примечательно свидетельство Елизаветы Кузьминой-Караваевой - в то время декадентствующей поэтессы, а в будущем христианской подвижницы, известной матери Марии, положившей "жизнь за други своя" в фашистском концлагере: "Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. <...> Мы не жили, мы созерцали все самое утонченное, что было в жизни, мы не боялись никаких слов, мы были в области духа циничны и нецеломудренны, в жизни вялы и бездейственны. <...> Мы были последним актом трагедии - разрыва народа и интеллигенции".

Добавим сюда всплеск хулиганства и изуверских культов в деревнях, эпидемию самоубийств среди студен-

Продолжение. Предыдущую часть см. "Политический класс", N 12/08

ческой молодежи (в духе Кириллова из романа Достоевского), погромы и убийства Черной сотни и террор эсеров на местах (это вам уже не салонные споры западников и славянофилов!). И все это стянуто лишь полицейским режимом (охранка - пожалуй, единственная, кому до всего есть дело), и над всем царит оторванная от народа бюрократия, в центре которой завороженный "мистикой самодержавия" царь, почетный член Союза русского народа, в окружении семьи, за которой ему не разглядеть собственной страны.

Авантюризм попа Гапона и революционеров, с одной стороны, и аутизм Николая и всей имперской бюрократической машины, с другой, - вот что такое предреволюционная Россия. А одним из самых удивительных ликов этого времени остается поистине демоническая фигура Азефа - фактического руководителя Боевой организации эсеров и одновременно - осведомителя охранки.

Церковь, свобода и революция

После того как попытка митрополита Филарета направить интерес нарождавшейся русской мысли в христианское русло была пресечена "антибиблейским восстанием" охранителей, пути интеллигенции и Церкви окончательно разошлись. Обескровленная мыслью Церковь погрузилась в традиционное оцепенение, а русская интеллигенция выросла в нечто вроде религиозного ордена, исполненного революционным духом и связанного позитивистской верой.

Фейербах покончил с мистицизмом. Марксизм нес в себе не только экономическую теорию, но и философию истории и утопию в духе хилиазма. Человек человеку Бог, друг, товарищ и брат - вот традиционная "русская вера", которую русская мысль вновь открыла в Фейербахе и Марксе и которой не мог дать ей бюрократический царизм с его официозным "ведомством православного исповедания". (Не случайно все

блестящие будущие религиозные философы - Сергей Булгаков, Николай Бердяев, Иван Ильин, Семен Франк, Георгий Федотов и др. - прошли через искушение марксизмом.)

Религиозный ренессанс и попытки оживления церковной жизни начала XX века были уже слишком запоздалыми и не могли остановить несущийся под откос локомотив русской жизни. И в феврале 17-го царь окажется предан всеми - бюрократией и церковной верхушкой прежде всего. Крушение России последует (как когда-то и крушение Византии) за полным нравственным фиаско ее государственной и церковной элиты.

"Конечно, в безбожии русской революции были все виноваты, а мы, пастыри и учители, - более всех. <...> Христоцентричность русского православия выветрилась, остался дух бездушного консерватизма и ходячих условностей, лесть слуху. <...> Спасителю негде было "где преклонить главу" в России. <...> "Глиняные ноги" русские не выдержали золотого церковного тела. Оно провалилось", - писал из эмиграции архиепископ Иоанн Шаховской.

Самые мудрые и совестливые сознавали: Русская церковь пережила в начале XX века грандиозное духовное крушение, потому и была подвергнута разрушению физическому (то же можно сказать и обо всей империи). Но именно тогда она впервые познала и то, что делало ее подлинно Церковью, а не бюрократическим аппаратом, - гонения. Что было уже не службой, даже не служением, а подлинно мистерией страстей, экзистенциальным испытанием. Потому, хоть это и может показаться парадоксальным, историю XX века в России нужно признать и самой христианской эпохой во всей нашей истории.

Пожалуй, глубже и вернее всего эту формулу выразил протоиерей Александр Шмеман: "Мы, русские, всегда оглядывались, засматривались на Царьград, на Византию. Но душа России с момента ее крещения мистически пребывала все же не там, а в Иерусалиме, у евангельского Христа. <...> "Всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь небесный исходил, благословляя" - этот образ Христа полюбился России

больше всего, больше всех византийских мозаик. <...> Это было большим, чем все помыслы о земном величии, о мирской славе. Здесь угадывался поиск почти невозможной свободы. Свободы не только, как мы теперь думаем, от агрессии, от государства (хотя и от государства, конечно, тоже). По существу, это было искание свободы от тяжести земной жизни, свободы от мира сего".

Лишившись земных богатств и защиты государства, Церковь обретала эту надмирную свободу, свободу в своем высшем, метафизическом, христианском смысле. И не эта ли "высшая свобода" и была главным вопросом русской революции, ее самой глубокой музыкой?

София как зеркало русской революции

Революция поднимала самые глубинные пласты русской жизни. Мы уже говорили о затмении мысли, наступившем после ослепительно блеснувшего в явлении Пушкина логоса. Лишь к началу XX века символизм возвращает интерес к метафизике, но уже в ином - ночном - аспекте (не в золоте солнца, а в серебре луны). Центральная фигура этого времени - не солнечный Пушкин, а Владимир Соловьев с его "серебряными колокольчиками" и титаническими попытками синтеза культуры, науки, философии, религии. Метафизика возвращается. Но уже не пророчески-ясным торжеством логоса ("Да здравствует солнце, да скроется тьма", "Памятник"), а соловьевским "ночным ликом" космоса ("Три разговора. Краткая повесть об антихристе"). Не ослепительным откровением, "страшным прояснением" мысли, но таинственной, завораживающей Софией, воспоминанием о бывшем когда-то откровении и теургическими попытками "претворить поэзию в жизнь". "Дети рубежа эпох" живут ожиданием чуда, мгновенного обновления мира: "Вечная женственность ныне в теле нетленном на землю идет". Если сказать совсем кратко: София вытесняет Христа.

Но что такое София? Вечная Женственность, Мировая Душа, "Дева радужных врат", "Матерь

Света"... Не вдаваясь в онтологию софиологии, в данном контексте мы вправе сказать, что София-Премудрость есть сердце нашего исторического православия - освященная, спасенная материя, извечное "небо на земле" послов князя Владимира. "Богородица - мать сыра земля" - узнанная Достоевским народная вера, преображенная мать-природа... София, одним словом, - это главная мистическая интуиция Руси и ее роковая (извечное пренебрежение логосом!) духовная страсть, находящая метафорический отклик в самых роковых узлах нашей истории.

С брака Ивана III с греко-римской царевной Софьей начинается Русское Средневековье и... завершается трагедией Грозного. Уже в виде геополитического проекта София влечет и патриарха Никона (русское знамя над Царьградом) и... приводит к трагедии раскола. Наконец, София становится и главной мистической интуицией русской революции, "светлое завтра" которой -все та же вечная русская мечта о преображении природы, мира.

Очередной лихорадочной истерией ожидания Христа и антихриста заражены многие умы ("мистики обоего пола" блоковского "Балаганчика"), а плуг этого удивительного времени переворачивает самые глубинные пласты народной души (порождая федоровскую утопию "воскрешения предков", полубезумную Анну Шмидт, земное воплощение Софии, с ее "Третьим заветом"). И во всем этом мы снова видим завороженность русской души ее идеалом, слышим все тот же ее стук судьбы, близость к откровению и... катастрофе.

Но, конечно, наиболее впечатляющ генезис Софии у Блока - главного

певца революционной России и духовного сына Соловьева. Жена, облеченная в солнце, София-Русь ("жена моя, Русь!") и Прекрасная Дама ("непостижное виденье" пушкинского "Рыцаря бедного") обращаются последовательно в "Незнакомку" (кумир проституток), "картонную невесту" язвительного "Балаганчика" и Катьку из "Двенадцати" ("Эх, эх, согреши! Будет легче для души!").

Откровение "Трех разговоров" разражается революционным хаосом. "Царевна-лебедь" является проституткой, "Исус Христос" - вождем конвоя пьяной матросни - апостолов нового мира... В конечном итоге "Царь-Логос" обращается Лениным, а "Царица-София" - советской властью (Софьей Власьевной). Воистину сокрушительный переворот, подобный падению Люцифера и Адама! И все же именно вечная интуиция "царства Божия" ведет Россию в ее революционное свершение. Эта музыка зажигает сердца, и именно ее слышит ее первый певец. В новую утопию и новую религию зовет и пророк Маркс. И надо ли еще говорить, почему революция победила? И почему во главе закованных в пулеметные ленты матросов (суровой, непросвещенной природы нового мира) оказался "Исус Христос"?

Блок звал "похоронить мертвецов" вроде "патриотизма" и "буржуазной морали" и "слушать музыку революции", и в этом была глубокая экзистенциальная правда времени. Русская революция и была этой освобожденной стихией (Софией!), хаосом, разбуженным великой мечтой (иконой всех будущих потрясений XX века с его тоталитарными режимами, расщепленным атомом и

молодежными революциями 60-х). Стихии же неведомо слово "преступление". Можно ли обвинять море и бурю в том, что они топят корабли? Революцию несла освобожденная энергия самой жизни, божественный эрос (падший, конечно, но все же - единственно еще живой в этом мире, предавшем и растерявшем все свои смыслы). И что могли этой пронизанной электричеством и озоном "правде жизни", которой дышало здесь все, противопоставить остатки умирающей империи? Ничего, кроме чести. И самых честных из них она вела к последнему выстрелу в висок - это был тупик.

Тот же архиепископ Иоанн Шаховской вспоминает, как однажды в эмиграции, заехав к митрополиту Антонию Храповицкому в Сермские Карловцы, встретил у него албанского митрополита Виссариона: "Я застал архиереев, рассуждающих о достоинствах какой-то митры, которую преосвященный Виссарион

привез с собой и показывал митрополиту Антонию". И далее пишет о своих тогдашних ощущениях: "Миллионы русских людей умирали от духовного голода, ища веры и страдая за веру. Шли самоубийства от пустоты жизни, от потери надежды на Бога, а тут апостолы Христовы с таким смаком говорят о митрах!" Замечательный, по-моему, символ конца русской империи.

Конечно, была и другая Россия. Был "философский пароход", этот экзистенциальный посланец "Вех" со своей громадной миссией. Русской мысли, прошедшей сквозь эсхатологический опыт революции, дано еще было вдохновить и французское Сопротивление в годы войны, и послевоенный французский экзистенциализм (вместе с Достоевским, Кьеркегором и Ницше) стал одним из источников вдохновения Второго Ватиканского собора, преобразившего современный католицизм.

Но все же то были лишь философия, только рефлексия и осознание. Вся поэзия, вся духовная буря свершалась в это время в России. Там творилось нечто грандиозное, и взоры целого мира были устремлены туда, где в сполохах эсхатологического пламени и грозовых раскатах рождалось нечто, похожее отнюдь не на экономику Маркса, а скорее, на схватку ницшеанского Сверхчеловека и Всечеловека Достоевского.

Всполохи и пульсации этого пламени являли удивительное искусство русского авангарда, "мадонн" Петрова-Водкина и его же "Купание красного коня" (этой крестившейся в водах истории стихии нового мира), освобожденную энергию языка Андрея Платонова... Это был экзистенциальный вихрь, танец Шивы на костях мироздания, разрушающего и вновь рождающего миры; дионисийский бунт мировой души, пророчествующей о мирах грядущих; языческая пляска разбуженной природы, вновь мучительно ищущей свой лик, ищущей - в чем отразиться.

Здесь творилось главное событие эпохи. Сюда, в эту чашу, стекалось все, и здесь, в этой чаше, свершалось чудо преображения, полное ужаса и преступлений. И до сердца каждого, кто наблюдал эту грандиозную мистерию, доходило ее "Да молчит всякая плоть"... Вся революционная Россия была этой единой Чашей всемирной Евхаристии, и молчаливая Троица надмирной Любви взирала на нее с "лазурных небес" символистов.

Жертва

Но кто же был жертвой этой свершаемой здесь Евхаристии? А жертвой был весь русский народ, и в первую очередь Русская церковь. Не случайно, конечно, 1917 - 1918 годы стали временем Поместного собора, впервые после двухвекового перерыва избравшего патриарха. Революционная стихия подтолкнула заснувший было Собор, и жребий пал на митрополита Тихона, тихого и кроткого человека, которому суждено было стать голосом Церкви в самое переломное для России время. Подобно митрополиту Филиппу, вставшему против тирании Грозного, Тихон встал против красного дракона большевизма, и произнесенная им анафема стала высшим над ним судом Истории.

Однако всякое подлинно экзистенциальное время длится одно лишь историческое мгновение. Вскоре стихия революции оказывается скованной новой тоталитарной спайкой (новым Средневековьем и новой Опричниной), мистерия страстей обращается спектаклем. И быть может, самой чудовищной сценой его становится сталинская Церковь.

Утверждая, что в России не казнят за религиозные убеждения и что все казнимые священники и епископы замешаны в "монархических заговорах", местоблюститель Сергий, по сути, дезавуирует подвиг мучеников. После отречения от народа (1905 год), от царя-помазанника (1917 год) Русская церковь отрекается теперь, по сути, от самой себя, от своей крови (мученики - кровь Церкви), да еще и благословляет их казнь. Дальнейшее было уже неизбежно. И описывая визит следующего сталинского патриарха - Сергия (Старогородского) - в Европу, где он призывал соотечественников возвращаться в советскую Россию, Иван Ильин не без оснований назвал его "патриархом всей Руси в роли политического провокатора на службе у антихриста".

Наверное, это был самый драматический акт исторической трагедии мирового православия. Но нет ничего нового под солнцем. И лычки ОГПУ под архиерейской рясой отражались в собольих опушках под монашескими мантиями опричников и обязательствах доносить (разглашать тайну исповеди) петровского времени.

Отречение местоблюстителя Сергия можно признать чем-то вроде мистического самоубийства. Но ради чего оно было совершено? В сущности, ради сохранения архиерейской службы, сохранения видимости ("бравурные марши днем и черные воронки ночью" - извечный дуа-

лизм русских "двух бездн рядом"). И хотя говорят, что у бездны человеческого падения нет дна, это почти уже окончательная нравственная гибель. И что же? В этот самый момент разражается грандиозная война, новая, невиданная еще катастрофа, призванная вернуть этому гибнущему миру потерянный им смысл.

Война

Сегодня популярна мысль о том, что во Второй мировой войне столкнулись два зверя. Действительно, найти качественные отличия Сталина от Гитлера почти невозможно. Верно и то, что гитлеровский тоталитаризм с его свободой веры и частной собственности был гораздо "либеральнее" и культурнее сталинского.

Кроме молодежи, воспитанной официальной пропагандой, народ в массе своей не имел оснований воевать за Сталина. За родину? Но еще пятнадцать лет назад слово "родина" в стране, призванной стать "запалом мировой революции", не значило ровным счетом ничего. А еще за десять лет до этого русский крестьянин, наплевав на "родину", бросал винтовку и шел домой, "к земле", оголяя фронты Первой мировой.

"За родину" уже в эту войну воевали и власовцы, и лидеры Зарубежной церкви призывали "христолюбивого вождя Адольфа Гитлера" (именно так!) на голову безбожных большевиков ради спасения России.

Жить при немцах, которые, заняв очередной населенный пункт и расстреляв горстку коммунистов, как правило, больше не терроризировали народ (ситуация несколько изменилась после начала партизанской войны), действительно становилось несколько лучше.

Почему же блицкриг потерпел фиаско? Почему русские встали в конце концов насмерть и - победили?

Было во всех "соблазнительных прелестях" фашизма одно принципиальное "но". После добродушных немецких парней из регулярных частей вермахта (зачастую стоявших вместе с русскими в снова открывавшихся немцами храмах, закрытых большевиками) приходили элитные спецподразделения СС -и начинались расстрелы евреев, цыган, пациентов психлечебниц. И русскую душу, впитавшую христианство сердцем (жалостью, милостью), а не умом, объял ужас. А вскоре и простых русских людей стали увозить в качестве рабов на работу в Германию. Природа фашизма окончательно обнажилась, и от уважительного "Герман идет", которым зачастую (особенно на

Украине и в Белоруссии) встречали "освободителей от большевизма" в первые дни войны, не осталось и следа.

И здесь мы должны сказать несколько слов о принципиальном отличии двух главных тоталитарных проектов XX века.

И Третий рейх, и Третий интернационал были прежде всего романтическими утопиями (при этом сам фашизм являлся как раз реакцией на "иудокоммунизм", на русскую революцию, консервативным и защитным ответом государства на попытку его разложения; поэтому, кстати, и режим Сталина, пришедший на смену ленинско-троцкистскому большевизму, Георгий Федотов совершенно справедливо назвал фашистским).

Была, однако, и существенная разница между ними.

Обе идеологии - как утопии истинно модернистские - существовали в контексте "мирового зла". Но смысл его они понимали по-разному. Большевизм объявлял главным врагом, стоявшим на пути к всечеловеческому счастью, мир капитала, "эксплуататоров" как класс. Конечно, уже сама принадлежность к классу, рождение в семье дворянина или священника делали человека неблагонадежным. И все же врагом делал человека прежде всего его "злой выбор", обусловленный, конечно, природой, но не предопределенный ею. Преступлением был грех личности, но не природы. Утопия и мечта большевизма были всечеловечны, и если враг принимал "истинную веру", он становился другом. В этом чувствовался гуманизм - глубоко религиозный по своему духу.

Совсем другое дело - германский национал-социализм с его расовой теорией, ставившей под подозрение саму человеческую природу, а возможность перерождения исключавший в принципе.

Классово чуждый "эксплуататор" большевиков мог "перековаться", исправиться (чему и был посвящен грандиозный проект вели-

ких строек). "Бывший" (ветхий человек) мог покаяться, стать новым человеком и войти в "обетованную землю" - новую семью счастливых народов. В Рейхе еврей, сумасшедший, расово неполноценный были такой возможности лишены в принципе. Они оказывались приговоренными своим происхождением, своей неполноценностью и подлежали уничтожению априори.

Богоборческая доктрина большевизма, питавшаяся псевдобиблейским и псевдохристианским хилиазмом, все же утверждала любовь - пусть только в будущем, в грядущей "эре милосердия", - объявляя ее концом (как и православие, кстати); отрицая Бога, она все же утверждала человека - Его икону. А провозглашавший религиозную свободу германский национал-социализм исправлял ошибку Бога, создавшего еврея - евреем, цыгана - цыганом, славянина - славянином, и был, таким образом, откровенной хулой на Духа.

Справедливости ради скажем, что классический итальянский фашизм, обожествлявший государство, но не нацию, был этого лишен. Но национал-социализм не был и простым извращением "доброго итальянского фашизма", он лишь доводил "консервативную идею" последнего до логического предела: от вечного Рима до тысячелетнего Рейха оставался всего один (оккультный) шаг...

Итак, фашизм объявлял Богом государство. Нацизм - нацию. Коммунизм - класс. Русский же большевизм последней своей мечтой видел преображенное человечество, преображенную природу - Софию. И силен он был прежде всего своей верой. И брат шел на брата за "истинную веру". И даже в пресловутом Павлике Морозове, тысячи раз охаянном, был пафос чуть ли не христианский (с почти антихристовым, естественно, искушением), утверждавший истину, которая выше всякого плотского родства. Здесь ставился выбор поистине экзистен-

циальный (вспомним Достоевского с его выбором: если мне докажут, что истина и Христос - не одно и то же, я предпочту остаться с Христом). У Достоевского побеждала "любовь", у большевиков - "истина" (то есть идеология).

"Какова бы ни была суть большевизма, это грандиозный пример человеческого замысла. Люди взяли на себя судьбу переустройства, и напряженная жизнь их - подвижничество, внушенное верой", - справедливо писал Хосе Ортега-и-Гассет. Большевики сумели оседлать неслыханную энергию освобожденного эроса и, сковав ее стальными обручами деспотии, смогли направить ее в модернизацию. И все это продолжало дышать подлинным чудом, потому что в своих эмпиреях большевизм оставался "еврейским мессианизмом" - чудом Моисея, ведущего "избранный народ" к "светлому завтра" - Обетованной земле. "Сумрачный германский гений" эту веру в чудо, в божественную силу преображения жизни отверг, заменив ее теософией, оккультным орденом избранных сверхчеловеков.

Вот против чего восстало воспитанное "милостью к падшим" русское сердце, чему оно воспротивилось и вынесло свой приговор. Оккультную машину гитлеризма победил не Сталин, не коммунизм, не заградотряды и "русские морозы", не "родина" и даже не "православие", а вера в чудо, в преображение жизни. В этом и была последняя правда маленького человека с ружьем, впитавшего христианство сердцем, а не разумом, на своем последнем экзистенциальном рубеже.

Наши военные песни "в конечном счете <...> посвящены не столько войне, сколько спасаемой ею жизни во всей ее полноте - от родного дома до поющих соловьев, от любви к девушке или жене до желтого березового листа", писал Вадим Кожинов, замечая, что у немцев лирических песен о войне не было вовсе.

"Бой идет не ради славы - ради жизни на земле" - в этих словах, тогда сказанных, аккумулировалась главная правда времени. И не важно, что понимал под ними поэт и как это было понято русским сердцем (каждым, конечно, по-своему). Но именно это было понято и именно на это - отозвалось. Русский человек воевал не за Сталина, родину или веру, а за саму жизнь - реальность, большую всяких абстракций "добра и зла". Это была битва всех и личная битва каждого за самые основания бытия, понимавшиеся, конечно, каждым по-своему, но вместе составлявшие самосознание целого народа. Поэтому война и была не войной идеологий, но действительно священной войной - глубже,

подлиннее всякого "патриотизма", всякой "религиозности": войной бытия против небытия, метафизической свободы против механической несвободы (русский свободен только в окопе - как кто-то замечательно сказал), любви против смерти.

Замечательно и то, что эта война реабилитировала жизнь и любовь в сознании большевистской России. Если до войны самыми благонадежными в советской литературе были понятия "сила" и "враг", а самым любимым словом, как проницательно замечает Георгий Федотов, - "зло" (положительные герои предвоенной литературы "зло усмехаются", "зло глядят" и "зло бросают слова", и даже земля у большевиков, как правило, "злая"), то совсем иное мы видим в военной лирике.

Не был, конечно, Сталин лучше Гитлера, как и хан Тохтамыш, за которого воевал Дмитрий Донской в Куликовской битве (и который вскоре после этого дотла сжег Москву), не был лучше Мамая. Но духовная битва глубже, шире и выше всякой земной, хотя и свершается в том же месте и в то же время. Известно, что на Куликовом поле на той и другой стороне сражались и татары, и русские, и литовцы, и прочие "немцы" - это была война каждого за свой интерес. Но еще глубже - это был личный выбор и война каждого за свой глубинный смысл. И лишь потому из этой битвы (по сути - схватки "геополитических интересов"), из безличной массы москвичей, псковичей, суздальцев, владимирцев смог выйти единый народ, неожиданно обретший в ней основания общей веры и общую землю под ногами.

Нечто подобное происходило и в ту войну, в пламени которой сгорала не только фашистская "белокурая бестия", но и сам большевизм, этот "реванш Пифона", дракон, "огнем и серой испепеляющий человека" (Георгий Федотов). В пламени ее искупал народ грехи революции и братоубийственной Гражданской. И если вся наша "Великая революция" была, в сущности, лишь апофеозом всеобщего отречения, результатом распада основ, обнаруживших в экзистенциальном столкновении с реальностью свою полную несостоятельность, то в огне Великой войны из безличной массы "новых людей", отрекшихся от себя и своего прошлого, вновь возникал народ, нашедший вечные основания своего бытия.

Таким видится мне главный метафизический сюжет той войны. И если мы говорим, что победа немцев под Москвой была чудом (традиционным русским чудом), то само это чудо было лишь ответом на движение человеческого духа. И дело, конечно, как уже сказано, отнюдь не

только в "русских морозах" и заградотрядах, но в осознании этой последней метафизической правды, что отступать действительно некуда. И (над этим стоит задуматься!) таким ведь, в сущности, чудом была и победа большевиков в Гражданскую...

Конец Модерна

Великая война стала апофеозом Модерна с его вольтерьянским Просвещением и гегельянским дуализмом. Известный вопрос Теодора Адорно "как после Освенцима можно писать стихи?", выявлявший отчаянную несостоятельность гуманизма, стал знаком разразившегося глобального кризиса ценностей.

Все фазы гегелевского мира, тезы и антитезы (в апофеозе "отца народов" и фюрера Третьего рейха) были пройдены и изжиты. Наступало время окончательного "синтеза".

Его интеллектуальным первенцем стал рожденный на руинах послевоенной Европы французский экзистенциализм (главная философия второй половины XX века). А уже второе послевоенное поколение разродилось целым фейерверком "бархатных революций" шестидесятых (психоделической, рок-, секс- и прочими), сменившими все парадигмы Модерна.

68-й год с его баррикадами в Париже и советскими танками в Праге, арабо-еврейским конфликтом, Че Геварой в латиноамериканских джунглях и "Аполлоном-8", облетевшим вокруг Луны, стал годом первых родовых схваток нового глобального мира (следующими фазами его рождения стали появление Интернета и распад социалистической системы).

68-й стал и первым ударом похоронного колокола по социалистической системе. Бог Модерна умер еще в 1953-м. XX съезд пошатнул устои. Доверие внутри социалистического лагеря разрушили советские танки в Праге. Высадка американцев на Луну означала конец советского первенства в космосе.

Главный "духовный" мотор Модерна - научно-техническая революция - захлебнулся.

Снова, как и в XIX веке, мысль новой, созревшей к тому времени "рабоче-крестьянской интеллигенции" пробудилась и, оглядевшись вокруг, возмутилась... явлением шестидесятников и деревенщиков - новых западников и славянофилов. Высоцкий, Тарковский, Бродский, Солженицын, возвращая логос, колебали устои советского мира, стремительно терявшего остатки веры в себя. На бытовом уровне веру в социализм тихо сменял гедонизм. Какое-то время все еще продолжало катиться по инерции. Но в 1980-м, когда обещано было построение коммунизма, СССР тихо въехал в будущее. Коммунизм был заменен Московской олимпиадой, и это был уже чистой воды Постмодерн. Будущее наступило, а вместо коммунизма настало разочарование.

Афганистан стал последней - разрушительной для веры в социализм - каплей, переполнившей чашу. "Груз-200", приходящий в каждый город, каждое село, убивал последние остатки смысла. И наконец случилось неизбежное. "Советский Союз рухнул от отсутствия веры", - как лаконично и точно определил американский ультраконсерватор Патрик Бьюкенен.

Чернобыльские первомайские демонстрации, вышедшие под радиоактивный дождь, и "гласность" облака выбросов из разрушенного блока АЭС - облака, дважды обошедшего вокруг Земли, доказывали глобальную ложь социалистической системы громогласнее всякой пропаганды. Новоявленные "перестройка" и "гласность", обнажая несостоятельность и бессмысленность настоящего, утверждали лишь "движение ради движения" без какого бы то ни было намека на конечный результат.

Чернобыль открыл начало Нового мира "перманентного апокалипсиса" (законы которого описывал "Сталкер" Тарковского). За сим неизбежно возникал Чернобыль духовный.

Ввержение в пучину Постмодерна (или - можно сказать и так - извержение сознания) состоялось, согласно полушутливому предсказанию Иосифа Бродского: "Того гляди, что из подземных дыр или вообще через любую лужу сюда полезет посторонний мир иль этот уползет наружу".

90-е годы прошлого века стали, наверное, временем самого жестокого кризиса веры за всю историю Модерна (а быть может, и всей христианской эпохи). Реальность мира окончательно сдвинулась, а его геометрия потеряла евклидову простоту.

Наша новейшая революция была таким же "кавером" постмодернистской молодежной революции 1967 - 1969 годов, каким относительно Великой французской революции стала Русская революция февраля-октября 1917-го. Вспомним лозунги 68-го в Париже: "Все хорошо: дважды два уже не четыре", "Вся власть воображению" - и т.д. То, что революция европейская была декорируема левой фразеологией (маоизм, троцкизм, идеи чучхе), а у нас - наоборот, не должно смущать. Лозунги в мире Постмодерна ничего не значат. В обеих революциях первичными были не Маркс и не либерализм, а скорее, Фрейд и Эдип: и там, и там прежде всего - поколенческий разрыв и революция сознания. И как психоделический эскапизм хиппи в 68-м выливался в баррикады Парижа, так же подпольный вербальный эскапизм интеллигентских кухонь приводил к безудержному словоизвержению конца 80-х, впадавшему во все бездны 90-х.

"Духовный Чернобыль" проделал громадную дыру в сознании Модерна, и в образовавшийся вакуум хлынули демоны подсознания, бывшие зачастую пострашнее добрых старых войн ("век маленькой стрельбы и страшных мыслей" - как назвал XX век тот же Брод-

ский). Снова, как и в начале века, актуальными стали блоковские "похороны мертвецов" - патриотизма, нравственности... И на чем было удержаться сознанию? Отсутствие всякой почвы под ногами, водоворот - вот что испытывал всякий.

И конечно, горестные вопли патриотов о "либеральном заговоре" здесь ни при чем. Истина в том, что (уж простите за тавтологию) истинные ценности не может уничтожить ничто, мнимые же рано или поздно будут сметены стихией. "Нравственность, которую надо защищать, не стоит того, чтобы ее защищали" - так сформулировал этот постулат последний видный митрополит советской эпохи Питирим (Нечаев). А архимандрит Софроний (Сахаров), живописуя грандиозную революцию сознания, встречающего в безднах космоса Абсолют ("Видеть Бога как Он Есть"), пользуется словами Библии: "Поколеблю не только землю, но и небо" (Евр., 12:26).

Вот это колебание всего, дабы явилось неколебимое, мы и переживали в 90-е. И не в "проклятом Западе" в конце концов дело. Отсутствие ясных моральных норм, вожделение всего и сразу, отсутствие среднего звена быта и культуры - все это наши собственные, исконные болезни. И стихия беззакония, в которой захлебнулись наши 90-е, жила в глубине русской души, стянутой снаружи тоталитарной спайкой, и излилась изнутри "нового человека - строителя коммунизма", лишь только оковы пали. Причины смуты 90-х сколь предельно земные (как "земельный вопрос" начала XX века), столь и предельно иррациональные, метафизические.

Не были, конечно, "предателями" и Горбачев с Ельциным. И тот и другой - лишь неизбежные и точные отражения своей эпохи. Горбачев - интеллигентской маниловщины "пробужденной мысли" (детской болезни). Ельцин - столь же наивного "рабоче-крестьянского" апофеоза (шапками закидаем) воли без ума...

Горбачев и Ельцин - это Февраль и Октябрь нашей постмодернистской революции. Причина же их неудачи - в тех модернистских парадигмах, производными которых они и были и в которых существовали. Просто, как и в 1917-м, мир оказался гораздо шире, глубже и серьезнее, чем они могли себе представить и предположить.

Выход из Смуты

И конечно, ни затевающий перестройку Горбачев, ни Ельцин с его харизмой радикального революционера и надеждой на молодых "знающих как надо" не могли понимать, какие глубины они поднимают и каких демонов тревожат (а кто мог тогда понимать - что было подморожено и на какую глубину?). Ни горбачевские интеллигенты, ни ельцинская золотая молодежь, воспитанная на голливудских сказках, не могли удержать равновесия, когда громадные исторические пласты стали оттаивать одновременно и двинулись во всех направлениях разом. Слишком уж много лжи и гнили оказалось накоплено, слишком много вожделений вдруг почуяло близость удачи.

Мир Постмодерна - мир, не поддающийся рациональному истолкованию и до сих пор не имеющий своего полноценного описания. Никто, в сущности, не понимает еще, где мы оказались, и Америка, волею исторических судеб оказавшаяся единственным гегемоном конца эпохи, - не больше других (что доказывает ее самоубийственная политика после "9.11").

Успех же Путина в выходе из кризиса, как видно сегодня, состоял именно в отказе от идеологий, в доверии самой жизни. Поскольку мир Постмодерна есть мир, который рационально необъясним, никакие идеологии в нем полно-

ценно работать не могут. Успех может принести лишь непосредственная интуитивная связь с миром и точная, мгновенная реакция на события.

Каким же образом Путину удалось заклясть хаос? Очень просто. Он не стал никого давить, он лишь требовал соответствия: если в этом растерявшем все свои позывные мире ты назвал себя "бизнесменом" - то и занимайся бизнесом, а не политикой, если назвался "политиком" - то занимайся политикой, но не бизнесом.

Соответствие вещей, возвращающих свои имена, самим себе - это и было упорядочением хаоса, собиранием космоса.

Помню, как Путин, смиренно называвший себя "менеджером", приводил в негодование православных батюшек с их безнадежно романтическими представлениями о "слуге народа" и инфантильной "мистикой самодержавия". Что было весьма поучительно.

Тот же ритуальный список, которым до сих пор клеймят Путина либералы - "Курск", Дубровка, Беслан, Чечня, - представляет собой на самом деле ступени лестницы, по которой страна выходила из своего постмодерного хаоса.

Да, все это было ужасно, чудовищно, иррационально. Но позвольте, когда наши "ситуации" были слишком красивы? Может быть, в битве под Москвой или в Сталинграде? Или в истории возвышения Москвы, с которой мы начали?

Вторая чеченская война была ужасна, но неизбежна, потому что была Первая. Преступлением была Первая чеченская война - Вторая оказалась ее неизбежным трагическим следствием. И как реакция на откровенную агрессию - морально оправданным. И потому, что она была морально оправданна, она в результате предотвращала развал России и превращение Северного Кавказа в сплошную горячую точку, в мировой террористический анклав. Как всегда, ценой своей крови и "морального облика" Россия спасала мир.

Такими были и последующие действия Путина: мгновенными и точными реакциями на чрезвычайные ситуации, в которых все решали мгновенное ответное действие и глубинные мотивации.

До сих пор Путину не могут простить сакраментального "она утонула" по поводу гибели "Курска". А что, собственно, такого он сказал? Только правду - и ничего кроме. Не напуская тумана и не множа двусмысленностей. По-моему, это была эпохальная минута - такого в России не случалось очень давно. Тогда, мне кажется, и были нащупаны основания. Правда была горька, но лишь выговаривая ее, можно было снять напряжение в обществе (наши церковники до сих пор не могут принять этой простой методы, и потому путь РПЦ все это время - от катастрофы к катастрофе, вплоть до печальной истории с пензенскими сидельцами и епископом Диомидом).

И вспоминая Дубровку со всеми ее ужасными жертвами, мы должны все же понимать, что, возобладай тогда истеричные вопли и хороводы граждан с требованиями "выполнять все требования террористов", мы жили бы сегодня совсем в другой стране. И там, среди заложников тоже, как вспоминали потом, ходила какая-то несчастная, собиравшая подписи под требованием "выполнять требования", на которую смотрели с усталым отвращением. И это тоже был момент истины, когда в каждом поставленном в предельно экзистенциальную ситуацию просыпалось нечто, что мы назовем человеческим достоинством, сознанием того, что дело не в том только, чтобы остаться в живых, но и в том, чтобы при этом не перестать быть человеком. Это и явилось главной тогда - невзирая на все жертвы - победой.

То же нужно сказать и о Беслане (где никаких воплей уже, кстати, не было). И это была все-таки уже немного другая страна, где возможными стали и осознание ужаса происходящего, и отрезвление. (А осознание и отрезвление - это уже почти победа над Смутой.) И вместе они несли сознание общности, что уже можно было назвать единым дыханием одного народа. Одновременно со всем кошмаром, со всей кровью, уродством и ужасом происходило и нечто таинственное, нечто подобное тому, что происходило во время Второй мировой, и во время Революции, и во время Куликовской битвы. И когда, интересно, у нас все это происходило иначе?

Конечно, и опасности, грозящие нам сегодня, очевидны. Ведь если ты "мочишь в сортире" бандита, используя полубандитские методы (что в России иногда, увы, оказывается неизбежным), тебе и самому грозит серьезная опасность превращения в ОПГ. И если мы уже тысячу лет не способны найти в строе своей души равновесия между безоглядным "разгуляем" и тотальной скрепой, стоит, наверное, внимательнее всмотреться в глубины своего культурного кода и, может быть, попытаться что-то исправить там. "Лучшие изменения происходят от простого улучшения нравов", - говорил Пушкин, и к этому должна стремиться всякая нормальная власть. А "милость к падшим" - лучшая ее в этом смысле идеология.

Имея в виду опасности, мы, конечно, не должны терять и надежды. Так, увы, начиналось всякое наше "новое время". Так начиналась и Москва. Но потом были и Куликово поле, и Петры великие, и Ломоносовы, и Пушкины, и серафимы... И флаг над Рейхстагом, за историческим образом которого можно было узнать его вечный символ, во все времена "стучащий" во всякое русское сердце, - знамя рублевской "Троицы", знамя победы надмирного солнца любви над великой земной смутой.

Окончание в следующем номере

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Комментарии: