Буржуазная историография переживает затяжной кризис. Это еще раз подтвердили две дискуссии американских и западноевропейских историков, состоявшиеся в 1969 и 1970 годах. В первой дискуссии, материалы которой были опубликованы в журнале "Daedalus" (1969, N 4) под общим названием "Новые направления в истории", американские и канадские историки рассмотрели методологические проблемы современной американской историографии. Летом 1970 г. дискуссия была продолжена в Риме. На этот раз в ней участвовали также некоторые французские и английские историки¹ . В предисловии к выпуску "Daedalus", в котором содержатся выступления участников римской встречи, редактор журнала С. Граубарт указывает, что ее цель заключалась в том, чтобы определить, "чем занимаются и чем должны заниматься" историки в настоящее время (1971, N 1, стр. V).

Участники дискуссий представляли различные направления и жанры современной (в основном американской) буржуазной историографии." Были затронуты многие вопросы: место истории в системе общественных наук, проблемы связи истории с социологией, психологией, антропологией, политическими науками, статистикой, кибернетикой, взаимосвязи между различными областями самой исторической науки (археология, политическая, социальная история и др.), познаваемость исторических явлений. Однако основной была проблема историзма. Характерен и выбор "Daedalus" для публикации материалов дискуссий. Этот журнал, издаваемый Американской Академией искусств и наук, занимается всеми отраслями гуманитарных наук и в настоящее время настойчиво выступает за их "интеграцию", что, как утверждают его издатели, должно содействовать правильному пониманию общественных явлений. С этой Целью организуются дискуссии, семинары, коллоквиумы по самым различным вопросам - от прикладной лингвистики до проблем массовой культуры, привлекаются в качестве авторов специалисты различных областей общественных наук. Ведущую роль в редакции журнала играют такие поборники "интеграции" общественных наук, как Р. Арон, Дж. Буркхард, Т. Парсонс и другие.

Почти все участники дискуссий говорили о кризисе американской историографии. По мнению Ф. Е. Мэнуэла, это, во-первых, "кризис подлинности", который выражается в невозможности выработать единую концепцию истории США, верно отражающую действительность, а во-вторых, "кризис уместности", то есть отсутствие единства в вопросе о смысле исторической науки, о роли и месте той или иной ее области, показателем чего является различие в подходе к истории, рассматриваемой то как "политическая наука", то как "философия", то даже как "развлечение" (1969, N 4, стр. 899 - 900). Современная буржуазная историография США пред-

¹ Материалы указанных дискуссий см. в "Daedalus", 1969, Vol. 98, N 4 ("New Trends in History"); 1971, Vol. 100, N 1 ("Historical Studies Today"). К этим томам примыкает и N 2 за 1971 г., в котором содержатся статьи американских и западноевропейских историков по темам, затронутым в ходе дискуссий. См. "Daedalus", 1971, Vol. 100, N 2 ("The Historian and the World in the Twentieth Century". В дальнейшем ссылки на эти выпуски даны в тексте.

стр. 182

ставляет собой очень пеструю картину. Здесь существуют разные направления, среди которых особенно выделяются неоконсервативная, неолиберальная школы и "ревизионисты" ("новые левые"). Приверженцы каждого из этих течений выдвигают самые разнообразные, порой прямо противоположные концепции. С другой стороны, проявляются очень серьезные расхождения и по вопросу о содержании самой исторической науки. Приверженцы "интеллектуальной" истории заявляют, что историк должен заниматься исключительно изучением истории идей, их возникновения и взаимодействия, поскольку-де именно они-то и являются решающим фактором общественного развития. Сторонники "политической" истории считают главным деятельность политических партий, историю их возникновения, борьбу политических группировок, а "интеллектуальная" и прочие "истории", по их мнению, должны лишь помогать анализу подоплеки межпартийной борьбы. Аналогичные претензии выдвигают приверженцы "социальной", "локальной" и других "историй".

Эта пестрота течений, концепций, воззрений и отразилась в ходе упомянутых дискуссий. Однако в основе лежит глубокий методологический и мировоззренческий кризис, начало которого относится, вопреки утверждению Мэнуэла, не к 60-м годам XX в., а к концу XIX - началу XX века. Тот факт, что с тех пор чуть ли не каждое десятилетие возникало по нескольку школ, создатели которых обещали дать "верную" и "объективную" трактовку американской истории, а на самом деле лишь предлагали различные варианты ее субъективно-идеалистического толкования, различные вариации апологетики американского капитализма, свидетельствует о невозможности преодолеть кризис буржуазной историографии в рамках господствующего в США мировоззрения. После второй мировой войны как реакция против преобладавшей в американской историографии в 30-е годы "экономической" школы появились неоконсервативные и неолиберальные концепции истории США. Их приверженцы обвиняли основателей "экономической" школы Ч. Бирда, В. Л. Паррингтона, Дж. Х. Робинсона и др. в том, что они "злоупотребляли" европейской терминологией при изображении американской истории, в частности неправомерно будто бы использовали такие понятия, как "разделение общества на противоположные классы", "неизбежные классовые конфликты" и т. п., что якобы ни в коей мере не соответствует американской действительности. Необходимо заметить, что в действительности историки "экономической" школы сводили фактор "классовой борьбы" к столкновению групповых экономических интересов или к борьбе между традициями консерватизма и либерализма, а отнюдь не к конфликту классов, различающихся по своему месту в системе общественного производства. В свою очередь, неоконсервативные и неолиберальные историки конструируют искусственные, субъективистские концепции американской истории, под которые подгоняют произвольно подобранные ими факты. Особенно характерны в этом отношении работы Д. Бурстина "Американский политический гений" и Л. Харца "Либеральная традиция в Америке"² . Лейтмотивом этих работ являются идеи "мирного", "бесконфликтного" развития американской истории, основным содержанием которого был-де рост демократических общественно-политических институтов, будто бы в зародыше уже имевшихся в идеологии самых первых европейских переселенцев. Искусственность и надуманность этих концепций была настолько очевидной, что вызвала протест в среде самих буржуазных историков.

В дальнейшем сторонники указанных выше школ вынуждены были признать, что им не удалось создать "адекватную" историю Америки и тем преодолеть кризис буржуазной историографии. Так, современный американский буржуазный историк А. С. Айзенштадт в 1963 г. заявил, что, несмотря на отдельные попытки американской историографии по- новому подойти к анализу исторических проблем, в целом "ее ориентация остается общепринятой и консервативной"³ . Неолиберальный Историк Р. Хофстэдтер, выступавший в начале 50-х годов как один из глашатаев преодоления кризиса американской историографии, созданного, по его мнению, "детерминистскими" и "конфликтными" концепциями историков - "экономистов", в 1968 г. с разоча-

² D. Boorstin. The Genius of American Politics. Boston. 1953; L. Hartz. The Liberal Tradition in America. N. Y. 1955.

³ A. S. Eisenstadt. American History and Social Science. См.: "The Centennial Review", 1965, Vol. VII, Summer, p. 259.

стр. 183

рованием признал, что все попытки дать "адекватную" картину американской жизни на основе концепции "бесконфликтного развития" окончились неудачей, потому что им, как он писал, не хватало "идей и чувства метода"⁴ . Такие явления в истории Америки, как война за независимость, гражданская война и радикальные движения 60-х годов XX в., отмечал он, не укладываются в рамки этой концепции⁵ . Именно этот кризис в современной американской исторической науке во многих отношениях и обусловил появление в ней в конце 50-х - начале 60-х годов так называемой "ревизионистской школы, включающей "новых левых", которые решительно выступили против концепции "бесконфликтного" развития⁶ . Однако и "новые левые" историки в силу своих ошибочных методологических предпосылок не смогли дать правильную картину американской истории и вывести буржуазную историческую науку из кризисного состояния⁷ .

Один из участников дискуссии, Л. Бенсон, усматривал существо кризиса современной американской исторической науки в том, что последняя в значительной степени утратила практическое значение. Ценность любого исследования, говорит он, определяется тем, насколько оно содействует достижению целей, поставленных обществом, а за последние 50 лет ни один историк, как он утверждает, не оказал сколько-нибудь существенной помощи в выработке условий, при которых "политические системы могли бы разрешить" свои проблемы "нормальными мирными средствами" (1969, N 4, стр. 902). Колоссальное время, затраченное, например, на изучение гражданской войны в США, дало мизерные результаты, ибо ничем не помогло предотвращению гражданских войн в других странах. Более того, расхождения между историками по вопросу о характере самой гражданской войны лишь углубились. Литература, посвященная этой теме, похожа, по словам Л. Бенсона, на "буддийское колесо судьбы; оно крутится, крутится, крутится, не достигая при этом никакого прогресса" (там же). Эту потерю "интеллектуальной жизнеспособности" Бенсон усматривает в том, что у современных обществоведов отсутствует исторический подход к изучению человеческого поведения, следуя которому ученые XIX в. (здесь автор упоминает К. Маркса и М. Вебера) достигли больших успехов (см. там же, стр. 891). В данном случае Бенсон выступает против тех буржуазных историков, которые, призывая к автономии исторической науки, фактически ограничили ее задачи сбором, систематизацией и описанием фактов без сколько-нибудь серьезного теоретического анализа общественных явлений, что уже само по себе исключало исторический подход к их изучению.

Некоторые участники дискуссии (Л. Стоун, например) вообще отрицали наличие кризиса в буржуазной исторической науке, утверждая, что в ней наблюдается лишь определенная переориентация в предмете исследования, связанная с расширением круга рассматриваемых проблем и пр. В качестве примера называлась "социальная" история, охватывающая ныне значительно больший, чем раньше, круг общественных институтов - семью, школы, университеты, полицию, тюрьмы, больницы и др. Подобные рассуждения неубедительны уже потому, что конкретное изучение перечисленных выше институтов как таковых - задача не истории, а эмпирической социологии. Предметом же истории они могут стать, лишь будучи поставленными в исторический контекст, что требует научной теории развития общества, которой ни буржуазная историография, ни буржуазная социология не располагают.

При обсуждении путей преодоления кризиса также выявились различные подходы. С точки зрения Бенсона, следует первым долгом отказаться от "интегралистского" принципа историков XIX в., согласно которому какое-либо единичное явле-

⁴ "Sociology and History". Ed. by R Hofstadter and S. M. Lipset. N. Y. - L. 1968, p. 10.

⁵ R. Hofsladter. The Progressive Historians: Turner, Beard, Parrington. N. Y. 1968, p. 459.

⁶ Представители этого довольно большого направления в современной американской историографии в дискуссии не принимали участия. Некоторое представление об отношении к ним неоконсервативных и неолиберальных историков (в основном резко отрицательном) можно получить из книги: "Interpreting American History". Ed. by G. Garraty. N. Y. 1970.

⁷ См. Р. Е. Кантор. "Новые левые" в Американской исторической ассоциации. "Вопросы истории", 1971, N 9.

стр. 184

ние может быть понятно лишь при доскональном изучении всех других явлений, связанных с ним. Такой подход к истории, заявляет Бенсон, совершенно неверен, поскольку историк не может быть одновременно и философом, и социологом, и политологом. Поэтому для большей эффективности исследований необходимо найти "опрег деленную форму структурной дифференциации исторических дисциплин" (1969, N 4, стр. 892, 910), отказаться от принципа "единой монистической истории". История, по мнению Бенсона, должна рассматриваться как "политическая наука" в том смысле, что должна заниматься изучением прошлого для того, чтобы "контролировать настоящее и будущее" (1969, N 4, стр. 892). По логике Бенсона, выходит, что какой бы проблемой историк ни занимался, на первое место необходимо поставить соображения конкретной полезности того или иного исследования для буржуазной политики.

Еще более определенно эти мысли высказал Ф. Мэнуэл, который утверждал, что преодолеть кризис исторической науки можно только в том случае, если отказаться от "одной-единственной исторической реальности", одной-единственной истории, ибо каждый историк или группа историков в "соответствии со своей физической и психологической природой" рассматривают исторические явления с разных точек зрения и выдвигают свои стили и методы их анализа. В силу этого каждый историк вправе выдвинуть собственную концепцию исторической подлинности. В этом отношении историки похожи на современных художников. Как и последние, пишет Мэнуэл, историки должны отвергнуть "стереотипные моностили и открывать новые формы постановки проблем и новые методы написания истории". Это "разнообразие", "открытость", "плюрализм" и должны, по его мнению, составлять "новизну новой истории" (1969, N 4, стр. 893).

Таким образом, все упомянутые историки отрицают объективную реальность и историческую истину, они считают правомерными любые точки зрения, концепции, методы исследования, требуя от них лишь одного, чтобы они были подчинены "обоснованию, ориентированию и объяснению настоящего". Тем самым они фактически отказываются считать историю наукой, способной отражать объективную историческую реальность. Эта группа представляла на дискуссии значительную часть американских буржуазных историков, которые и до дискуссии неоднократно отрицали способность исторической науки адекватно воспроизвести прошлое. Американский историк Л. Готтшалк на XI Международном конгрессе исторических наук в 1960 г. утверждал, что история только отчасти является наукой, ибо "глубокая пропасть отделяет историю, как она на самом деле происходила, от той истории, которую мы знаем. Эта пропасть может быть заполнена лишь посредством воображения и реконструирования событий, воспроизведения того, как они должны были произойти, на основании имеющихся в распоряжении исследователя неполных данных", что, по его мнению, представляет собой акт творчества, родственный искусству⁸ . В том же духе трактует историческую наужу и Дж. Кеинан, который писал в 1961 г.: "Неподвижной точкой, вокруг которой разворачивается история, служит "сам историк, его "я" в самом сокровенном, самом личном смысле"⁹ . Такой подход, при котором на первый план выдвигаются волюнтаристские принципы непосредственной политической пользы, крайнего плюрализма и релятивизма, дает широкий простор для конструирования любых схем, созвучных политическому кредо того или иного буржуазного историка.

Проблема отношения исторической науки и объективной реальности не случайна является камнем преткновения и источником глубоких противоречий для буржуазной историографии. Дело в том, что, создавая свои субъективистские схемы и конструкции, буржуазные историки не могут полностью игнорировать материальный процесс, составляющий основу общественного развития и связывающий прошлое, настоящее и будущее, ибо в противном случае их концепции, лишенные хотя бы внешней наукообразности, потеряли бы всякую притягательную силу для читателя. Не случайно

⁸ "XI-e Congres international des sciences historiques. Resumes des communications". Goteborg-Stockholm-Uppsala. 1960, p. 63.

⁹ G. F. Kennan. The Experience of Writing History. См. "The Craft of American History". Ed. A. S. Eisenstadt. Vol. II. N. Y. 1966, p. 271.

стр. 185

серьезный фактический материал, содержащийся в работах буржуазных историков, нередко идет вразрез с их концепциями и выводами.

В ходе дискуссии некоторые ее участники, например, Д. Ротмэн, утверждали, что актуальные проблемы, стоящие перед обществом, требуют, чтобы внимание историков концентрировалось не столько на выработке различных жанров, стилей и методов написания истории и расчленении исторической науки на ряд самостоятельных отраслей в зависимости от способов и областей исследования, вкусов и убеждений того или иного историка, как это предлагали Мэнуэл и Бенсон, сколько на "совокупной работе" во имя лучшего понимания общества (1969, N 4, стр. 895). Дж. Покок полагает, что эта совокупная работа историков должна концентрироваться вокруг изучения "языковых систем", которыми пользуются различные общественные группы на том или ином этапе их существования, и на "языковой роли людей" в этой системе. Для функ^ циональной классификации данных групп этот историк предлагает выявить основной словарный фонд, который используется членами каждой группы. Такие исследования, как полагает Покок, помогут понять, как та или иная общественная группа понимает свою роль и место в данный момент ее существования. Более того, Покок считает, что характеристика "языковой системы и ее истории" гораздо важнее, "чем попытки установить связи между этой языковой системой и другими аспектами политического общества, будь то социальные, социально-психологические или психологические" (1969, N 4, стр. 917).

Но что же в таком случае остается от самой исторической науки? Ведь методика Покока, которая, как заметил другой участник дискуссии, Хофмэн, очень похожа на структуралистское направление во французской лингвистике, не имеет прямого отношения к собственно исторической науке. Более того, если рассматривать "языковые системы" в отрыве от "социальных, социально-психологических и психологических" аспектов жизни той или иной общественной группы, как это предлагает Покок, то вообще отпадает вопрос, почему и как появляется то или иное слово или выражение, чем его возникновение обусловлено, а это значит, что методика Покока ни в малейшей степени не способствует главному для историка - пониманию общественных явлений. Не случайно, что Покок, как это подметили другие участники дискуссии (например, Дж. Левинсон), обходит вопрос о многозначности тех или иных терминов, ведущей к тому, что участники событий вкладывают различное содержание в одно и то же используемое ими слово. Позиции Покока подверглись резкой критике. Характерно, что сам он так и не смог ясно определить, что он понимает под "языковой системой" и каким образом она конструируется. Как известно, фразеология буржуазных партий, политических группировок и отдельных политических деятелей вообще призвана замаскировать их классовую сущность, Концепция Покока преследует ту же цель.

Возражая Пококу, С. Хофмэн заявил, что базой для объединения усилий историков должна стать "социальная" история (1969, N 4, стр. 911). Его поддержал С. Граубарт, который отметил, что современная трактовка "социальной" истории должна отличаться от понимания ее в 20-х годах XX в., когда социальные аспекты общественных явлений занимали в исследованиях историков подчиненное положение. Однако анализ высказываний Хофмэна, Граубарта и других участников дискуссии показывает, что предлагаемая ими "социальная" история ограничивается лишь описанием отдельных "социальных аспектов", не составляющих основу развития общества. Так, Граубарт предлагает сосредоточиться на истории таких институтов, как университеты, система образования, город, семья, завод, фабрика. Он, как и Хофмэн, видит функции историка в установлении структур этих общественно-политических институтов, рассматриваемых изолированно от той социально-экономической системы, в которой они функционируют. Политическая и идеологическая подоплека такого подхода очевидна: здесь опять-таки игнорируется классовая сущность общественных институтов, из числа которых избираются для исследования не главные, определяющие всю структуру общества, а производные, второстепенные.

Ротмэн предлагал изучать общественные институты в рамках не "социальной", а "интеллектуальной" истории, то есть исходя из идей, коими руководствуются субъекты, действующие в этих институтах (1969, N 4, стр. 935). Для "интеллектуального" направления в историографии характерны те же методологические пороки, что и

стр. 186

для "социального". Идеи той или иной общественной группы рассматриваются им без учета породивших эти идеи социально-экономических факторов, отражением которых они в действительности являются. Фактически "интеллектуальная" история сводится к рассмотрению процесса абстрактной филиации идей, их самодвижения.

Подводя итог дискуссии 1969 г., Л. Стоун выделил следующие "новые" направления в современной американской историографии: "социальная" история, "интеллектуальная" история, "материалистическая" история (занимающаяся преимущественно процессами народонаселения - "историческая демография" - и экономическими проблемами - "экономическая" история); "просолография", в задачу которой входит воссоздание "исторического портрета" изучаемых общественных групп; "локальная" история, занимающаяся историей отдельных районов, областей, городов; "компаративная" история, предметом которой является сравнительное изучение процессов "модернизации" и экономического роста. Приверженцы каждого из этих направлений считают главной и наиболее предпочтительной свою область исследований. Не придя к единому мнению, участники дискуссии 1969 г. признали право на существование за всеми перечисленными выше направлениями. Материалы дискуссии 1970 г. показывают, что американские буржуазные историки не продвинулись в этом вопросе. Они по-прежнему заняты спорами о том, какая история - "политическая", "социальная", "интеллектуальная", "просопография" или какая-нибудь другая - займет центральное место в исторической науке.

Л. Стоун, например, решительно отдает предпочтение "пгросопографии". По его мнению, она мажет служить началом, объединяющим в единое целое "конституционную" историю (формирование различных конституционных органов власти), "институционную" историю (возникновение различных общественных институтов) и жизнеописание отдельных личностей. Эти старейшие и лучше всех развитые области исторической науки до сих пор существовали более или менее параллельно друг другу. "Просопография" же, по мнению Стоуна, может связать в одно целое и "политическую" и "социальную" истории, "которые в настоящее время рассматриваются как совершенно разные области исторической науки" (1971, N 1, стр. 73). Для этого, согласно Стоуну, достаточно анализировать социальное и политическое "поведение", социальную и политическую "биографии" той или иной отдельной общественной группы в неразрывном единстве. Однако на поверку оказывается, что такие "просопографические" описания, составляемые по канонам биографий отдельных личностей, еще больше затрудняют понимание того или иного общественно-исторического явления, поскольку описываемые группы берутся в отрыве от тех фундаментальных социально-экономических условий, которые в конечном счете и определяют структуру, характер социального и политического поведения людей, их общественно-политическое лицо.

Большое внимание привлек вопрос об использовании в исторических исследованиях методики и достижений других социальных наук, в первую очередь социологии. Так, американский историк С. Бир предлагал взять на вооружение "новую сильную идею", которую, по его мнению, можно почерпнуть в социальной психологии (1969, N 4, стр. 952). Л. Бенсон, со своей стороны, указывал на то, что современные технические возможности радикально изменили характер исторического исследования. Теперь задача историка сводится уже не к собиранию фактов, как это было раньше, а к их систематизации и объяснению, что в значительной степени сближает его с социологами (1969, N 4, стр. 939 - 940). Различив между историком и социологом Бенсон видит лишь в том, что первый изучает прошлое, а второй - настоящее.

Проблема использования в исторических исследованиях идей и методов социологии и других общественных наук приобрела сейчас большую актуальность¹⁰ , в частности в связи с применением электронно-вычислительных машин и математических методов обработки данных источников, что позволило ввести в научный оборот огромное количество новых материалов. Создаются особые организации, занимающиеся разработкой методов кибернетического анализа источников, их сбором и хранением. Американская историческая ассоциация, например, ведет работу по созданию архива

¹⁰ См. В. А. Дьяков. Роль социолого-статистических методов при изучении освободительных движений. "Вопросы истории", 1970, N 12; А. Ф. Килунов. Применение конкретно-социологических исследований в исторической науке. "Вопросы истории", 1972, N 1.

стр. 187

"коллективных биографий", которые будут читаться исключительно с помощью машин. Американский Межуниверситетский консорциум по исследованиям в области политических наук создает архив по политической статистике и демографическим данным. Проводятся симпозиумы, семинары по вопросам машинного анализа источников. Новые методы могут облегчить работу историка. Однако зачастую эти методы механически переносятся в историческую науку и рассматриваются чуть ли не как единственно верный способ исторического исследования. Это видно, например, из выступления Л. Бенсона, который считает, что для получения адекватного представления о концепции американского историка конца XIX - начала XX в. Ф. Дж. Тернера достаточно ознакомиться с резюме его очерка "Значение границы в американской истории", сведенным с помощью кибернетической машины к одной странице текста. Бенсон предлагает этот метод "анализа содержания" документов применить и при анализе программ политических партий. В качестве примера он приводит составленное одним исследователем из Йельского университета с помощью машины краткое изложение всех избирательных программ республиканской и демократической партий США с 1848 г. по настоящее время. По его мнению, этого совершенно достаточно, чтобы получить исчерпывающие данные о политической деятельности этих партий и сущности их программ (1969, N 4, стр. 941 - 942).

Однако исследователю, изучающему взгляды Тернера как систему, нельзя обойтись без анализа всего комплекса аргументов, на основе которых этот историк выдвигает свои идеи, без анализа его методологических позиций и приемов. А эта задача недоступна машине, какой бы совершенной та ни была. Тем более ЭВМ не способна определить сущность и классовую направленность идеологической и политической деятельности буржуазных партий, в программах которых демагогические фразы маскируют действительное классовое содержание. Недоступен машинам и анализ процесса трансформации идеологических принципов, на которых зиждется деятельность тех или иных политических партий. Правда, американский историк Ч. Тилли утверждал, что с помощью машинного анализа ему удалось определить сущность перемен в характере "коллективных выступлений" и "групповых конфликтов" за период "индустриализации и урбанизации" европейского общества с 1830 по 1960 год. Однако знакомство с методами исследования, предлагаемыми Тилли, не оставляет сомнений в их бесплодности и несостоятельности, особенно в отношении побудительных мотивов и закономерностей социальных движений. Тилли ограничивается лишь стандартным описанием и поверхностным сравнением почти 5 тыс. случаев проявления "недовольства", имевших место за указанный период (1969, N 4, стр. 945). "Социологический" подход Тилли сводится к внешнему описанию проявлений общественного "недовольства", при этом задача установления глубинных причин, их обусловливающих, даже не ставится. На вопрос Дж. Левинсона, может ли машина объяснить, почему происходит тот или иной процесс, Тилли вообще не смог дать удовлетворительного ответа.

Следовательно, так называемый структурно-функциональный анализ общественных явлений, получивший широкое распространение в западной и в особенности американской социологии, не спасает буржуазную историческую науку от ее нынешнего кризисного состояния, поскольку он ни в коей мере не может заменить гносеологический и социально-экономический анализ возникновения и развития того или иного общественно-политического института, рассматриваемого во взаимодействии всех его компонентов и с учетом общественной эволюции. Современные американские историки в этом отношении находятся даже ниже уровня аналитического мышления ряда историков и социологов конца XIX - начала XX в. (Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, М. Вебера), которые стремились рассматривать исторические и социологические проблемы в их единстве. Современная социология в отличие от социологии конца XIX-начала XX в., когда она считалась теоретической наукой, превратилась в чисто эмпирическую, занимающуюся проблемами структуры и функционирования отдельных, изолированных общественных групп и общественно-политических институтов. Не случайно поэтому в исследованиях американских буржуазных историков, призывающих к слиянию исторических и социологических аспектов исследования, фактически не ставится проблема причинно- следственных связей в процессах общественного развития. Некоторые участники дискуссий высказали свои критические замечания по адресу Бенсона и Тилли, которые особенно рьяно выступали в пользу применения методов эмпири-

стр. 188

ческой социологии в историческом исследовании. Так, американский историк Е. Кейзен заявил, что машинный анализ содержания исторического, документа, предлагаемый Бенсоном, недостаточен для правильного его понимания. По мнению Кейзена, человек способен проанализировать документ на более высоком уровне, а машинный анализ во многом напоминает каталог, из которого можно лишь узнать о том, что в том или ином документе сказано и где его можно найти (1969, N 4, стр. 941, 943).

Дискуссии американских историков еще раз показали, что кризис буржуазной исторической науки не может быть преодолен ни путем раздробления исторической науки на "социальную", "интеллектуальную" или "политическую", ни "институционализацией", то есть признанием законности всех исторических концепций, как предлагали Бенсон и Мэнуэл, ни внесением в историческую науку количественных или социально- психологических методов исследования. Подлинное историческое исследование предполагает объективную характеристику общества, взятого в целом, оно охватывает все стороны общественного развития, что, разумеется, не исключает существования различных отраслей исторических наук, исследующих те или иные стороны общественного развития, но всегда учитывающих, что общество представляет собой единый и целый организм. Историк не может забывать, что любое изучаемое им явление - лишь одно из многих проявлений многосложного общественного бытия.

Permanent link to this publication: