Статья посвящена рассмотрению познавательных средств, применяемых в исторической науке. Ее цель - не только назвать и описать те формы, в которые выливаются результаты исследовательской деятельности историка, но и в какой-то мере определить сферы и границы их использования.

1. Исторические абстракции

Историк, подобно представителю любой другой области научного знания, постоянно прибегает к абстрагированию. Отвлекаясь от жизненного многообразия предметов, он отождествляет их ("абстракция отождествления"); в случае надобности он рассматривает явления с какой-либо одной стороны ("изолирующая абстракция"). Изучая, например, историю промышленности, мы можем подойти подобным образом не только к предметной стороне производства, но и к деятельности людей. Группируя рабочих по профессиям, мы отождествляем фактически разных людей; изолируя их особенные признаки - возраст, квалификацию, заработную плату, проступки, достижения и т. д. - и обобщая эти данные, получаем картину положения пролетариата на том или ином предприятии, в то или иное время. Оперирование подобного рода абстракциями, общими для всех видов научного знания, позволяет историку все более широко использовать количественные методы исследования.

Всячески поддерживая начинания тех из историков, кто применяет математику и современную вычислительную технику, мы все же должны себе ясно представить, что это не универсальная отмычка ко всем трудностям исторической науки. Качественная усложненность общественных явлений, многообразие задач, которые решает историк, в значительной степени ограничивают возможность использования математики. Как отмечает акад. А. Н. Колмогоров, чем сложнее круг явлений, чем многообразнее он качественно, тем менее оказывается применимым для его изучения математический метод¹ . Переходя от небесной механики к физике, далее к биологии, наконец, к социальным наукам, можно установить вполне определенную градацию применения математики - от полного ее господства до подчиненного положения.

Ю. А. Левада, рассматривая вопрос о применении кибернетических моделей к изучению общества, отмечает принципиальные трудности в этом деле. Наиболее существенная состоит в том, что кибернетическая "система, по определению, система адаптивная, "вневременная", в то время как в общественной жизни (да и в живой природе) мы имеем

¹ "Ученые записки по статистике. АН СССР". Т. 1. М. 1955, стр. 156.

дело с развивающимися, сменяющимися во времени системами"² . Как ни заманчивы перспективы моделирования отдельных абстрактных "срезов" общественного организма, их принципиальная неполнота очевидна. Количественное исследование - это необычайно важная, но все же вспомогательная историческая дисциплина.

Существование в исторической науке "жестких", формальных абстракций не отрицал даже такой приверженец индивидуализирующего метода, как Г. Риккерт. Он называл их, однако, "относительно историческими понятиями" на том основании, что они не передают индивидуального, то есть, по его мнению, подлинного содержания истории. Действительно, при помощи подобных абстракций всегда охватывается лишь какая-то одна сторона исторической действительности, далеко не исчерпывающая всей ее полноты. Эти абстракции налагаются на живую действительность, как жесткая форма, трафарет, и фиксируют те ее стороны, которые строго соответствуют данному образцу, существуют именно в этом более или менее чистом виде. Мы говорим "более или менее", так как в абсолютно чистом виде ничто на свете не существует не только в обществе, но и в природе. Еще Лейбниц в свое время обращал внимание на то, что нельзя найти двух совершенно похожих друг на друга листьев одного и того же дерева. И вместе с тем разница между листьями, как и другими одинаковыми предметами, столь незначительна, что мы можем о ней забывать.

В обществе, помимо описанного выше случая одностороннего подхода к жизненному многообразию единичных явлений, мы забываем о различии отождествляемого также при образовании предельно общих социологических понятий. Таковы, например, категории: способ производства, производительные силы, производственные отношения. В силу своего предельно абстрактного характера эти категории дают мало для понимания конкретного хода того или иного исторического процесса. К. Маркс писал: "...есть определения, общие всем ступеням производства, которые фиксируются мышлением как всеобщие; однако так называемые всеобщие условия всякого производства суть не что иное, как эти абстрактные моменты, с помощью которых ни одной действительной исторической ступени производства понять нельзя"³ . Наряду с подобного рода абстракциями, которыми мы охватываем общественную жизнь либо с какой-то одной стороны, либо в предельно общем виде, социальные науки, и в том числе история, пользуются и иными средствами абстрагирования, помогающими полнее отразить процесс общественного развития, зафиксировать те явления, которые в "чистом виде" не существуют.

Об экономических законах Ф. Энгельс писал: "...все они не имеют иной реальности, кроме как в приближении, в тенденции, в среднем, но не в непосредственной действительности. Это происходит отчасти вследствие того, что их действие перекрещивается с одновременным действием других законов, отчасти же вследствие их природы как понятий"⁴ . Любое понятие не совпадает прямо и непосредственно с действительностью, а в обществе дело осложняется тем, что здесь "перекрещивается" действие многих закономерных и случайных факторов, в результате чего ряд абстракций носит приближенный, типологический характер. Типология как способ абстрагирования означает нахождение некоторых основных форм, отражающих реальные процессы, но не существующих в действительности в чистом виде. Следует иметь в виду, что термин "тип", помимо узкоспециальных и бытовых значений, употребляется в следующих трех смыслах: во-первых, "тип" в

² Ю. А. Левада. Точные методы в социальном исследовании. "Вопросы философии", 1964, N 9, стр. 22.

³ К. Маркс. К критике политической экономии. М. 1951, стр. 199

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма. М. 1947, стр. 483.

значении образца, стандарта, не допускающего отклонений (прилагательное - типовой); во- вторых, в смысле обобщенного образа, наиболее характерного явления (прилагательное - типичный, типический); в-третьих, как прообраз, основная форма, допускающая отклонения (прилагательное - типологический). Это последнее значение термина мы и имеем в виду в данном случае, говоря о типологии.

В науке нового времени проблему типологии впервые поставил И. -В. Гёте. Занимаясь сравнительной анатомией, он пришел к выводу о едином строении животных и поставил вопрос о конструировании общего типа скелета млекопитающих. В наброске общего введения в сравнительную анатомию (1796) Гёте писал: "Как, однако, найти такой тип, - это показывает уже само понятие такового: опыт должен научить нас, какие части являются общими всем животным и в чем разница этих частей у различных животных; затем вступает в дело абстракция, чтобы упорядочить их и построить общий образ"⁵ . Специалисты утверждают, что остеологический тип, синтезированный Гёте для млекопитающих, сохраняет свое научное значение и в наши дни.

В буржуазной социологии широко распространена теория "идеальных типов" М. Вебера. Эту теорию в целом мы отвергаем, однако надо сказать, что в ее основе есть и некоторая рациональная сторона, которая состоит в отмеченной выше невозможности существования многих социальных явлений в "чистом виде". Надо также отметить стремление Вебера найти такой вид понятий, который сочетал бы в себе единство общего и индивидуального⁶ ; для исторической науки, как мы увидим ниже, это единство имеет особое значение. Ошибка Вебера состояла в том, что он явно смешал два различных способа абстрагирования - типологию и идеализацию. Если типология - отвлечение лишь от невозможности существования в чистом виде, то идеализация - отвлечение от принципиальной невозможности существования данного явления вообще (например, точка, абсолютно твердое тело и т. д.)⁷ . Идеализация - это конструирование того, что принципиально невозможно. Идеально типическое понятие, по Веберу, - мысленная конструкция, которая в действительности не существует и существовать не может. Идеальный тип, писал Вебер, "образуется путем одностороннего выдвижения одной или нескольких точек зрения и соединения всей полноты в большей или меньшей степени диффузно и дискретно существующих единичных явлений в единый мысленный образ. В своей понятийной чистоте этот мысленный образ нигде нельзя найти эмпирически, в действительности, это утопия - и для работы историка вырастает задача установить в каждом отдельном случае, как близко или далеко стоит действительность от идеального типа"⁸ . М. Вебер исказил проблему образования типологических понятий: мы увидим, что дело состоит не в "одностороннем выдвижении одной или нескольких точек зрения", а в нахождении мысленной модели реальных отношений.

В истории мы сталкиваемся с двумя основными видами образования типологических понятий. Прежде всего эмпирическое образова-

⁵ И. В. Гёте. Избранные произведения по естествознанию. М. 1957, стр. 194.

⁶ М. Вебер писал: "Мы намеренно рассматриваем идеальный тип как конструкцию, которую создает наше мышление для того, чтобы измерять... индивидуальные связи, то есть связи, имеющие значение в их своеобразии, как, например, христианство, капитализм и т. д. Мы сделали это для того, чтобы устранить ходячее представление, будто в области культурных явлений абстрактно-типическое тождественно с абстрактно-родовым" (M. Weber. Gesammeite Aufsatze zur Wissenschaftslehre. Tubingen. 1951, S. 201). Однако в прокрустово ложе идеального типа историю не уложишь.

⁷ См. А. Л. Субботин. Идеализация как средство познания. "Проблемы логики научного познания". М. 1964.

⁸ M. Weber. Op. cit. S 191.

ние типа для сходных явлений аналогично вышеприведенным рекомендациям Гёте в отношении остеологии. Как, помимо анатомии человека, лошади, воробья и лягушки, существует сравнительная анатомия, объединяющая виды живых существ в роды, классы, типы и устанавливающая общие схемы строения живых организмов, не совпадающие ни с одним видом в отдельности, так и в истории можно установить сравнительным путем различные типы общественных явлений⁹ . В символическом выражении образование эмпирического типа можно представить следующим образом. Если даны четыре явления a¹ bcd, ab¹ cd, abc¹ d, abcd¹ , то abcd будет их средним типом. Этот тип образуется не непосредственным отвлечением общих признаков, присущих каждому из четырех явлений (мы не можем указать ни одного такого признака!), а конструированием общей их основы.

Другой вид типологии - анализ структуры развивающейся системы. Метод восхождения от абстрактного к конкретному - "единственно возможный", по словам К. Маркса, способ теоретического освоения развивающегося целого. Суть этого метода, примененного К. Марксом к анализу капиталистического общества, изложена им во "Введении "К критике политической экономии" и неоднократно становилась предметом рассмотрения в современных работах по диалектической логике. Обратим внимание лишь на некоторые моменты, представляющие интерес для исторической науки. Прежде всего отметим, что для диалектического мышления конкретное есть не только единичная, чувственно воспринимаемая вещь или знание об этой вещи. Чувственная конкретность есть отправной пункт для выработки абстракций, которые затем служат строительным материалом для создания логической конкретности. "Конкретное потому конкретно, что оно есть сочетание многочисленных определений, являясь единством многообразного. В мышлении оно поэтому представляется как процесс соединения, как результат, а не как исходный пункт, хотя оно представляет собою исходный пункт в действительности и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления"¹⁰ .

Укажем далее на относительность различия между конкретным и абстрактным. "Конкретное в одной связи может быть абстрактным в другой. Например, молекула по отношению к атому - это нечто конкретное, но по отношению к более сложному телу она абстрактна, поскольку представляет собой лишь его часть, сторону"¹¹ . Что следует считать абстрактным и что конкретным, - зависит от достигнутого уровня познания действительности и тех задач, которые решаются исследователем.

Метод восхождения от абстрактного к конкретному предполагает построение системы субординированных, то есть взаимосвязанных, переходящих друг в друга категорий, связь между которыми отражает реальную структуру и способ функционирования объекта, достигшего определенной стадии зрелости. Поскольку высший этап любого развития вытекает из определенных предшествовавших ему низших стадий и как бы содержит их в "снятом" виде, изучение структуры объекта представляет огромное методологическое значение для познания его прошлого, его истории. Анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны, говорил К. Маркс (и антропогенезу, добавим мы от себя). Анализ

⁹ "Подобные типы можно установить, например, по отношению к политическим организациям человеческих обществ в связи с их социальным строем. Такими типами были деспотии древнего Востока, государства-города античного мира с их гегемоническими федерациями, средневековые поместья-государства и сословные монархии" (Н. Кареез. Теория исторического знания. СПБ. 1913, стр. 202). М. Вебер возражал против такого подхода к проблеме. Для него "идеальный тип" - не родовое понятие, а единство общего и индивидуального.

¹⁰ К. Маркс. К критике политической экономии, стр. 213.

¹¹ М. М. Розенталь. Принципы диалектической логики. М. 1960, стр. 425.

структуры капиталистического общества открывает путь к изучению генезиса этого общества.

Теперь встает вопрос о соотношении "движения" категорий с реальным путем, пройденным развивающимся объектом, о соотношении между логическим и историческим. Надо отметить, что, соотнося историческое с логическим, мы вкладываем в первый термин два смысла: в одном случае мы обозначаем им исторический путь, пройденный самим развивающимся объектом, в другом - путь, пройденный познанием объекта. Когда говорят о совпадении в общем и целом логического с историческим, о том, что логическое есть историческое, очищенное от случайностей и зигзагов, что логика начинает с того же, с чего начинает история, то все это справедливо по отношению к истории познания, а не к истории развития объекта. Действительно, научное знание начинает свое развитие с выработки наиболее общих, "тощих" абстракций, которые в дальнейшем все более наполняются конкретным содержанием. Гегель блестяще показал это на примере истории философии: каждая новая философская система, если отвлечься от случайностей, присущих индивидуальности ее создателя, есть новая ступенька в движении философского знания к абсолютной истине.

Подобной стройности не знает история природы и общества. Здесь нет "начала", движение идет не от абстрактного к конкретному, а от одной конкретности к другой. Здесь мы сталкиваемся с иной последовательностью категорий (реальных отношений), чем в движении понятий, раскрывающих логическую структуру развитого, "ставшего" объекта. Исторически, например, земельная рента, торговый, ростовщический капитал предшествовали промышленному капиталу, но в структуре сложившегося капиталистического общества доминирующую роль играет последний, и с его анализа начинается движение мысли в "Капитале". "...Недопустимым и ошибочным, - писал К. Маркс, - было бы брать экономические категории в той последовательности, в которой они исторически играли решающую роль. Наоборот, их последовательность определяется тем отношением, в котором они стоят друг к другу в современном буржуазном обществе, причем это отношение прямо противоположно тому, которое представляется естественным или соответствующим последовательности исторического развития"¹² . Отношения, которые играли роль условий возникновения явления, превращаются затем в побочные формы его проявления. Этим и объясняется своеобразное "перевертывание" исторической последовательности категорий. "Исторически предшествующее" в ходе развития постоянно превращается в "логически последующее" и наоборот¹³ .

Между тем историк обязан исследовать и воспроизвести реальный процесс становления той или иной системы общественных отношений, их развитие во времени, в хронологической последовательности, в единстве необходимого и случайного. Поэтому логически конкретное понятие о структуре капитализма не заменит исторической картины возникновения этой формации, хотя даст многое для раскрытия ее смысла. Анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны, но только ключ, не более. Логический анализ общественно- экономической формации есть ключ к историческому анализу ее возникновения. Пользуясь этим ключом, историк проникает в тайники прошлого и воссоздает богатство исчезнувшей действительности.

¹² К. Маркс. К критике политической экономии, стр. 221. В другом месте К. Маркс писал: "Размышление над формами человеческой жизни, а следовательно, и научный анализ этих форм, вообще избирает путь, противоположный их действительному развитию" ("Капитала. Т. 1. М. 1955, стр. 82).

¹³ См. Э. В. Ильенков. Диалектика абстрактного к конкретного в "Капитале" Маркса. М. 1960, стр. 204.

2. Конкретное историческое понятие

Выше мы говорили об относительности понятий "конкретное" и "абстрактное". То, что в одних случаях выступает как конкретное, в других является абстрактным. Логический анализ капиталистического общества, представляющий для социолога конкретную картину структуры и функционирования этого общества, служит для историка лишь абстрактным отправным пунктом для воспроизведения конкретного генезиса капиталистических отношений в той или иной стране в ту или иную эпоху. При этом следует иметь в виду, что "каждой эпохе свойственны столь своеобразные обстоятельства, она представляет собой столь индивидуальное состояние, что только исходя из него самого, основываясь на нем, должно и единственно возможно судить о ней". Эта гегелевская мысль привлекла внимание В. И. Ленина¹⁴ . Сначала он записал основное ее содержание, подчеркнул написанное, заметил на полях: "очень умно", а затем выписал все место целиком. Здесь, разумеется, речь идет не об историческом релятивизме (в этом нельзя заподозрить ни Гегеля, ни тем более В. И. Ленина), а лишь о роли индивидуального в истории.

В иных общественных дисциплинах задача состоит исключительно в сведении индивидуального к социальному; история наряду с обобщением решает задачу воссоздания индивидуального портрета эпохи. Подобное утверждение, разумеется, не означает скатывания на позиции идиографизма, ибо последний провозглашает одно лишь описание и противопоставляет его обобщению, между тем как в подлинной исторической науке эти два процесса слиты воедино. Разделение наук на идиографические (индивидуализирующие) и номотетические (генерализующие) есть искаженное отражение того факта, что действительно существуют два типа наук, одни из которых ограничиваются только обнаружением законов, в то время как другие наряду с этим преследуют цели научного описания и исследования фактов. Эти два типа наук следует различать, но их нельзя противопоставлять друг другу, как поступают неокантианцы, абсолютизирующие описательный момент в истории, отрывающие его от обобщения. Риккерт, например, утверждал, что в отличие от генерализирующих понятий естествознания подлинные исторические понятия выполняют лишь индивидуализирующую функцию. Между тем на самом деле историк одновременно решает задачи и обобщения и индивидуализации. К тому же частого идиографизма не существует. При всем своем стремлении к описанию особенностей историк неизбежно ставит границы индивидуализации и вынужден прибегать к обобщенному изложению, опускать бесчисленное множество деталей и подробностей. Даже апостол описательного метода Ранке, призывавший историков лишь рассказывать, "как было дело", требовал отбора материала. Наконец, ошибка идиографической теории состоит также в том, что задача описания выводится из особенностей человеческого духа, неповторимого в своих воплощениях и потому якобы не поддающегося генерализации. Между тем научное описание входит в задачу не только некоторых общественных наук, но и ряда наук о природе. Физическая география, например, изучает неповторимые особенности поверхности земного шара.

Логической формой, выражающей единство общего, особенного и единичного, является конкретное понятие. Гегель впервые высказал мысль об общем, несущем в себе богатство индивидуального. В. И. Ленин, комментируя соответствующее место из "Логики", писал: "Прекрасная формула: "Не только абстрактно всеобщее, но всеобщее такое, которое воплощает в себе богатство особенного, инди-

¹⁴ См. В. И. Ленин. Соч. Т. 38, стр. 303 - 304.

видуального, отдельного" (все богатство особого и отдельного!)!!"¹⁵ .

Понятие "Французская буржуазная революция" включает в себя как то общее, что определяет переход от феодализма к буржуазному строю, так и то особенное, что характеризует этот период в специфических условиях Франции XVIII в., то индивидуальное, неповторимое, что имело место в революционной борьбе. Нельзя писать о Французской революции, не говоря о формировании в стране капиталистических отношений, но нельзя и ограничиваться этим. Используя аппарат понятийного мышления, историк описывает и анализирует важнейшие революционные события, деятельность вождей революции, ее победы и поражения. В конкретном историческом понятии раскрывается единство общего и единичного не только в отношении явлений сосуществующих, но в первую очередь в отношении явлений, сменяющих друг друга. Анализ структурных связей сочетается здесь с анализом связей генетических, которые для историка представляют первостепенный интерес.

Основной принцип исследования и изложения в истории - хронология; события берутся в строгой временной последовательности. Но хронология не панацея от всех трудностей, которые подстерегают ученого на пути к всеобщему охвату исторической действительности. Даже в локальных цивилизациях древности многие события внутренней жизни страны невозможно понять без учета внешних влияний. В новейшее время история принимает глобальный, поистине всемирный характер. Крутые повороты в международных отношениях в одной части земного шара зависят подчас от хода событий, происходящих за многие тысячи километров. К тому же временная последовательность событий может быть непосредственно прослежена лишь в очень узкой цепочке, в то время как историк, задавшийся целью передать движение большого социального организма, сталкивается с необходимостью изображения множества событий, происходящих одновременно в разных местах и в разных сферах общественной жизни. Поэтому он волей-неволей должен возвращаться в своем анализе назад для того, чтобы проследить иную связь событий, помимо рассмотренной только что. Не удивительно, что конкретное историческое понятие приобретает сложную структуру. Категория времени занимает в ней ведущее, но не всепоглощающее место.

М. Бунге в своей книге о причинности говорит о "пяти вопросах науки"¹⁶ . Главной целью научного исследования он считает составленный в понятной, точной и доступной проверке форме ответ на пять вопросов: что, где, когда, откуда и почему. Историк, как и представитель любой другой науки, обязан в своих исследованиях отвечать на эти вопросы. Наиболее трудным для историка и вместе с тем непрестанно перед ним встающим является вопрос "почему"¹⁷ . Если первые четыре вопроса не выводят историческое исследование за пределы эмпирического описания, то рассмотрение последнего придает ему теоретический характер.

Чтобы выяснить все основные факторы, вызвавшие к жизни то или иное явление, нужно рассмотреть эмпирический материал через призму целого ряда диалектических категорий. Прежде всего исследователь находит причины событий, то есть равновеликие события, состоящие в прямой генетической связи с изучаемыми событиями. Но, как говорил В. И. Ленин, "каузальность, обычно нами понимаемая, есть лишь малая частичка всемирной связи..."¹⁸ . Причинность не исчерпывает

¹⁵ Там же, стр. 87.

¹⁶ М. Бунге. Причинность. М. 1962, стр. 283.

¹⁷ "Историк, как и другой ученый, есть животное, которое непрерывно задает вопрос "почему?" (E.H. Carr. What is History. London. 1962, p. 80).

¹⁸ В. И. Ленин. Соч. Т. 38, стр. 150.

детерминизма, не дает полного ответа на вопрос "почему". Бунге говорит о целом "спектре категорий детерминации" и насчитывает восемь видов ее, не претендуя при этом на полноту. Наше представление об историческом детерминизме значительно расширяется, когда от изолированного друг от друга рассмотрения причин и следствий мы переходим к анализу их взаимодействия, тех условий, в которых оно развертывается, той сущности, проявлением которой служат рассматриваемые события, той общественной структуры, в которую они включены. В исторической науке при построении конкретного исторического понятия "работают" такие категории, как сущность и явление, необходимость и случайность, содержание и форма, действительность и возможность. Они характеризуют собой различные стороны, связи, отношения событий. В этих категориях, наполненных конкретным социальным содержанием, раскрывается проблема исторического детерминизма.

Конкретное историческое понятие представляет собой единство общего и единичного, необходимого и случайного. Что из бесчисленного множества единичных фактов должно быть включено в понятие, должно составить его содержание, а что может без вреда для науки остаться за его пределами?

Материалистическое понимание истории дает в руки историка логический критерий для отбора фактов. Те события, которые имеют отношение к осуществлению закономерности, способствуют или препятствуют этому, суть факты исторические. Понятие "закономерность", конечно, не универсальный эталон, но все же достаточно ощутимая нить, ведущая ученого по лабиринту прошлого. Однако, помимо логического критерия, историк широко пользуется также аксиологическим (то есть ценностным) критерием отбора фактов. Исторический факт зачастую, помимо связи с породившей его закономерностью, имеет прямой "выход" в современность. Факт, не игравший в свое время значительной роли в каузальной цепи прошлого, может представлять огромный интерес для настоящего времени. С аксиологической меркой историк может подходить к памятникам культуры, к мемориальным ценностям и даже к историческим событиям. Произведение искусства мы оцениваем прежде всего по тому непосредственному воздействию, которое оно на нас оказывает, а потом уже интересуемся историческими обстоятельствами его возникновения. Геройский подвиг солдата, не повлиявший существенно на ход войны и оставшийся в свое время неизвестным, став достоянием гласности много лет спустя, все же привлекает внимание народа и науки.

Конкретное историческое понятие имеет, таким образом, не только логическую, но и аксиологическую природу. Причем аксиология и логика далеко не всегда противостоят друг другу. В учении о ценностях проявляется диалектика абсолютного и относительного; относительность ценностей определяется их классовым, национальным характером. Прогрессивное развитие общества приводит к возрастанию удельного веса абсолютного, общечеловеческого в аксиологических отношениях. Для передовой социальной группы понятие "ценность" в общем и целом совпадает с понятием "прогресс". Ценностное отношение к истории есть не что иное, как проявление партийности идеологии. Надо отметить, что здесь также коренится важное различие в подходе к проблеме марксизма, с одной стороны, и различного рода идеалистических течений - с другой. Г. Риккерт, например, строго различал общечеловеческие ценности и оценку с точки зрения той или иной общественной группы. Он уверял, что, проводя различие между теоретическим отношением к ценности и практической оценкой, можно понять, что "при трактовании действительности, именуемой "Лютером", для католика должны становиться существенными те же самые составные части, что и для протестанта, а следовательно, они должны объединяться в одни

и те же исторические понятия". Риккерт пытался "установить наличие чисто научного исторического трактования, в котором, благодаря простому лишь отнесению к культурным ценностям, должно находить свое выражение понимание действительности, общее всем спорящим партиям"¹⁹ . Для Риккерта идеалом исторического повествования является бесстрастное описание, "sine ira et studio", однако таких исторических сочинений не было и нет.

3. Исторический образ

Научному знанию не противопоказаны и образные средства. Рисунок и фотография, чертежи и схемы бытуют в ученых трактатах, с их помощью наглядно воспроизводится изучаемый объект. Подобный иллюстративный материал можно встретить и в исторических сочинениях: портрет государственного деятеля, схема сражения, политические карты, картинки быта и труда всегда сопровождают повествование о днях минувших. Но в истории мы сталкиваемся и с особого рода образным мышлением, которое сродни мышлению эстетическому.

Дело заключается в том, что сам объект исторического исследования имеет эстетическую структуру. Эстетические отношения возникают в процессе познания и преобразования человеком окружающего его предметного мира. Они объективны, подобно тому, как объективны отношения производственные. Эстетические категории - прекрасное, возвышенное, драматическое, трагическое, комическое, типическое - присутствуют в самой жизни (как в настоящем, так и в прошлом), а следовательно, и в истории. Эту мысль легче всего обосновать на примере трагического в истории. Здесь опять нам придется вспомнить Гегеля - убежденного приверженца идеи объективности и конкретно-исторической обусловленности эстетических отношений. Олицетворением трагизма была для него эпоха Реформации, "когда рыцарство и дворянская самостоятельность входивших в его состав индивидуумов находят свою гибель от рук вновь возникшего объективного порядка и законности"²⁰ . Последующая история, по Гегелю, лишена героики и, следовательно, трагизма. Буржуазный порядок с его развитыми моральными, правовыми и политическими установлениями сужает до предела самостоятельную деятельность человека. Отдельная личность не является теперь носителем общественных сил. С другой стороны, буржуазный строй - закономерная необходимая ступень в развитии мирового разума. Восставать против него неразумно. Буржуазная ограниченность закрыла для Гегеля возможность узреть в революции героические и трагические черты.

К. Маркс и Ф. Энгельс подходили к проблеме гораздо шире. Глубокие мысли о трагическом в реальной истории можно найти в их переписке с Ф. Лассалем по поводу его трагедии "Франц фон Зиккинген". Произведение Лассаля посвящено революции, но в основу его положено чисто формальное понимание трагического конфликта. Этот конфликт якобы состоит в противоречии между необходимостью для революционного вождя вести за собой массы, быть впереди и вечной косностью человеческой природы. Подобное противоречие Лассаль видел в революционных событиях в Германии в период Крестьянской войны и, в частности, в действиях руководителя рыцарского восстания 1522 - 1523 гг. Зиккингена. К. Маркс положительно отнесся к замыслу Лассаля взять в качестве содержания трагедии крушение револю-

¹⁹ Г. Риккерт. Границы естественнонаучного образования понятий. СПБ. 1903, стр. 529. В другом месте Риккерт пишет: "Оценка не входит в задачу историка, поэтому историку не следует становиться ни на индивидуалистическую, ни на коммунистическую точку зрения" (там же, стр. 423).

²⁰ Г. -В. -Ф. Гегель. Соч. Т. XII, стр. 200.

ции. "Задуманная тобой коллизия, - писал он Лассалю, - не только трагична, но она и есть та самая трагическая коллизия, которая совершенно основательно привела к крушению революционную партию 1848 - 1849 гг. Поэтому я могу только всецело приветствовать мысль сделать ее центральным пунктом современной трагедии. Но я спрашиваю себя, годится ли взятая тобой тема для изображения этой коллизии?"²¹ . Дело заключалось в том, что исторический Зиккинген не был революционным вождем; он восстал против возникавшего нового строя как представитель старого рыцарства, как "представитель гибнущего класса". Зиккинген был примером трагического героя для Гегеля, видевшего трагедию лишь в гибели общественной силы, уходящей с исторической арены. Замысел Лассаля - выйти за пределы гегелевской трактовки трагического - не осуществился: избранный им исторический персонаж оставался в пределах этой трактовки, а положенная в основу произведения формальная схема - мнимое извечное противоречие между революционным порывом вождя и необходимостью компромисса - была даже шагом назад по сравнению с Гегелем, подходившим к каждому трагическому конфликту конкретно- исторически.

Ошибка Лассаля, отмечал К. Маркс, состояла в том, что он поставил "лютеранско- рыцарскую оппозицию выше плебейско-мюнцеровской"²² .

Ф. Энгельс также считал, что Лассаль недостаточно подчеркнул в пьесе роль плебейских и крестьянских элементов. И надо отдать справедливость Лассалю, он правильно понял смысл сделанных ему замечаний. "Ваши упреки, - писал он К. Марксу и Ф. Энгельсу, - сводятся в конечном счете к тому, что я вообще написал "Франца фон Зиккингена", а не "Томаса Мюнцера"..."²³ . Действительно, если Зиккинген был трагическим героем уходящего мира, то Мюнцер являлся олицетворением героической и трагической гибели носителей нарождавшейся новой исторической силы.

К. Маркс и Ф. Энгельс различали два вида трагической коллизии в истории. Трагической представлялась им героическая гибель старого общественного строя, еще не утратившего свои силы. "Трагической была история старого порядка, пока он был существующей испокон веку властью мира, свобода же, напротив, была идеей, осенявшей отдельных лиц, - другими словами, пока старый порядок сам верил, и должен был верить, в свою правомерность. Покуда ancien regime, как существующий миропорядок, боролся с миром, еще только нарождающимся, на стороне этого ancien regime стояло не личное, а всемирно-историческое заблуждение. Потому его гибель и была трагической"²⁴ .

Вместе с тем К. Маркс и Ф. Энгельс сформулировали и новое понимание трагического как гибели провозвестников передовой, но преждевременно выступившей исторической силы. Революции, потерпевшие поражение, содержали в себе трагическую коллизию, о которой Ф. Энгельс писал: "Самое худшее, что может случиться с вождем крайней партии, это такое стечение обстоятельств, при котором он вынужден взять в свои руки управление в эпоху, когда движение еще не созрело для господства того класса, представителем которого он является. ...То, что он может сделать, противоречит всему прежнему его поведению, его принципам и непосредственным интересам его партии; а то, что он должен сделать, невыполнимо"²⁵ .

Итак, историческая действительность рождает ситуации, исполненные большого эстетического смысла. Образно-эмоциональное начало

²¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Об искусстве. Т. 1. М. 1957, стр. 25.

²² Там же, стр. 96.

²³ Там же, стр. 45.

²⁴ Там же, стр. 53.

²⁵ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. VIII, стр. 185.

переходит из исследуемого материала в историческое повествование подчас даже помимо намерений автора. Историк не вправе пренебрегать познавательными возможностями, которые сама история дает ему в руки. Сознательно их используя, он может добиться большей действенности своего произведения.

Исторический образ - зеркальное отражение реального события. В этом его отличие от образа художественного, представляющего собой обобщенное отражение жизни, трансформированное, сгущенное и заостренное творческим воображением писателя. В историческом образе домысел совершенно исключен, фантазия в творчестве историка играет вспомогательную роль, роль своеобразного толчка к интуитивному акту нахождения материала и осмысления его. Писатель создает типические образы, историк лишь находит их.

Типическое, как и другие эстетические категории, принадлежит самой жизни. Под типическим мы понимаем явление, с наибольшей полнотой и яркостью выражающее свою сущность. В историке должна быть остро развита способность видеть типическое, понимать его.

Поскольку типическое выражает сущность, оно связано с повторяющимся, с общим. Но поскольку типическое выражает сущность с наибольшей полнотой и яркостью, оно необычно, индивидуально. Сущность эпохи полно и ярко передают крупные исторические события, выдающиеся личности. К ним в первую очередь приковано внимание историка. Но, как отмечает Гегель, "нередко даже мелкие особенности какого-нибудь даже незначительного события или слова выражают не субъективную особенность, а, наоборот, с бьющей в глаза очевидностью и краткостью выражают собой время, народ, культуру (причем выбрать подобного рода характерные подробности является уже делом проницательности историка)"²⁶ .

14 января 1951 г. в итальянской газете "Messaggero" появилось объявление о том, что требуются машинистки. Спустя 48 часов та же газета на первой странице сообщила об ужасном происшествии на улице Савойя, где в результате неожиданного обвала лестницы семьдесят семь молодых женщин получили увечья, а одна скончалась. По объявлению явилось двести человек, лестница, не рассчитанная на такое скопление народа, рухнула. Кинорежиссер Джузеппе де Сантис писал по этому поводу: "Факты из хроники зачастую обладают способностью внезапно проливать свет на определенное социальное явление, обнаруживать его истинные причины и наиболее характерные для данного момента черты... Этот случай, словно указующий перст, ткнул в язву безработицы"²⁷ . Де Сантис использовал трагическое происшествие на улице Савойя для создания впечатляющего художественного фильма, который, однако, не является копией события. Ни один из персонажей фильма не имеет прообраза среди пострадавших. Для историка этот случай, воспроизведенный в его подлинных деталях, дает возможность ярко обрисовать ситуацию в послевоенной Италии.

Обычные, повседневные события в жизни безработного - поиски места, получение пособия, регистрация на бирже труда - в силу своей массовости, привычности, обыденности не привлекают к себе внимания и не раскрывают стоящей за ними сущности столь впечатляюще, как это сделал случай на улице Савойя. Он необычен, но он "указующий перст" и в этом смысле типическое явление. Художник, правда, может найти типическое в повседневном, сделать обычное необычным, глазами первооткрывателя посмотреть на примелькавшееся, в необычном ракурсе показать социальную ситуацию, силой художественного воображения проникнуть в духовный мир человека и воссоздать его пере-

²⁶ Г. -В. -Ф. Гегель. Соч. Т. III, стр. 331.

²⁷ "Рим в 11 часов". М. 1958, стр. 4.

живания. Для историка этот путь заказан, в его распоряжении лишь те образы, которые создает сама историческая действительность.

Сила исторических образов - в их достоверности. Когда читатель твердо убежден в том, что ему рассказывают о подлинных событиях, то повествование приобретает особую эмоциональную действенность. Достоверность выступает в качестве не только научной, но и своеобразной эстетической категории, которая присуща лишь историческому повествованию и отсутствует в произведении художественном. "Мировая история является величайшей поэтессой..."²⁸ , - писал Ф. Энгельс. Творчество этой "поэтессы" имеет свои каноны, осмыслить которые с позиций общей эстетической теории было бы весьма полезно. "Не помню сейчас, какой ученый сухарь родил ту "бессмертную" идею, что в храме исторической науки эстетике делать нечего"²⁹ , - писал Ф. Меринг, начиная свою книгу о К. Марксе. К сожалению, и в наши дни встречаются подобные "ученые сухари", которые в разговорах об эстетической ценности истории видят лишь посягательство на ее научные права³⁰ .

Конечно, не любая проблема в истории допускает применение образно-эмоциональных средств. Задача, решаемая историками, требует подчас одностороннего подхода к материалу (так обстоит дело, например, в экономической истории). Но когда историк имеет дело с многообразием исторической конкретности - эпохой, взятой как целое, жизнью народа, класса, человека, то в арсенале его познавательных средств образное мышление занимает значительное место.

В буржуазной литературе иногда можно встретить теорию "двух историй": сосуществования "исторической науки", оперирующей общими социологическими понятиями, и "исторического описания", образно повествующего о неповторимых событиях прошлого. Гегель различал "философскую историю" и "историческую историю". Первая, по его мысли, исследует "мировой дух" во внутренней необходимой связи отдельных ступеней его развития, вторая - преследует ту же цель, но "делает это внешним образом, исследуя события и непосредственные причины, как они видимым образом проявляются в случайных обстоятельствах и индивидуальных характерах"³¹ . Если первая, отвлекаясь от жизненной пестроты, пишет "серым по серому", то произведения второй "дают достаточно простора для художественной деятельности"³² .

Мы не можем принять подобное расчленение исторической науки. Идея монизма в истории - это не только признание единого определяющего начала в историческом процессе, но также признание органического единства всех познавательных средств в этой сложной и многообразной области знания.

²⁸ К. Маркс и Ф. Энгельс. Об искусстве. Т. 1, стр. 62.

²⁹ Ф. Меринг. К. Маркс. История его жизни. М. 1957, стр. 27.

³⁰ Интересно, что на Западе зачастую историкам также не по душе то, что их наука - живое воплощение теоретического и эстетического начала, но уже по другим причинам. "Многие историки опасаются, что их предмет, приобретя научные качества, утратит свою душу, потеряет красочность и увлекательность, то есть как раз то, что в первую очередь привлекало их к изучению истории" (P.S. Hughes. History as Art and as Science. New York. 1964, p. 4).

³¹ Г. -В. -Ф. Гегель. Введение в философию (Философская пропедевтика). М. 1927, стр. 190.

³² Г. -В. -Ф. Гегель. Соч. Т. XIV, стр. 181.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - А. В. ГУЛЫГА:

Comments: