12 14 декабря 2011 г. в Институте востоковедения РАН состоялась международная конференция "Древность: историческое знание и специфика источника", организованная Отделом истории и культуры Древнего Востока института*. Конференция посвящалась памяти Э.А. Грантовского и Д.С. Раевского. В ее работе приняли участие ученые из Азербайджана, Армении, Германии, Египта, Италии, Молдавии, России, Украины.

Пленарное заседание открыли зав. Отделом истории и культуры Древнего Востока ИВ РАН В.П. Андросов, ответственный секретарь конференции А.С. Балахванцев (ИВ РАН), зам. директора ИВ РАН, чл.-корр. РАН В.М. Алпатов.

В.М. Алпатов высоко оценил вклад Э.А. Грантовского и Д.С. Раевского в отечественную науку. Приветствуя участников конференции, он особо подчеркнул высокие человеческие качества Эдвина Арвидовича и Дмитрия Сергеевича. В.М. Алпатов отметил также и то, что, хотя по складу характера Э.А. Грантовский и Д.С. Раевский не были администраторами, в трудный период им пришлось заниматься и административной деятельностью, равно как и выдающемуся исследователю, работавшему вместе с ними в Отделе истории и культуры Древнего Востока ИВ РАН - Б.А. Литвинскому, памяти которого в рамках пленарного заседания посвящается выступление Л.А. Чвырь.

Л.А. Чвырь (ИВ РАН), выступившая с докладом "Этнографические сюжеты в творчестве Б.А. Литвинского", подчеркнула, что внушительное по объему научное наследие Б.А. Литвинского еще и чрезвычайно многогранно и связано с решением множества проблем в истории культуры Центральной Азии. Б.А. Литвинский, открывший несколько крупнейших памятников Средней Азии (в южном Таджикистане, на Памире и в Фергане), никогда не ограничивался первичной археологической интерпретацией обнаруженных артефактов, в его историко-культурных комментариях важное место занимало привлечение данных смежных наук - антропологии, лингвистики, фольклористики и этнографии. Борис Анатольевич не просто использовал междисциплинарный подход, а сделал его одним из опорных в своих изысканиях.

* К открытию были подготовлены материалы конференции: "Древность: историческое знание и специфика источника". 12-14 декабря 2011 г. М.: ИВ РАН, 2011.

стр. 142
Основное место в докладе было уделено Литвинскому-этнографу и проанализирован ряд его работ: "О древности одного среднеазиатского обычая" (М., 1958), "Нуристанская мифология" (Мифы народов мира. Т. 2. М., 1982), "Семантика древних верований и обрядов памирцев" (Средняя Азия и ее соседи в древности и средневековье. М., 1981), "Курганы и курумы Западной Ферганы (Раскопки. Погребальный обряд в свете этнографии)" (М., 1972). Б.А. Литвинский был "мастером... взаимного толкования": туманные и разрозненные этнографические факты он "объединял" в содержательные семантические "вязки", а его работы - богатый источник для методологических наблюдений, дающий возможность поразмышлять над вопросами: "как может изменяться форма изделия или явления... при сохранении исходной сути архаичного содержания"; "когда еще узнаваемая, но явно исторически изменившаяся форма явления уже несет в себе принципиально новое содержание", - обращение к которым помогает преодолевать заштампованность междисциплинарного подхода в том виде, в котором он пребывает сейчас в научном обиходе. Высоко оценив вклад Б.А. Литвинского в среднеазиатскую этнографию, автор доклада подчеркнула, что Борису Анатольевичу удавалось успешно действовать одному там, где обычно требуются усилия двух-трех специалистов, и он был одним из немногих ученых, сумевших превратить междисциплинарный подход в "плодотворный и аргументированный междисциплинарный анализ, единственно способствующий синтезу исторического знания".

Дальнейшая работа конференции проходила по секциям. На секции "Египет и Восточное Средиземноморье" было сделано девять докладов.

О.И. Зубова (ИВ РАН) в докладе "Представления о восстании из мертвых в Текстах Пирамид" отметила, что в Текстах Пирамид запечатлены определенные этапы погребального и заупокойного ритуалов, в них сохранены следы традиции устного слова и много намеков на древнейшие, далеко не всегда нам понятные мифологические сюжеты. Был сделан акцент на понимании египтологами самого термина "воскресение", на трактовке жертвенного ритуала как необходимого условия воскресения и обеспечения вечной жизни. Было уделено также внимание основным категориям в системе египетских религиозных представлений (Ах, Ка и Ба) и словесным метафорам и символам, с помощью которых в Текстах Пирамид изображались восстание из мертвых и преображение умершего. Богатство и сложность символического языка Текстов пирамид свидетельствуют о том, что древние египтяне искали образы невыразимого в принципе, но бесконечно важного для них явления - превращения смертного естества в бессмертное, человеческой природы - в божественную.

О развитии этических представлений древних египтян говорилось в докладе А.А. Петровой (ИВ РАН) «К вопросу о значении жертвенных формул "хотеп-ди-несу", в частных гробницах эпохи Древнего царства». Автор доклада попыталась ответить на вопрос, с какой целью жертвенные формулы помещались в гробницах. Не подвергая сомнению традиционно указываемую в литературе, посвященной этому типу текстов, связь их с реальными жертвенными ритуалами, выступавшая обратила внимание слушателей на некоторые иные аспекты проблемы, проанализировав правила размещения жертвенных формул в гробнице и состав входивших в них "прошений". Отмечалось, что жертвенные формулы тесно связаны с другими типами гробничных текстов, так называемыми (авто)биографиями, в которых во времена V-VI династий впервые начинают проявляться этические идеи. Обратив внимание на то, что этические идеи развивались именно в текстах частных памятников, и на то, что жертвенные формулы также характерны исключительно для нецарских гробниц, А.А. Петрова пришла к выводу, что как жертвенные формулы, так и (авто)биографии являются показателем зависимости заупокойного культа древнеегипетской знати от царя. Основным назначением (авто)биографий А.А. Петрова считает возможность владельца гробницы продемонстрировать то, что он достоин этого, а жертвенные формулы являются гарантом получения всего необходимого от царя и богов.

И.А. Ладынин (МГУ) в докладе «"Шешонк-завоеватель": о времени и предпосылках формирования одного образа позднеегипетской историографии» проанализировал тот из фрагментов Дикеарха Мессенского (конец IV в. до н.э.), в котором наиболее развернуто охарактеризован Сесонхосис, великий царь, устроитель общества Египта и завоеватель огромной части мира. По мнению автора доклада, образ Сесонхосиса, представленный Дикеархом, - результат масштабной контаминации ряда образов: Шешонка I, Сесостриса/Сенусерта III и Сснусерта I, в связи с чем возникает ряд вопросов о механизмах (логике и побудительных мотивах) наделения Шешонка качествами завоевателя и устроителя и при этом ассоциировании его с образом Сенусерта I. Далее докладчик сконцентрировал внимание только на предпосылках наделения Шешонка I качествами великого завоевателя, проанализировав презентацию в египетской историо-

стр. 143
графии масштабной для того времени военной кампании последнего на территории Палестины около 925 г. до н.э. Принципиально важным И.А. Ладынин считает то, что в своей пропаганде Шешонк I явно желал уподобить собственный успех триумфам Египта Нового царства в Азии.

Доклад О.В. Томашевич (МГУ) "Таланты и поклонники: из истории становления немецкой школы египтологии" посвящался вкладу в развитие немецкой египтологической школы Александра фон Гумбольдта, известного мецената и естествоиспытателя XIX в., которому мир обязан научным вторым - открытием Америки. Именно благодаря ему состоялись карьеры нескольких гениальных ученых-египтологов (прежде всего К.Р. Лепсиуса и Г. Бругша), была организована одна из лучших экспедиций в Египет, основан Египетский музей и первая в Германии кафедра египтологии в Берлинском университете, носящем сейчас имя братьев Гумбольдтов.

А.А. Ильин-Томич (МГУ) в докладе "Администрация в Египте XVI-XVII династий: вопрос преемственности" отметил, что лишь немногие титулы, встречающиеся на поминальных памятниках II Переходного периода, употреблялись систематически. Автору доклада удалось найти во всем корпусе частных памятников лишь 11 мужских титулов, встречающихся более 10 раз. Было также отмечено, что в эпоху позднего Среднего царства некоторые титулы были редки в столице, но употреблялись в Фивах и Верхнем Египте. Эти титулы входят в число наиболее распространенных на памятниках XVI-XVII династий, что свидетельствует о преемственности администрации этого времени и провинциальной верхнеегипетской администрации XIII династии, а значит, нередко встречающаяся в литературе версия о переезде двора XIII династии из Иттауи в Фивы маловероятна. В заключение докладчик заметил, что для поминальных памятников XVI -XVII династий характерно отсутствие административных должностей, поэтому поминальные памятники II Переходного периода в отличие от периода предыдущего не являются репрезентативным источником по составу административного аппарата.

Доклад Н.В. Лаврентьевой (ГМИИ им. А.С. Пушкина) "Папирусы Среднего царства. Проблема протографов для Текстов Саркофагов" продолжал темы, затронутые О.И. Зубовой и А.А. Петровой. В докладе было акцентировано внимание на Текстах Пирамид как результате редакции более раннего текста, существовавшего еще до эпохи Древнего царства, на их защитной (для пространства вокруг тела фараона) функции, на том, что тексты (прежде чем быть вырезанными на стенах помещений усыпальницы фараона) переписывались с папируса, так как в качестве детерминатива египетские Тексты Пирамид содержат иероглиф "книга" (папирусная = "свиток"), а также на проблеме возможности существования определенной рефлексии (при создании версий корпуса текстов в каждой конкретной пирамиде) по отношению к текстам-протографам. Отмечалось, что в последнее время все труднее провести четкую границу между двумя важнейшими корпусами древнеегипетской заупокойной литературы Текстами Пирамид и Текстами Саркофагов. Н.В. Лаврентьева, проанализировав несколько сохранившихся свитков с Текстами Саркофагов (папирус Гардинера III и два папируса из собрания ГМИИ им. А.С. Пушкина), пришла к выводу о возможных механизмах трансляции текстов.

Проблем Текстов Пирамид касался и доклад К.Ф. Карловой (РГГУ) «Значение меридиональной оси координат "север-юг" и "юг-север" в "небесной топографии" Текстов Пирамид». Загробный мир Текстов Пирамид - небо с определенным образом локализованными на нем объектами. Автор доклада считает, что в Текстах Пирамид Нут - северное небо, а "нижнее" небо - южное; главный водный путь загробного мира - канал (являющийся, согласно астрономической трактовке, эклиптикой), имеющий северный и южный берега, к югу от которого находятся Тростниковые поля (могут иметь северные и южные стороны), а к северу Жертвенные (имеют только северную сторону); точной локализации так называемых земли Хора и земли Сета, имеющих большое значение для путешествия умершего, нет, но имеются косвенные данные, указывающие, что они могут быть соответственно южными и северными. К.Ф. Карлова пришла к выводу, что все рассмотренные пары "небесных объектов" в Текстах Пирамид разделены меридиональной осью координат. Данное наблюдение, по ее мнению, существенно для понимания воплощенной в Текстах Пирамид системы загробного мира и его корреляции с земными объектами, послужившими моделью для формирования представлений об объектах небесных.

Доклад А.В. Мироновой (РГГУ) "Праздник полнолуния в храме Хатхор в Дендере" посвящался одному из наиболее значимых в системе египетских календарных праздников лунного года, но о характере церемоний которого мало что известно. На основании письменных (тексты заупокойной литературы) и изобразительных источников (храм Ахмену Тутмоса III, храм Хатхор в Дендере) автором была предпринята попытка реконструировать церемониальный обряд. А.В. Миронова считает, что во время праздника полнолуния на крышу храма приносились ста-

стр. 144
туи главных богов (Атума, Осириса, Исиды, Хора, нефтиды, Хатхор) для проведения обрядов ("открытие лица" и "единение с солнечным диском"), направленных на оживление этих богов. Причем статуя Хатхор играла главную роль в обряде "единение с солнечным диском". Возможно, статую вносили в часовни Осириса, построенные в западной и восточной частях крыши. Также во время праздника полнолуния мог проводиться обряд уничтожения врагов Хора: уничтожались надписанные именами врагов модель гиппопотама и папирусный свиток, в сети ловили птиц и зверей, олицетворявших врагов.

А.В. Сафронов (ИВ РАН) в докладе "Еще раз к вопросу о географических границах термина St. t в эпоху Нового царства" привел еще два примера (к ранее опубликованному им), демонстрирующих, что в Новом царстве египтяне могли применять термин St.t не только к Азии, но и к областям Эгеиды: фрагмент надписи времени Рамсеса II на постаменте колонны Луксорского храма и подпись времени Тутмоса III к изображению приношения дани чужеземными народами на западной стене гробницы сановника Pw-jm-R'. Предварительным результатом своих исследований докладчик считает, что, по крайней мере, три примера показывают, что в эпоху XVIII-XIX династии регионы Эгеиды могли включаться египтянами в границы термина Сечет, обычно употребляемого для обозначения сиро-палестинского региона.

В ходе работы секции "Месопотамия и Малая Азия" было заслушано пять докладов.

АД. Никитина (Межд. ин-т экономики и права) в докладе "Правоотношения дарения и обмена в старовавилонском праве в первой половине 2-го тыс. до н.э." продемонстрировала, что на государственном уровне какие-либо подарки имели, как правило, единичный характер, что объясняет, по ее мнению, отсутствие существенного внимания составителей хронологически близких нормативно-правовых актов к указанному объекту права. А.Д. Никитина привела примеры из законов Липит-Иштара и Хаммурапи. Договоры дарения она предложила разделить на две неравные части, большая из которых (куда не входят дары царя и храмовые пожертвования) в определенной степени относится к договорам наследования. Обратившись к правоотношениям обмена, автор отметила более узкую, чем у предыдущих текстов, правовую базу таких договоров и подчеркнула, что некоторые договоры обмена по своей структуре практически полностью совпадают с договорами купли-продажи, но в отличие от договоров дарения начинают в рассматриваемый период оформляться как отдельный вид договоров, свидетельствуя о повышении уровня правовой культуры.

И.Н. Медведская (ИВР, СПб.) выступала с докладом "Хронология раннежелезного века на Древнем Востоке: письменные источники о железе", основанным на анализе ассирийских текстов начала XIII - конца VII в. до н.э. (составленных в правление Адад-нерари I, Салманасара I, Тукульти-Нинурты I, Тиглатпаласара I, Ашшур-бел-калы, Ашшур-дана II, Адад-нерари II, Тукульти-Нинурты II, Ашшур-нацир-апала II, Салманасара III, Адад-нерари III, Тиглатпаласара III, Саргона II, Синаххериба, Асархаддона и Ашшурбанапала) и урартских письменных источников IX-VII вв. до н.э. Вывод: интерес ассирийских царей к железу возник не ранее IX в. до н.э., а за весь период существования Урартского царства железо было названо единственный раз Сардури II (ок. 764-735 гг. до н.э.), при этом археологические исследования 1990-х гг. в Турции позволяют говорить об обеспеченности Урарту железными рудниками и собственными металлургическими центрами. Автор доклада считает, что железный век наступает только тогда, когда государство в лице царя заинтересовано в получении значительного количества железа (с IX в. до н.э.), берет под контроль его производство и распределение (фиксируется в источниках VIII-VII вв. до н.э.), когда железо используется для производства вооружения и орудий труда и когда, став рабочим материалом, количественно превзошло потребляемую бронзу.

А.А. Немировский (ИВИ РАН) в докладе "Список стран из надписи Тукульти-Нинурты Тп. 16 и сфера влияния Касситской Вавилонии на Загросе в XIII в. до н.э." проанализировал следующий за описанием завоевания Вавилонии пассаж одной из надписей Тукульти-Нинурты I, содержащий список 38 стран, которые, по его мнению, были отторгнуты Тукульти-Нинуртой от Касситской Вавилонии. Накануне этого завоевания (ок. 1230 г. до н.э.) она взяла (исходя из анализа локализации упомянутых 38 стран) Ассирию в клещи, контролируя и долину Среднего Евфрата, и обширные районы к востоку от Тигра, в горах Загроса и бассейне Верхнего Заба вплоть до южного и западного берегов оз. Урмии включительно, фактически предвосхитив будущий смертельный для Ассирии союз Вавилонии и Мидии. Было отмечено, что походы касситских царей (с начала XIII в. до н.э.) поставили под их контроль все группы касситов вне Вавилонии, что также может быть следствием продуманной внешнеполитической стратегии по восстановлению

стр. 145
связи вавилонских касситов с более традиционными соплеменными общностями и воссозданию сферы власти на горном востоке, ранее утраченной касситскими царями Вавилонии.

Г.Ю. Колганова (ИВ РАН) стремилась докладом "Синий цвет в контексте культуры Древней Месопотамии" проиллюстрировать давно высказанную (а поэтому, видимо, несколько забытую) мысль о необходимости разграничивать отраженную в языке интерпретацию окружающей действительности от ее физического восприятия человеком на примере анализа термина для обозначения синего цвета на протяжении 3-1-го тыс. до н.э. в системе цветообозначения шумерского и аккадского языков и непосредственного использования данного цвета в контексте культуры Шумера, Аккада, Ассирии и Вавилонии.

В выступлении В.Ю. Шелестина (Гос. академич. ун-т гуманит. наук) "Страна Адания и хетто-киццуваднские отношения" рассматривалось положение Адании по древнехеттским документам, в которых нет, по мнению автора, никаких свидетельств в пользу отождествления ее с Киццувадной. Однако ряд текстов может свидетельствовать о стране Адании как общности в рамках позднейшей Киццувадны. В.Ю. Шелестин пришел к выводу, что Адания вошла в состав Киццувадны не позднее договора Эхеи с Тахурваили, а после присоединения Киццувадны к Хатти оставалась хеттской провинцией вплоть до прихода "народов моря".

На секции "Ранние культуры Евразии" было сделано четыре доклада.

В.И. Балабина (Ин-т археологии РАН) выступила с докладом "Некоторые зоо-антропоморфные отождествления эпохи палеолита", посвященным костяным поделкам из Авдеева, ключевое место среди которых занимает лопаточка, чье навершие оформлено в виде двух обобщенных кошачьих фигур с выгнутыми спинами. Этот свернутый текст повествует не просто о тождестве женщины и представителя семейства кошачьих, а о двух таких парах или об одной амбивалентной, что позволяет совершенно иначе оценивать семантику значительной группы давно известных парных женских графических, рельефных и даже скульптурных изображений. Еще одно подтверждение смыслового единства женщины и крупного кошачьего хищника фигурка миксоморфного существа с львиной головой из Швабских Альп, первая Сехмет в истории человечества.

Л.И. Авилова (Ин-т археологии РАН) отметила в докладе "О специфике экономики Ближнего Востока в эпоху раннего металла", что раннее знакомство с металлом было одним из условий и отличительной чертой развития древних ближневосточных цивилизаций. Она рассмотрела связь между производственным и идеологическим аспектами использования металла, исходя из археологического и культурного контекста металлических находок. На основании анализа археологических материалов раннего и среднего бронзового века, привлечения изобразительных и письменных источников был сделан вывод о связи металлопроизводства с процессами урбанизации и формирования первых государств на территории Сиро-Месопотамии. Рассмотренные в докладе особенности контекста металлических находок позволили автору сделать заключение о том, что на Ближнем Востоке в эпоху поздней первобытности, городской цивилизации и ранних государств металл активно функционировал в сакральной сфере, теснейшим образом взаимодействовавшей с производственной сферой в рамках единой идеологической системы, а потребности культа во многом определяли развитие производства металла.

Е.Е. Кузьмина (Ин-т культурологии) в докладе "Образ Митры в наскальном искусстве азиатских степей" на основе анализа изображений антропоморфных фигур (обнаруженных на каменных ящиках могильника Каракол на Алтае, а также на петроглифах Шаболино, Карбан, Сосновка, Кульджабасай, Байконур, Саймалы-таш и Тамгалы) с лучами на голове и (или) точками, образующими один или два круга над головой, а также привлекая данные письменных источников, высказала предположение о том, что солнцеголовый персонаж, изображенный на спине быка из Тамгалы, представляет Митру, одного из древнейших общеарийских божеств. Е.Е. Кузьмина предложила считать местом возникновения культа Митры степи Евразии, а нижней датой его возникновения эпоху Синташты. Изображение Митры в Тамгалы наряду с данными о его культе, по ее мнению, абсолютно исключают гипотезу Вяч. Вс. Иванова и Т.В. Гамкрелидзе о переднеазиатской прародине индоиранцев.

М.Н. Тюрин (ИВ РАН) в сообщении "Архитектура Кермез Дере в контексте докерамического неолита Северной Месопотамии" проанализировал особенности структуры поселения в цепом, а также специфику сооружения и форм домов одного из ключевых памятников Северной Месопотамии, демонстрирующего переход от эпипалеолита к позднему докерамическому неолиту на территории, непосредственно примыкающей к Загросу.

Пять докладов было прочитано в рамках работы секции "Запад и Восток".

стр. 146
А.А. Клейменов (Тульский гос. пед. ун-т) выступил с докладом «К вопросу об особенностях использования термина "фаланга" в "Анабасисе Александра" Флавия Арриана», в котором отметил, что специфика использования военной терминологии в "Анабасисе Александра" требует от исследователя особого внимания при реконструкции военных событий. Докладчик рассмотрел вопрос происхождения и сущности фаланги. Анализируя употребление этого термина у Арриана, А.А. Клейменов пришел к выводу о том, что Арриан последовательно использовал источники раннеэллинистического времени - сочинения Птолемея и Аристобула, а потому сумел сохранить особый характер соотношения греческой и македонской военной терминологии. Отметив многогранность значения термина "фаланга" в "Анабасисе Александра", автор подчеркнул, что интерпретировать его следует в зависимости от контекста повествования при учете приоритета классического греческого значения этого слова в произведении.

В докладе С. В. Кулланды (ИВ РАН) "Иранистика и эллинистика" были разобраны примеры (в частности, специфика передачи самоназвания скифов в ассирийском и греческом) того, как иранские данные могут способствовать прояснению сугубо эллинистических вопросов. Иранистика, по мнению автора доклада, может помочь и при выборе того или иного рукописного чтения античного источника. Так, была приведена форма имени знатного перса, одного из заговорщиков против Гауматы более правильная (как показывает сравнение с древнеперсидским, эламским и аккадскими вариантами написания этого имени), чем предпочитаемая издателями Геродота форма Это лишний раз свидетельствует, что "смешанные" рукописи, переписчики которых сверялись с несколькими образцами, следуя то одному, то другому, могли донести до нас более правильные чтения, в более авторитетных кодексах не сохранившиеся.

А. В. Громова (ИСАА МГУ), выступившая с докладом "Иоанн Малала о восточной политике римских императоров в III в. Топосы о войне и образ врага", попыталась выявить в повествовании Малалы о войне (речь идет о событиях III в.) повторяющиеся элементы и устойчивые схемы-формулы, соответствующие определенным ситуациям. В докладе был продемонстрирован "стандартный сценарий войны" "Хронографии" Малалы, в котором тем не менее были зафиксированы несколько экстраординарных сюжетов, позволяющих заметить интересные нюансы в градации военных противников. В "Хронографии" отчетливо проглядывают топосы с устойчивой структурой и определенным набором элементов: набег связан с пожарами и грабежами, война - с регулярным войском (ведомым в поход императором), с территориальными изменениями (образованием новых провинций), с договором о мире и с большими потерями с обеих сторон, что укрепляло представление византийцев о персах как о грозных и сильных противниках, с которыми, однако, можно достичь соглашения.

Н.М. Никулина (МГУ) посвятила выступление "Аполлон и куросы в искусстве греческой архаики. Памятники с островов Эгейского моря" анализу культа и скульптурных изображений одного из самых древних греческих богов. Особое внимание было уделено возможности негреческого происхождения культа Аполлона, связи его имени с аккадским аЪиНи и данными хеттского и критского языков. Выступавшая считает, что на сегодняшний день невозможно разгадать значение имени "Аполлон", культ которого, имевший длительное историческое развитие, многофункционален и противоречив. На островах Эгейского моря Аполлон был любимым божеством, и именно там появились его первые изображения. В течение VII в. до н.э. постепенно складывалась типология, соответствовавшая греческим представлениям об Аполлоне, из чего для Н.М. Никулиной и вытекает логическая его связь с куросом. По мнению автора, типологии куроса и Аполлона были взаимосвязаны (сакральная нагота и пр.). Создавая образы Аполлона-Куроса и Куроса-адоранта, греческие мастера использовали не только эгейские образцы, но и скульптурные изображения, существовавшие на других территориях Древнего мира: через Крит и Сасос, через финикийские центры и полисы Малой Азии, через Навкратис и Кирену дошел до них и канонический древнеегипетский образ - идеальный тип мужской фигуры с выдвинутой вперед левой ногой, - в который они вдохнули со временем силу жизни, наделив реальной подвижностью и объемностью, а к концу архаического периода сообщив черты портретности. В качестве примеров были рассмотрены Аполлон Тенейский и аттический курос из Валомандры (середина VI в. до н.э.), найденная во фрагментах 5-тиметровая мраморная статуя Аполлона из святилища на Делосе (первая половина VII в. до н.э.), 5-метровая мраморная статуя Куроса из святилища Геры на Самосе (580 г. до н.э.), две незавершенные статуи высотой 7.5 м из каменоломни Наксоса и одна (высотою 9.5 м) - из селения Мили.

В выступлении И.Н. Коровчинского (Моск. обл. пед. ин-т) "Является ли храм Окса в ТахтиСангине храмом огня?" были проанализированы две противоположные точки зрения на эллини-

стр. 147
стическо-кушанский храм Окса в Тахти-Сангине (северная Бактрия, современный южный Таджикистан, III в. до н.э. - IV в. н.э.): первооткрыватели храма Б.А. Литвинский и И.Р. Пичикян считали его храмом огня, М. Бойс и К. Рапен полагали, что основными объектами культа в храме были не алтари огня, а статуи, священные огни же имели вспомогательное значение. Автору доклада представляется более правильной точка зрения М. Бойс и К. Рапена. И.Н. Коровчинский особо отметил, что постаменты статуй (и соответственно сами статуи) в зале располагались не на оси входа, а в северо-восточном углу и не были видны снаружи, из чего следует, что именно они, а не алтари огня были скрыты от посторонних глаз как наиболее сакральные объекты храма.

На секции "Евразийские степи в эпоху раннего железа" было сделано восемь докладов.

Сообщение А.Р. Канторовича (МГУ) "Изображения в скифском зверином стиле на предметах из Нартанского могильника" посвящалось материалам скифского элитарного могильника у селения Нартан (Кабардино-Балкария), раскопанного в 1978-1979 гг. и опубликованного в 1985 г. Автор доклада проанализировал репертуар около 30 украшенных в скифском зверином стиле изделий из этого могильника и пришел к выводу, что большинство из представленных зооморфных образов и сюжетов соответствует стадии скифской архаики второй половины VII-VI в. до н.э. Исключение составили лишь изображения из курганов 5 и 24, но в целом стилистический анализ не противоречит ранее предложенным В.М. Батчаевым и В.Г. Петренко датировкам на основании других хроноиндикаторов.

В совместном докладе А.Р. Канторовича, В.Е. Маслова и В.Г. Петренко (оба - Ин-т археологии РАН, Москва) "Новый памятник эпохи скифской архаики на территории Ставропольского края" речь шла о раскопках летом 2010 г. кургана № 14 могильника "Пегушин-1" между г. Новопавловск и хутором Пегушин Кировского района. Еще до раскопок курган был предположительно отнесен авторами доклада к раннескифской эпохе. Раскопки подтвердили этот прогноз. Отмечалось совпадение ряда существенных черт погребального обряда кургана № 14 с обрядом, зафиксированным в скифских курганах могильника Новозаведенное-П и у г. Новопавловск: надмогильная конструкция типа шатра, при которой несущее дерево опирается на вал выкида и столбы и перекрывается поверх камышом; организация ритуальных площадок за пределами могилы под южной полой. Основываясь на наличии костей лошади и фрагмента псалий, авторы доклада предположили, что изначальное погребение 1 кургана № 14 сопровождалось захоронением взнузданной лошади, как и в вышеуказанных могильниках, а сооружение кургана было отнесено ими к эпохе, непосредственно следующей за периодом скифских походов в Закавказье и Переднюю Азию.

Выступление Ю.Б. Полидовича (Донецк) «О возможности использования скифского "звериного стиля" как источника для этнокультурных реконструкций» касалось одной из самых сложных проблем, связанных с историческими реконструкциями - проблемы этнической идентификации носителей археологических культур, в связи с чем был всесторонне рассмотрен вопрос критериев выделения того или иного этноса. Одним из критериев является вторичная (по отношению к языку) моделирующая система, искусство, а применительно к скифской эпохе предметы, выполненные в "зверином стиле". Ю.Б. Полидович выделил главные общие правила изображения животных в скифском "зверином стиле", при этом подчеркнул "открытость" скифского искусства, его широкое распространение и связь со многими археологическими культурами, т.е. локальные варианты. Автор доклада считает "звериный стиль" (но предостерегает от абсолютизации и ратует за комплексный подход) одним из признаков ираноязычных этносов.

Е.В. Переводчикова (ГИМ) в докладе «Скифский "звериный стиль" и искусство подделки» обратила внимание аудитории на то, что до сих пор не выработаны критерии подлинности произведений скифского "звериного стиля". Исследование направлено на поиск причин отсутствия таких критериев, которые кроются, по се мнению, в особенностях самого скифского искусства. Проанализировав уровни его знаковой системы, выступавшая отметила возможность того, что именно концептуальная основа способствует постижимости скифского "звериного стиля" для носителей иной культуры, т.е. усвоивший принципы организации изобразительной системы и законы построения образов животных в скифском "зверином стиле" способен построить изображения, руководствуясь выученными правилами.

Докладчик считает, что изобразительная система скифского искусства была в какой-то мере постижима для носителей иной традиции непосредственно через формальные особенности "копируемых" изображений.

стр. 148
Доклад А.С. Балахванцева (ИВ РАН) "Биметаллический клевец из Бугуруслана и некоторые проблемы раннескифской истории" посвящался анализу артефакта из частной коллекции (Ю.Г. Смирнова), обнаруженному в Бугурусланском районе Оренбургской области на левом берегу реки Малая Кинель, на распаханном поле между деревней Березняки и речкой Городецкая. Клевец принадлежит к небольшой группе чеканов (с головой хищной птицы под бойком), распространение которых пытаются связать с миграционными процессами раннескифской эпохи. Рассмотрев все известные на сегодняшний день 12 клевцов указанного типа, автор пришел к выводу, что центром возникновения и производства этого вида оружия был регион между Камой и Уралом, и предположил, что их распространение в западной части евразийских степей поначалу было связано с продвижением скифов. Если данное предположение подтвердится, то находки биметаллических клевцов в Восточной Европе следует рассматривать как следы присутствия там ранних скифов. Данный тип оружия был заимствован киммерийцами и, подобно "скифским" наконечникам стрел, перестал быть этническим маркером лишь после перехода скифов через Кавказ в Переднюю Азию.

Л. Т. Яблонский (РГГУ) посвятил свое сообщение «Морфология, типология и хронология "золотого меча" из Филипповки» железному мечу (с перекрестием, украшенным в "зверином стиле"), найденному в погребении 2-го кургана № 4 могильника Филипповка-1, расположенного в междуречье рек Урал и Илек, в 100 км к юго-востоку от г. Оренбург, и отреставрированному М.С. Шемаханской (ГНИИР). Типологический и морфологический анализы меча дали автору доклада основания для его датировки рубежом V-IV вв. до н.э.

B.C. Синика (Тирасполь) в докладе "О латенском влиянии на материальную культуру скифского могильника Ш-П вв. до н.э. у с. Глиное на левобережье Нижнего Днестра" поделился результатами исследований, проводимыми археологической экспедицией Приднестровского государственного университета им. Т.Г. Шевченко на скифском могильнике начиная с 1995 г. Полученные материалы позволяют уверенно фиксировать латенское влияние. К числу "латенизированных" находок были отнесены некоторые украшения, аксессуары костюма, крючки-застежки, фибулы и предметы конского снаряжения. B.C. Синика отметил, что наличие среди материалов этого и других погребальных памятников Тираспольщины значительного количества фибул и крючков-застежек позволяет считать позднескифскую культуру III—II вв. до н.э. на левобережном Поднестровье фибульно-крюковой. В сложении этого фибульно-крюкового комплекса, отмечалось в докладе, принимали участие носители различных культур Центральной и Восточной Европы (ястрофской, Поянешти-Лукашёвской, зарубинецкой, кельтской), видимо, имея на протяжении Ш-П вв. до н.э. постоянные контакты со скифским населением на левобережье Нижнего Днестра.

Доклад Л.А. Краевой (Оренбург) "Специфика гончарства ранних кочевников Южного Приуралья IV-I вв. до н.э." посвящался проблеме гончарства у неоседлых народов Южного Приуралья в конце 1 -го тыс. до н.э. В докладе также затрагивалась проблема подражания импортным изделиям: в погребениях Южного Приуралья IV-I вв. до н.э. встречается и круговая импортная посуда, и лепные формы - подражания ей.

На секции "Центральная и Южная Азия" были заслушаны четыре доклада.

В докладе М.Б. Мейтарчиян (ИВ РАН) "О роли собаки в зороастризме" говорилось о широком распространении культа собаки у многих народов мира вообще и особенно в зороастризме. Проанализировав письменные источники (прежде всего "Видевдат"), археологические: поселение Джаркутан (Бактрия, вторая половина 2-го тыс. до н.э.), могильник Бустон VI (конец 2-го тыс. до н.э.), могильник Туп-хона (Бактрия кушанского времени), некрополь Тепаи-шах, котлован-мавзолей и погребения Северного Гонура, выступавшая пришла к выводу о том, что зороастрийцы относились к собаке исключительно как к самому чистому существу и противопоставляли ее кошке. Зафиксированные в Средней Азии многочисленными этнографическими исследованиями верования и обряды мусульман, свидетельствующие о благожелательном отношении к собаке (при том, что собака для них - существо нечистое), говорят об отголосках зороастрийских представлений.

Сообщение Н.В. Александровой (ИВ РАН) «Китайские паломники о "стране Синхале"» посвящалось китайским буддистам-поломникам на о-в Цейлон. Изучив разновременные тексты о "стране Синхале" из сочинений Фа-сяня ("Фо го цзи") и Сюань-цзана ("Да Тан си юй цзи") с точки зрения особенностей их построения и соотношения с традицией буддийских "цейлонских хроник", автор пришла к выводу, что основное различие между этими повествованиями - соотношение с традицией "цейлонских хроник": версия Фа-сяня практически не содержит аналогов

стр. 149
этой традиции, версия Сюань-цзана включает сходные сюжеты. Расхождения могут объясняться как принадлежностью авторов к разным буддийским школам, разницей во времени создания их сочинений, так и чисто внешними обстоятельствами: в отличие от Сюань-цзана, который не побывал на "острове драгоценностей", Фа-сянь жил там три года.

В докладе Е.С. Лепеховой (ИВ РАН) "Роль буддийского движения в процессе строительства храмов в Японии в VIII в." был сделан акцент на буддийской школе "Хоссо", в которой исключительное внимание уделялось "пути бодхисаттв" (процессу, необходимому для достижения просветления). Именно основатели этой школы способствовали возникновению альтруистического движения среди буддийского духовенства (стремившегося к распространению буддизма среди населения), а его идеологи особо подчеркивали необходимость участия монахов в общественно полезной деятельности и благотворительных акциях в пользу неимущих. Е.С. Лепехова проанализировала деятельность как наиболее ярких представителей альтруистического движения (монахов Досё (629-700) и особенно Гёки/Гёги (668-749), оставившего более 3 тыс. последователей, многие из которых именовали его "бодхисаттвой"), так и других монахов, инициаторов строительства необходимых общественных проектов: мостов, дорог и переправ (Хокё, Дзюо, Мампуку и Каэя). Строительство многих проектов осуществлялось при поддержке верующих мирян-буддистов, благодаря чему во многом и стало возможным буддийское альтруистическое движение в Японии конца VII - начала VIII в.

А.А. Шиманская (ИВ РАН) в докладе "Историография Тибета XIII-XIV вв." отметила, что чрезвычайно насыщенная как политическими, так и духовными событиями история Тибета XIII-XIV вв. находит свое отражение уже в трудах XIV и XV вв. ("История буддизма в Индии и Тибете" Будона Ринчендуба, "Красные анналы" Кунга Дордже, "Светлое зерцало царских родословных" Сакья Соднам Чжалцана, "Голубые анналы" ("Синяя летопись") Гой-лоцавой Шоннупэлом), а затем в XVIII в. ("Пагсам-джонсан" Сумба-кханбо Ешей-Балджора). А. А. Шиманская считает, что наиболее полным трудом по классификации и исследованию тибетской исторической литературы остается монография А.И. Вострикова, а одной из наиболее важных задач на данном этапе развития тибетологии является подготовка базы источников: выявление и научный перевод сочинений (собственно тибетского происхождения, а также китайских, монгольских и др.) исторического и философского характера. По-прежнему актуальны вопросы хронологии истории Тибета и терминологии буддологических работ.

В рамках работы секции "Кавказ в эпоху бронзы и раннего железа" было сделано шесть докладов.

Сообщение С.Б. Болелова (ГМИНВ) "Античная крепость на Оксе (Археологические исследования Кампыртепа на юге Узбекистана)" освещало результаты раскопок крепости Кампыртепа (другое название - Кафыркала), начатых в 1979 г. и продолжающихся до сих пор. На сегодняшний день по верхнему строительному горизонту вскрыто около 80% памятника, в юго-восточной части городища заложен и доведен до материка стратиграфический раскоп, получена полная стратиграфия культурных напластований в древнейшей части крепости, установлены хронологические границы существования и выделены основные VII периодов жизни памятника (с последней трети IV в. до н.э., времени среднеазиатских походов Александра Македонского или немного позднее, по 30-е гг. II в. н.э., время правления кушанского царя Хувишки). Кампыртепа- наиболее изученный памятник на территории всего Среднего Востока. Основными его функциями автор считает охрану и обеспечение нормальной работы переправы через Амударью.

О.А. Брилева (ГМИНВ) выступала с докладом "Иллюстрация одного мифа на примере изображений воина и льва на штандартах XVT-XIV вв. до н.э.", посвященным отображению мифологических представлений земледельцев Кавказа в бронзовой антропоморфной пластике региона. Подробно были проанализированы два "штандарта", происходящие из селений Ширакаван (Армения) и Гараджамирли (Азербайджан), археологический контекст которых свидетельствует об их синхронности. Каждый из "штандартов", по мнению автора доклада, иллюстрирует диаметрально противоположный исход единоборства воина со львом.

Производству металла (на основе данных типологического и химико-технологического (спектральный анализ, рентгеновская флуоресценция, металлография, сканирующая электронная микроскопия, F-радиография) изучения находок) у майкопских племен был посвящен доклад Н.В. Рындиной (МГУ) и И.Г. Равич (ГНИИР) "Новые данные о металлопроизводстве племен майкопской культуры Северного Кавказа". Авторы пришли к выводу о преобладании мышьяковой бронзы в майкопских коллекциях (53% находок при 38% изделий, изготовленных из тройных сплавов (медь, мышьяк, никель), и 9% медных предметов). Наличие следов урана в ряде май-

стр. 150
копских изделий служит неоспоримым доказательством освоения майкопскими металлургами никелиновых плавок, а основным источником меди и ее легирующих компонентов были руды, известные на Северном Кавказе. В докладе также отмечались различия в традициях металлопроизводства Прикубанья и Центрального Кавказа и был сделан вывод об отсутствии использования сырьевого металла Ближнего Востока в пределах майкопско-новосвободненской общности, равно как и об отсутствии массового движения сырьевой меди из районов куро-аракской культуры, т.е. об автономности развития металлургии и металлообработки в майкопско-новосвободненской среде Предкавказья.

В сообщении А.П. Мошинского (ГИМ) "Дигорская культура. Проблемы выделения и хронологии" обсуждалась проблема правомерности выделения дигорской культуры. Автор привел аргументы, согласно которым в настоящее время можно говорить о том, что дигорская культура располагалась исключительно в Дигорском ущелье, что определялось его естественной географической замкнутостью. Имеются все предпосылки для выделения на востоке Северной Осетии синхронной Беахни-Купской культуры, а тезис о заселении Дигорского ущелья выходцами из Закавказья неправомерен. Докладчик остановился на вопросе хронологии предкобанской эпохи, предложив разделить ее на три периода. Отметим, что, в отличие от А.Ю. Скакова, А.П. Мошинский не считает, что с завершением второго этапа второго предкобанского периода дигорская культура прекратила свое существование. Внутри нее происходила трансформация, появлялись инновации в погребальном обряде, зооморфной пластике и пр., и именно этот, третий этап дигорской культуры, соответствующий третьему предкобанскому периоду, может именоваться протокобанским. Первый предкобанский период А.П. Мошинский датировал первой четвертью 2-го тыс. до н.э., второй серединой 2-го тыс. до н.э., третий - XIII-XII вв. до н.э.

З.В. Кананчев (ИВ РАН) в докладе "Письменность кавказской Албании: к проблеме интерпретации источников" особое внимание уделил вопросу происхождения письменности кавказских албан в историографии за последние 80 лет. Современные исследования доказывают близость албанского языка удинскому, относящемуся к лезгинской группе нахско-дагестанских языков. В последнее время ставится под сомнение факт создания албанского и грузинского алфавита Месропом Маштоцем, некоторыми "исследователями" делаются попытки дешифровать албанскую эпиграфику на основе тюркского языка.

Завершал работу секции и конференции в целом доклад М.Н. Погребовой (ИВ РАН) "Кони в древней погребальной обрядности населения Южного Кавказа". Население Южного Кавказа было знакомо с лошадьми по крайней мере с 4-го тыс. до н.э. (поселение Аликемектепеси, юговосточный Азербайджан). Были проанализированы археологические находки из кургана № 1 Союгбулага (северо-западный Азербайджан), Се Гирдана (северо-западный Иран), кургана № 1 у селения Тельман-Кенд (юго-восточный Азербайджан), погребения 6-го могильника Лори-берд и кургана № 2 могильника Неркин Навер (Армения), могильника у сел. Шахтахты (Азербайджан, район Нахичевани) и сделан вывод о связи коня с погребальным культом уже в эпоху средней бронзы. С началом эпохи поздней бронзы кони широко используются и для тяги легких двухколесных повозок, а позже - как основной элемент снаряжения конного воина. Тогда же возрастает их роль в погребальном ритуале (курганы Мецамора (южная Армения)), погребение у г. Ханлар и курганы № 4 и 5 Гараджамирли (Азербайджан), курган в окрестностях Жинвали (Грузия). Областью, где погребальный ритуал, связанный с использованием коней, достиг особого развития и принял разнообразные формы, М.Н. Погребова считает район Юго-Восточного Закавказья. Соединив данные лингвистики (о заимствовании - не позже рубежа 5-4-го тыс. до н.э. - слова, обозначающего лошадь, в праиндоевропейский из северокавказского субстрата) и археологии, ею была выдвинута также гипотеза о территории современного Азербайджана как о месте обитания древних носителей северокавказского праязыка (или уже разошедшихся языков).

Работа конференции продемонстрировала, что синтезу исторического знания способствует только аргументированный междисциплинарный анализ источников. Комплексный, широкомасштабный подход к изучению источников, яркими представителями которого были Э.А. Грантовский и Д.С. Раевский, сегодня столь же актуален и востребован учеными самого разного профиля.

стр. 151

Permanent link to this publication: