Дешифруя феномен Дэна Брауна

В размышлениях на тему "Кода да Винчи" я постараюсь не касаться без излишней надобности ни фильма, ни книги, ни ее творца. Во-первых, нет желания участвовать в их беспрецедентном пиаре. Во-вторых, обо всем этом наговорено уже столько, что тема кажется выеденной до дна.

Но ведь не случайно же заурядная книга заурядного (и совсем не демонического) Дэна Брауна, типичнейшего среднего американца, подняла фантастическую по своим масштабам волну. Уже одно это безумно интересно для анализа и обобщений. Да и без "странных сближений" не обошлось: буквально в то же самое время, когда делался "Код да Винчи", на соседней студии Мел Гибсон снимал свои "Страсти Христовы". Уже один этот факт мог бы породить феерический хоровод образов. Да и что за беда, если тема исчерпана? Мясо съедено - остался голый дух. И значит - самое время начать говорить...

Дэн Браун как дар небес

Сегодня, когда уже можно посмотреть на страсти вокруг "Кода да Винчи" более спокойно, думается, что страхи по его поводу оказались несколько преувеличенными, а оценка масштабов противостояния - наоборот, несколько заниженной. Оттого, быть может, ощущение легкой нервозности и суеты и не покидало все это время церковную среду.

В условиях глобального, насквозь пронизанного информационными потоками мира бешеная юридическая активность католиков, попытки запрета фильма или предложения писать в его титрах нечто вроде "Православная церковь предупреждает - зрелище опасно для вашего здоровья", выглядели не очень убедительно, пикеты у кинотеатров - просто беспомощно, а проклятия секулярному миру - и вовсе безнадежно.

Наиболее же адекватными показались мне следующие реакции. Во-первых, предложение дьякона Андрея Кураева к Московской патриархии "связаться с Гоблином и профинансировать скорейший выход гоблиновского перевода "Кода да Винчи". Во-вторых, его же ноу-хау - "палочки для счистки с ушей браун-лапши" в виде брошюрки, которую улыбчивые молодые люди могли бы раздавать перед входами в кинотеатры. Наконец, в-третьих - суждение Бориса Фаликова из "Времени новостей": "Код да Винчи" совершенно напрасно сравнивают с опустошительным ураганом, пронесшимся по планете. Напротив, это дар небес всем ее верующим, и прежде всего христианам. Он не только доказал, что образ Спасителя не потерял своей притягательной силы для миллионов. Дэн Браун и Голливуд фактически проделали за христианских апологетов часть их работы - увлекли публику историей христианства, и теперь тем осталось лишь развить миссионерское наступление. При этом автор книги так подставился своими нелепостями, что даже самый заурядный священник или пастор будет выглядеть на его фоне большим эрудитом. А любой мало-мальски знающий христианин сможет разбить всю эту ерунду про Меровингов, Грааль и Приорат Сиона в пух и прах. И рассказать, как все было на самом деле".

Из среды священнослужителей доносились и довольно неожиданные суждения. Порадовало меня безукоризненно точное замечание протоиерея Всеволода Чаплина: "Если рекламщики и киношники взялись именно за (псевдо)духовные материи, значит, люди все-таки испытывают религиозную жажду. Ведь не о Гитлере, не о Вольтере и не о Джордже Вашингтоне снимаются самые кассовые фильмы. О Христе. Похоже, светские идеалы и идолы людям порядком поднадоели..." Вот именно...

Ну а гомерический хохот каннских кинокритиков в ключевой момент фильма, там, где герой Тома Хэнкса объявляет Амели, что та является потомком Христа, - по-моему, замечательное свидетельство того, что и самый эпицентр мирового хаоса до сих пор сохраняет залежи несокрушимого душевного здоровья...

Бездна как опора

Главную муку нашего времени - отсутствие каких бы то ни было надежных оснований бытия - выразил еще Гамлет в своем сакраментальном восклицании: "Распалась связь времен!" Благо таких масштабных провокаций, как "Код да Винчи", в том, что они помогают вернуть эти основания. Данное утверждение может показаться странным, но мир в главных своих измерениях - вещь действительно весьма парадоксальная. Жаль, что до подобных измерений он, как правило, не дорастает, отчего и принужден барахтаться в бесконечных, как само время, ловушках детерминизма. Благо же такого рода провокаций и в том, что они помогают миру до этих измерений дорасти.

Вообще чем шире и глубже взгляд, тем страхов должно быть меньше.

стр. 99

Истина же, которая всемирна и всечеловечна, и вовсе обещает даровать свободу и изгнать всякий страх.

Быть может, наиболее позитивной реакцией как на глобализм в целом, так и на глобальные провокации в частности, стало бы принятие их как неизбежности, как условия некоей большой Божественной игры. Это избавило бы от необходимости тратить душевную энергию на бесплодные уныние и озлобление и освободило бы силы для непосредственной творческой реакции - единственного, что могло бы принести и плод, и пользу.

Конечно, "Код да Винчи" - вызов. Но в конце концов всякий вызов - не повод ли вернуться к себе, найти себя настоящего, а также и Того, Кто ведет с тобой этот таинственный и трудный диалог под названием Жизнь? Дорасти до главных своих измерений - не здесь ли кроется главная суть всякого вызова? И не для того ли являются сегодня сии сотрясатели основ, чтобы запутавшаяся в религиозных, конфессиональных, исторических, национальных и иных лабиринтах Церковь, сбросив всю налипшую на нее грязь прожитых эпох, найдя себя в условиях нового глобального мира и утвердившись на вечных основаниях, вновь засияла своим невечерним светом?

Адаму не следовало трогать плод познания. Но после того, как плод оказался сорван, едва ли не единственным основанием Адама стала мысль о произошедшей с ним катастрофе. Ибо путь туда - тот же, что и путь обратно, как заметил еще Гераклит.

Иногда полезно вспоминать и еще одно оставленное святыми замечание: когда Бог начинает сотрясать Свое мироздание, не дерзай немощной рукой остановить Его суды.

Ненависть, следовательно, любовь, или Еще немного о диалектике борьбы

В конце концов жизнь, по сути, не есть ли только отношение? Не в любви, так в ненависти, иначе - в борьбе: согласно Дарвину - в борьбе видов за существование. Согласно Марксу - в борьбе классов за справедливое распределение благ. В борьбе добра и зла, скажет религиозное сознание.

Полюса создают планету. Отношение являет ток жизни. Все дело - в предмете, который каждый выбирает "по росту". Дарвиновские обезьяны борются за существование, эволюционируя в человека. Пролетарий Маркса, сражаясь с капиталом, эволюционирует в гегемона. Библейский Иаков борется с Богом, и этот высший предмет борьбы заставляет его непрестанно расти, как это гениально заметил Рильке:

  
  
 ...Кого тот ангел победил, 
 Тот правым, не гордясь собою, 
 Выходит из такого боя 
 В сознаньи и расцвете сил. 
 Не станет он искать побед. 
 Он ждет, чтоб высшее начало 
 Его все чаще побеждало, 
 Чтобы расти ему вослед. 
  
 

Конечно, дистанция между Дэном Брауном и Иаковом - как между землей и небом. Добронамеренное богоборчество Иакова идет на грани последних вопросов ("скажи мне Свое Имя?"), книга Брауна - не богоборчество даже, а обирание ягодной поляны. Качественно разнится и результат. Легкомысленный Браун, достигая вершин хит-парадов, как вихрь увлекает за собой все легкоколебимое. Борьба Иакова и в поражении своем обретает ступени роста. Такова фундаментальная онтология этого падшего мира. (Бог, что характерно, побеждает в любом случае...)

Итак, факт сегодняшнего обращения к Церкви человека секулярного можно расценить как знак коренного поворота в его самосознании. То, что обращение это происходит в борьбе, - неизбежность. А от ненависти до любви (вспомним Гераклита) - тот же шаг.

Призрак отца Брауна

"Мы живем не просто в постхристианскую эру, но и в антицерковной культуре, которая не заслуживает защиты или спасения, поскольку эта культура поистине сатанинская", - писал по поводу "Кода да Винчи" известный американский ультраконсерватор Патрик Бьюкенен.

Но, прежде чем предавать анафеме секулярную культуру, имеет смысл вспомнить, что вовсе не либерал Гамлет, а вполне консервативная тень его отца виновата в том, что "мир свихнулся". Ведь это на ее совести, на совести того, старого, "христианского" (увы, скорее по имени, чем по делам) мира - преступления, от которых "волосы встают на голове стоймя". Вспомним здесь и "Великого инквизитора" Запада, и вопиющее пренебрежение человеческими жизнями, и бесконечные "переборы людишек" на Востоке.

"В современном кризисе христианства среди народных масс вполне оправданно усмотреть бунт естественной совести против тех извращений, которым подверглось евангельское учение в его исторических судьбах, - справедливо отмечал архимандрит Софроний Сахаров, ученик преподобного Силуана Афонского. - Нашу эпоху некоторые склоняются характеризовать как нехристианскую. Я же лично, в пределах моих познаний истории мира и христианства, убеждаюсь, что христианство, в его подлинных измерениях, еще никогда не было воспринято широкими массами как должно. Государства претендовали на именование "христианские", и народы их носили маску благочестия, "силы же его отреклись": жили и живут по-язычески. Как ни странно, но именно христианские государства веками держат большую часть вселенной в железных тисках рабства; в последние же годы окутали мир мрачною тучею ожидания апокалиптического огня".

И вот в ХХ веке "маска благочестия" оказалась сорвана и то, что гнездилось в глубинах, выплеснулось наконец наружу. Мир оказался перед пропастью ядерного, энергетического, экологического и, наконец, нравственного апокалипсиса.

Не есть ли "Код да Винчи", это порождение массового сознания с его сведением тайны Грааля к "женскому началу", лишь очередной "призрак отца Гамлета", который Время высылает из сей пропасти, чтобы открыть

стр. 100

миру правду о масштабах его подспудного разложения? Не есть ли он лишь некий большой божественный "кирпич" ("Внимание! Дальше дороги нет!"), стоящий у самого края этой пропасти?

Возможно все, или О колебаниях и убеждениях

Сегодня в церковных кругах модно говорить об апостасии (обезбоживании мира). Но не есть ли сия "апостасия", в сущности, оксюморон? Человек может уйти из храма, но может ли он уйти от Бога? Можно не упомянуть имени Его в своей конституции, но можно ли уйти от дыхания? От сердцебиения?

Да, когда-то в мире существовали и смысл, и святыни. Гамлет упразднил их ("Что мне эта квинтэссенция праха?"). В мире после Ницше, Гитлера и Уолта Диснея святынь как будто не осталось. Все боги умерли. Конец мира, совершив течение истории, вернулся к своему началу, к беспредельной свободе Древа познания, к невозможному "возможно все!". Но... Все возможности уже испробованы, плоды съедены, силы и смысл исчерпаны. Лишенный "нормального купола" мир превратился в банальный рынок (стремительно эволюционирующий, в свою очередь, в глобальный постмодернистский Диснейленд).

Но не вернее ли будет сказать, что именно сегодня, когда веры нет и осталась лишь работа дотачивающих декорации термитов, истина сквозь истончившуюся плоть мира начинает сиять с особенной силой?

Детям и старикам свойственно видеть ангелов... "Поколеблю не только землю, но и небо", - предупреждает Вседержитель. В такие времена хуже всего приходится убеждениям. Потому что, когда Бог начинает трясти Свое мироздание, убеждения - первое, что начинает сыпаться с его веток.

Но разве Богу нужны костыли для нашей немощной веры? Нет, Ему нужны сердца, верные своей любви. Разве "будьте как дети" - это об убеждениях? Ребенок живет не убеждением, а непосредственным ощущением жизни. И мир колеблется для того, чтобы испытать не убеждения, но веру. И "то, что отвердело, - то не победит", как верно заметил Сталкер Тарковского.

И значит, все, что должно пасть, - падет. Устоит - неколебимое. В конце концов только в душевном хаосе можно зажечь "танцующую звезду", и только "бездны на краю" душа способна узнать о своем бессмертии, и только обратившись во прах, она может вновь обрести святыню.

Религия атеизма и атеизм религии

В дневниках замечательного русского богослова Александра Шмемана есть довольно объемная запись о Сартре, которую мне хотелось бы привести здесь почти полностью, поскольку она, как мне кажется, проливает свет на то, откуда рождаются подобные "Коду да Винчи" артефакты.

"Книга Jeanson о Сартре. Jeanson (сам атеист и восторженный поклонник Сартра) хорошо показывает, что в конечном итоге все - и в жизни, и в мысли Сартра - исходит из веры. И предпосылки - свобода и, конечная цель, человек - суть прыжки, leaps of faith ("прыжки веры", англ.), они ни из чего не вытекают, ничем не доказаны, суть "абсолют" веры. Это надрывный атеизм, это вера в атеизм, выбор атеизма, ненависть к религии, но религиозная. Поэтому от мысли Сартра ничего не остается, но остается трагическая судьба человека, всю жизнь хватавшегося за любой "абсолют", лишь бы это не был Бог, христианство, Христос.

Единственный настоящий вопрос потому - это вопрос о причинах, истоках этого страстного, действительно фанатического отказа и отречения. Одна причина, так сказать "положительная", - это радикализм, привитый христианством новой культуре, человеческому сознанию. Радикализм - то есть эсхатология, то есть отрицание "мира сего" как демонического "образа" во имя подлинного творения, божественного космоса. Вторая же причина, "отрицательная" (и даже демоническая), - это, конечно, гордыня, восстание уже личное против Бога. Сартр готов поработиться чему угодно - истории, "молодежи" и т.д., готов бичевать себя, но все это остается пронизанным неслыханной гордыней.

Трагичнее же всего, конечно, это ответственность Церкви - и за отчуждение радикализма от христианства, и за антихристову печать этого нового, не христианством вскормленного радикализма; ответственность, укорененная не в грехах и слабостях, а в отречении от эсхатологизма, в принятии "религиозной функции", в замене веры - благочестием, Церкви - "освящением", панихидами и молебнами, Христа - "сладчайшим Иисусом", Божией Матери - сентиментальным причитанием, свободы сынов Божиих - рабьим страхом нарушить Типикон, спорами о "каноничности" и измерением "благодати", в замене богословия - "богословской наукой"...

Вот читаешь такую книгу о Сартре - и всем существом осознаешь и ощущаешь, что все тут - страшный, слепой, мучительный вопль о христианстве и к христианству. Атеизм, пронизанный религиозной жаждой, с одной стороны; религия, пронизанная атеизмом, - с другой: вот контекст, в котором нужно жить и работать!

Гордыня. Она оттого (хотя бы отчасти), что человек думает (и его так учат все "религиозники"), что смирения требует Бог, или, иными словами, что Бог, потому что Он Бог, может быть "гордым", а нам - ничтожной твари - подобает быть "смиренными". Отсюда вывод - религия "унижает" человека и т.д. На деле же, конечно, смирение как раз Божест-

стр. 101

венно, и его как Божественное, как суть Божества являет Христос. Слава и величие Божие - в Его смирении.

И вот характерно, например, что у Сартра настоящая жажда смирения, настоящая в смысле подлинности. Он отвергает Бога, потому что он думает, что Бог - это гордыня и гордость, требующая порабощения, то есть признания гордости, смирения как онтологического закона Божия, утвержденного религией. И это подтверждается тем, что Бердяев называл "гордостью смиренных" и что является, увы, основным извращением христианского благочестия, действительно рабьего и рабской психологией пропитанного.

Но если бы он - Сартр - понял или не понял, а ощутил каким-то для него, как и для всей нашей культуры, недоступным "озарением", что смирение Божественно, а гордость - от маленького и мизерного дьявола, который первый "обиделся" на Бога и подумал, что Бог - "горд", то, может быть, все переменилось бы. Но это основное духовное недоразумение - об онтологии смирения - больше всего питается самой религией, больше того, есть исходная предпосылка религии, разрушенная Христом, но вечно возрождающаяся в религии, в присущем ей "антропологическом минимализме"¹.

"Брауновское движение" и священный Грааль

Что до "антропологического минимализма", то еще Паскаль предупреждал: "Опасно говорить человеку о его величии. Еще опаснее говорить ему о его ничтожестве. Хуже всего умалчивать о том и другом".

Не это ли тысячелетнее "умолчание" привело (хоть и разными путями) и на христианском Западе, и на христианском Востоке к превращению человека в "общественное животное"? Ответом стали ницшеанский бунт "сверхчеловека" там и "бессмысленный и беспощадный" бунт "всечеловека" - здесь. Сегодняшние "приораты Сиона" и "сенсационные тайны Грааля" - тоже ответы на это роковое умолчание, ответы эпохи Постмодерна.

XIX век сказал: "Бог умер". "Человек умер", - отозвался конец XX века. На очереди "животный век", век "умноженья толп, множественного числа" (Бродский). Но жизнь животного - чрево. Его начало - материнское лоно. Вот вам и "Код да Винчи" - новое евангелие века "брауновского движения".

А каждый день приносит все новые "подарки". И вот уже американские пресвитерианцы заявляют "о необходимости при молитве Святой Троице больше внимания уделять вопросам пола". А дабы идея Троицы не служила оправданием мужского шовинизма, вместе с традиционным Отцом, Сыном и Святым Духом предлагают политкорректно именовать Троицу "Мать, Дитя и Чрево"... А вы говорите: "Код да Винчи". То ли еще будет!

"Противостояние кажется чудовищно неравным: с одной стороны - мощное давление жестких структур цивилизации на жизнь людей, с другой - православное сознание, едва теплящееся в литургической прак-

стр. 102

тике и богословских рассуждениях. В действительности речь идет о зерне, погребенном и умершем в земле: вот что представляет собой Православие наших дней. Но в самой этой смерти - надежда и вера православных христиан", - писал архимандрит Софроний Сахаров.

С одной стороны - "брауновские пузыри", оголтелые христианские феминистки, всевозможные "евангелия от Иуды" и почти окончательно "свихнувшийся мир", утопающий в ненависти, гедонизме и животном инстинкте, с другой - евхаристическая Чаша, священный Грааль Откровения, где вот уже 2000 лет в великом молчании происходит таинственный процесс рождения нового человека, вечной Церкви, в которой ни иудея, ни эллина, ни мужчины, ни женщины, ни даже православного, ни католика, но все и во всем Христос.

...И почти забытая память о том, что "человек есть животное, которому дано задание стать богом" (святой Василий Великий).

Две тайны

Но если уж мы решили бороться, то давайте бороться как настоящие христиане. А это значит - ставить главные вопросы и находить на них главные ответы. Спросим себя, например, почему именно да Винчи "выпала честь" стать объектом вожделения всего мирового китча? Да именно потому, что Леонардо - не просто великий, а величайший из художников, а его "Джоконда" - самое божественное из земных творений.

А ведь что есть, в сущности, дьявол, как не блестящий пошляк, вечный гиперсексуальный подросток, вся творческая мысль которого вертится вокруг желания пририсовать усики гениальному творению и свести непостижимую тайну мира к вагине? И не это ли в конце концов единственный "код" и единственная его на земле "тайна"? Как там у Бродского:

  
  
 ...У красавицы платье задрав, 
 Видишь то, что искал, а не новые 
  дивные дивы. 
 И не то чтобы здесь Лобачевского 
  твердо блюдут, 
 Но развернутый мир должен 
  где-то сужаться и тут, 
 Тут - конец перспективы... 
  
 

Не обойтись нам и без тайны самого Леонардо. Только никакого отношения к тайным "кодам", "знаниям", "обществам", а также "мировому заговору" в целом - всем этим образцовым феноменам мировой пошлости - она, боюсь, не будет иметь отношения.

Тайна Леонардо - конечно, не та историческая паранойя, до которой столь падко "массовое сознание" и которую так удачно раскрутил Браун. Это тайна творчества как такового, тайна духа и красоты. О чем его "Джоконда"? Ну о чем мог говорить величайший на земле художник главной своей картиной, над которой работал все последние годы жизни? Конечно, о любви. Нет-нет, не портрет любовницы писал Леонардо. Великий мастер вообще не писал портретов, он являл сущности. (Почему, кстати, все эти бесконечные инсинуации о мужском и женском началах, о Христе, которого якобы начинал писать да Винчи, все же имеют некоторые основания.)

Бродский сказал как-то, что "любимая", к которой обращается

стр. 103

поэт, есть нечто большее, чем объект его похоти или желания, она - воплощение его души. Что же такое душа гения, объемлющего мир? Быть может, душа этого мира? Эта волшебная игра жизни в смеющихся глазах и исчезающей улыбке "Джоконды", эта неуловимая дымка, окутывающая ее лик, - непостижимое, вечное чудо самого бытия, дыхание духа жизни.

Символисты мечтали о поэзии как теургии. Сам Леонардо называл живопись молчаливой поэзией. Его "Джоконда" и есть такая осуществленная теургия, запечатленное чудо рождения самой жизни. И тот, кто видит эту картину, может стать свидетелем чуда: как на его глазах из мертвых красок, "из ничего" вдруг возникает готовый к воплощению дух.

"Все гении мира создавали свои величайшие творения, стоя перед ликом Господним", - говорил Иван Ильин. Художнику, которому на покрытой левкасом доске или загрунтованном холсте дано повторять чудо творения мира, с особой силой дано постигать и эту тайну отношения.

Личность (по-гречески "просопон" - направляю взгляд на кого-то или на что-то; нахожусь напротив кого-то или чего-то) и значит отношение. Личность не есть автономная индивидуальность, она возникает тогда, когда есть другой, к которому она имеет отношение. В этом другом, в своем бесконечном отношении к нему, личность и находит себя: в борьбе - для всей пошлости мира, в любви - для тех избранных, кто, преодолевая мір со всеми его дефинициями и детерминизмом, входит в "мир, всяк ум преимущий".

"Перед нашими глазами совершается невыразимо великое чудо творения мира, творения богов, которое еще не завершилось. "Завершение" обетовано в грядущем веке. Но и теперь уже, когда нетварный свет нисходит на нас, сей духовный процесс вызывает в недрах нашего духа восхищение, возносит мысль в обетованное нам Царство", - писал, выражая суть мироощущения Востока, архимандрит Софроний Сахаров.

Примерно в то же самое время, передавая европейское самоощущение после "смерти Бога", ужас отсутствия, пустоты вместо Бога, Сартр восклицал: "Пусть Он сто, тысячу раз накажет, лишь бы Он существовал". Этот последний экзистенциальный крик отчаяния, рвущийся из пустоты и освобождающий от всякого земного детерминизма, от условностей каких угодно религий, современный греческий богослов Христос Яннарас называет "надеждой последних дней".

Там, откуда несется этот крик, уже не важно, вечным ли будет мое "я", ведь если есть "Ты" - это разрешает все. Это преодолевающее мировой абсурд чаяние любви и оказывается последней надеждой мира: "Мы ожидаем, что в конце концов спасется любое, самое малое проявление любви... от красоты малого полевого цветка до головокружительной гармонии движения галактик, от удивительной грациозности поступи леопарда до света в глазах ребенка или того же света, который становится улыбкой на устах матери... Да спасется все, свободное от необходимости, которая управляет тварью, - от тления, страха, боли, смерти... Да спасется и время уже не как преемство предыдущего и беспредел последующего и потому вызывающее лишь панику. Но да спасется время как свобода от всякого предопределения, как динамика удивлений "от славы к славе", в ощущении связи "лицом к лицу" с Женихом и нашей Любовью Христом"².

На одном из последних своих рисунков Леонардо оставил подсказку. На нем изображена дева, тело, одежды и даже улыбка которой повторяют "Джоконду". Она стоит на фоне еле различимого пейзажа и указывает рукой в символическую даль, сквозь пространство и время. Не это ли настоящая героиня "Джоконды" - устремленность к другому, тайна личности? Тайна, столь же непостижимая, как и тайна Самого Бога?

Да, есть в мире еще одна картина, на которой это неуловимое чудо отношений, кружение вечно играющей, перетекающей друг в друга и тем превозмогающей трагизм мира любви явлено с той же - и даже еще более потрясающей - силой. Это - рублевская "Троица". И едва ли найдется сегодня на планете уголок, где были бы неизвестны два эти образа. Так, друг напротив друга, и стоят они в вечности - как две величайшие на земле тайны, две вершины, спасающие красотой мир и недосягаемые для всей его пошлости.

И пока жив на земле хотя бы один человек, который будет потрясенно восклицать: "Если есть "Троица" Рублева, значит, есть Бог", и пока эхом ему будет вторить: "Если есть "Джоконда" Леонардо, значит, есть у этого мира душа, способная рождать божественную любовь", - существование мира будет иметь смысл.

Если завтра война...

Что же до лихорадочных консервативных окапываний, спешно насыпаемых брустверов и выкатываемых против брауновских пузырей орудий образца 1613 года, то, как говорил лесковский Левша: "Ежели завтра война, так эти ружья стрелять не годятся..."

Примечания.

¹ Шмеман А., протоиерей. Дневники. М., 2005. С. 94 - 95.

² Яннарас Х. Эсхатология: конец времени или освобождение от времени // Доклад, прочитанный на богословской конференции РПЦ "Эсхатологическое учение Церкви". Москва, 14 - 17 ноября 2005 года.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Comments: