Григорий Сковорода построил систему трех миров: "Суть же тры мыры. Первый есть всеобщiй мир и мыр обительный, где все рожденное обитает. Сей составлен из безчисленных мыр-мыров и есть великiй мыр. Другiи два суть частный и малый мыры. Первый - мiкрокозм, сиречь - мырик, мирок, или человек. Вторый мыр симболичный, сиречь Библiа" [1. Т. 2. С. 137]. Назвав человека, мир и Библию особыми мирами, философ не дописывает и не детализирует очертания христианского космоса. Он равнодушно проходит мимо его вертикальной ориентации и помещает центральную ось мира в духовный мир человека; рай и ад представляет отмеченными точками верха и низа этого мира и особо не останавливается на них. Он не пишет о том, как человек должен себя вести в соответствии с церковными правилами, не излагает сущности греха и покаяния и не предлагает читателю вникнуть в смысл заповедей. Его человек как бы освобожден от посредничества - священник у Сковороды не сопровождает его всю жизнь. Он напрямую общается с вышними силами, "возлетает" мыслями и сердцем к Богу, достигая небесного Иерусалима. Сковорода не трансформирует устоявшиеся образы земного мира и, по традиции представляя его опасность для человека, на первый план выдвигает его образ как особого метафизического пространства, способствующего восхождению человека ввысь. Он существенно обогащает существующие представления о мире и человеке, предлагая взглянуть на них под другим углом зрения. То же происходит и со священной книгой, которую, с точки зрения Сковороды, трудно понять, а порой и невозможно. Он не пересказывает ветхозаветные и евангельские эпизоды, священная история не выстраивается в его сочинениях в последовательность событий. Зато он дает человеку ключ для прочтения священного текста в непривычных для того времени и культурного контекста терминах, предлагает освоить его глубинные смыслы. Философ не только и не столько учит почитанию и восхвалению Бога, сколько заставляет человека найти в себе самом возможности приблизиться к нему. Он будто не желает повторять известные истины, хотя на самом деле делает это, иначе преподнося их читателю, предлагая подойти к ним начертанными им самим путями.

Он создал Христову философию, которая, по его убеждению, объединяет людей и является главной целью их жизни. Она являет собой развернутую и чрезвычайно сложно построенную интерпретацию христианского учения. В ней налицо синтез религиозного чувствования и риторики, рационального и эмоционального начал. Она выражена в виде риторически правильно построенных бесед и разговоров, в основе

Софронова Людмила Александровна - д-р филол. наук, зав. отделом истории культуры Института славяноведения РАН.

стр. 111

которых лежит проповедь. Диалогическая структура этих произведений очевидна. Сковорода постоянно видит перед собой адресата и беседует с ним. Он введен в текст в его сочинений и тоже имеет право голоса. Между ним и философом разворачиваются дискуссии. Беседуя, философ неустанно возвращается к одним и тем же темам; разъясняет и убеждает, будто запутывается, останавливается и затем вновь погружается в них. Он постоянно движется от сложного к простому, а затем от простого к сложному и преподносит вечные идеи не в величественной простоте, а в небывалой сложности, которая знаменует трудности пути познания трех миров, а также принципы их внутреннего строения. Так язык описания, созданный философом, оказывается созвучным не только объекту, но и способу его восприятия. Он, например, рассуждая о вере, утверждает общеизвестное - что только она спасает человека, но передает эту идею, "переписывая" ее сущность отнюдь не в богословских терминах. Он представляет веру как аллегорическую фигуру, снабженную не привычным эмблематическим якорем, а "нечувственными" очками, телескопом и компасом. Читатель должен собрать эти символические атрибуты воедино и понять их значение, следуя той интерпретации, которую предлагает философ. Эта интерпретация насыщена художественным началом, которое неразрывно связано со словом Библии. Сковорода не желает следовать букве и не всегда точно цитирует сакральный текст, на основе которого создает свои собственные сочинения. Связь между своим и "готовым" священным словом постоянно присутствует у него и передается манифестацией отношения к священной книге. Философ черпает "готовое" слово не только из Библии, но и из риторических образцов, намеренно смешивая языки культуры. Эмоциональное начало пронизывает все его сочинения, что приближает их к читателю. Он не только стремится вызвать рациональное восприятие вечных истин, сколько нацелен на их эмоциональную передачу и восприятие. Представление религиозного чувствования - одна из главнейших его задач. Так он обогащает познание, стремясь уравновесить рациональное и эмоциональное, намеренно сокращает дистанцию между священным текстом и верующим, между произведением и читателем. Выстраивая рациональное повествование, он дает волю чувствам. Философ, таким образом, в полной развернутой форме преподносит истинное знание. "Религиозной Истиной проникаются, и она преобразует душу; эпистемическую узнают или открывают, и она расширяет сферу знания" [2. С. 25]. Она же вызывает радость, о которой Сковорода пишет в связи с Богом и человеком, миром и Библией. С радостью он взирает на Библию, на мир и человека, с радостью славит Господа. Радостен сам Бог и вера в него; читающий Библию преисполнен несказанной радости. Он испытывает радость христианина, совмещающуюся с радостью познания. "РАДОСТЬ - одна из энергетических сил, которую образуют животворящие силы святого духа, действующего "не только в человеческой, но и в животной, и в растительной, и, может быть, вообще в космической, мировой душе"" [З], - пишет современный исследователь, цитируя слова Г.П. Федотова. В результате уже не религиозная доктрина, но религиозное чувствование становится главным объектом философии Сковороды. Потому его сочинения никогда не выглядят как логическая последовательность общеизвестных положений, пусть оснащенных риторическими фигурами и пронизанных художественным началом. Эмоциональное начало превращает их в сбивчивое взволнованное повествование о Боге, о душе и Библии.

Можно сказать, что все сочинения философа являют собой своеобразный лабиринт, предназначенный для читателя. Это определение выбрано нами не произвольно. Философ сам называет лабиринтом мир, Библию и обряд. Потому мы можем применить его ко всему корпусу его текстов. Он одновременно говорит о всех трех мирах, не разрабатывая концепцию каждого в отдельности. Если даже он собирается это делать, то все равно сбивается и отходит от первоначального плана, как в диалоге "Кольцо", посвященном миру душевному, где рядом с понятием душевного, т.е. внутреннего мира, развиваются дефиниции Бога, природы, противопоставляются понятия счастья мирского и вечного, рассматриваются в критическом свете достижения науки.

стр. 112

Разъять миры, таким образом, чрезвычайно трудно. Нагромождение сложных образов, библейских цитат, риторических фигур создает как бы ложные пути выхода из лабиринта философа. Созданные Сковородой концепты и образы теснятся, будто отталкивая друг друга, сливаются, создавая мощный хор доказательств существования трех миров. Читатель, проникнув в их смысл, уже забывает, к чему они прилагались, и беспомощно бродит в воздвигнутом философом строении, не находя из него выхода. Его постоянные перемещения не напрасны, так как постепенно оказывается, что именно его блуждания по лабиринту ведут к невидимому центру, тому самому выходу, который он ищет. Только пребывая в лабиринте, он обретает то, что искал, т.е. приходит к пониманию Христовой философии. Происходит это не сразу, так как Сковорода преднамеренно всякий раз уводит читателя от главной цели, полагая, что он еще не провел его по всем путям, что тот еще не осознал своей истинной цели, которая есть познание священных истин. Философ, выстраивая свой лабиринт, создавая преднамеренные трудности, ведет читателя окольными путями, предпочитая кривое прямому, заводит его в тупики, которые также по приписанным им смыслам обладают прямотой. Он предлагает такое множество способов познания истины, что они, как и положено во всяком лабиринте, не столько помогают ориентироваться, сколько сбивают с толку. Но Сковорода требует прохождения всех причудливо прочерченных им путей, хочет, чтобы читатель находился в беспрестанном движении. Эти пути заводят его все глубже и дальше, и когда он наконец понимает, как устроен философский лабиринт, то удивляется тому, сколько же усилий он предпринял, чтобы еще раз понять и прочувствовать то, что знал заранее, осознавая при этом, что его труды не пропали даром. Все пути познания, или пути лабиринта, несмотря на их внешнюю запутанность и разнообразие, параллельны по смыслу и ведут к одним и тем же точкам. Таким образом, их различия оказываются мнимыми на уровне логическом, но не мифопоэтическом, составляющем важнейший модус сочинений Сковороды. Как пишет В.Н. Топоров, "тексты выступают в "пассивной" функции источников, по которым можно судить о присутствии в них... модусов, но эти же тексты способны выступать и в "активной" функции, и тогда они сами формируют и "разыгрывают" мифологическое и символическое и открывают архетипическому путь из темных глубин подсознания к свету познания" [4. С. 4]. Обратим внимание на то, что аналогично построена народная картина мира. Как пишет Л.Г. Невская, какой бы концепт ни взять за основу, "цельность и единство составляющих картину мира представлений "выведут" и на другие, синонимичные ему, которые и составляют с ним единую парадигму" [5. С. 123].

Принципы описания трех миров, способствующие образованию философского лабиринта, в чисто барочном духе можно назвать единообразным разнообразием. Их философ варьирует постоянно, противопоставляя разнообразие выражения однообразию содержания. Ко всем трем мирам применяются одни и те же дефиниции, концепты, тропы и фигуры, каждый раз принимающие различные значения, но не изменяющие статуса каждого из миров. Поэтому миры неуклонно стремятся к объединению в единое целое, которое - как только перестраивается система их описания - в какой-то момент неожиданно распадается. В результате миры порой делаются просто не узнаваемыми и разводятся друг от друга на значительные расстояния. Кроме того, само повествование можно рассмотреть в терминах разнообразия и единообразия. Используя одну из ведущих смысловых оппозиций философа внутреннее / внешнее, можно утверждать, что единообразие - это внутренний принцип структуры его сочинений, а разнообразие - внешний. Он все время говорит об одном, но каждый раз по-разному. Эта положение несколько усложняется, когда выясняется, что само разнообразие выражения тоже довольно однообразно. По отношению к каждому из миров и к каждой их составляющей Г. Сковорода применяет сходные дефиниции, культурные коды и концепты. Подобно художнику он использует одни и те же устойчивые образы [6. С. 147-148], как например, по отношению к Богу и Библии, которые выступают как солнце и радуга, как источник и змий. Продолжая

стр. 113

архаические традиции отношения к числу как к символу, он выстраивает пропорции, объединяя разное и обнаруживая общее, выявляя принципы построения семантической структуры священного текста [7. С. 21-30]. Рассматривая какой-то один объект, Сковорода, таким образом, собирает вместе различные средства описания; будучи почерпнутыми из разных сфер, например, высокого и низкого, они поэтому как бы не могут ужиться между собой и постоянно спорят. Такая преднамеренная сбивчивость и противоречивость средств выражения создает впечатление разнообразия, часто непонятного на первый взгляд. Впечатление это усиливается, так как философ часто использует фигуру перечисления, и через все его сочинения протягиваются длинные ряды не соединимых между собой определений. Таким образом, разнообразие проявляется, когда философ занят интерпретацией какого-то одного элемента или одного мира. Единообразие же возникает, когда он строит разнообразие по единым принципам, и оно вмещает в себя одно и то же. Так, например, по отношению ко всему на свете, и к Богу и к дьяволу, к человеку и к его мысли, к смерти и жизни, непременно используются концепты зерна и ореха. Через дом можно описать человека и мир. Так разнообразие сводится к единообразию, которое всегда готово взорваться и вновь вернуться в исходное положение. "Тетради Сковороды - плод особого многостороннего творения, где каждый элемент неотрывен от другого. Здесь воплощена любимая Сковородой формула "единство во множестве" = "неравное всем равенство"" [8. С. 26].

Превращению сочинений Сковороды в своеобразный лабиринт способствует его отношению к тому "строительному материалу", из которого он создает свои умозрительные конструкции, к тем явлениям реального мира, которые у него стремительно символизируются, превращаясь в образы, метафоры, концепты. Над этим материалом он работает очень тщательно, будто отливает своеобразные заготовки, а затем наполняет их различным составом, как бы он сам выразился, "ликвором". Среди них - яблони и никогда не виденные им пальцы и смоковницы, басенные кроты и свиньи, евангельские верблюд и олень, бесчисленное множество птиц, среди которых не только голубь и ласточка, но и удоды, и коростели. Философ присматривается к повседневной работе крестьянина, ругает бестолковых докторов и ученых. Все эти приметы реального, т.е. светского, и священного смешиваются. Обычно они выступают группами, их редко можно встретить поодиночке. Группы эти варьируются и повторяются; сочинения Сковороды изобилуют ими и производят впечатление невероятного нагромождения. Философа это нисколько не смущает, так как он стремится усложнить путь познания истины. Примериваясь к образам, почерпнутым из разных сфер человеческой жизни и из священного текста, намеренно смешивая высокое и низкое, Сковорода, кажется, выясняет, что к чему подходит и что чему соответствует. Об этом он говорит не раз, но всегда приходит к одному и тому же выводу: все всему подходит и соответствует. Осознавая внешние несообразности, он неустанно экспериментирует с материалом и принципиально соединяет несоединимое, предпочитая "несходные" образы "сходным". Их несоответствие бросается в глаза, к чему философ и стремится. Не однажды он пишет о том, что предпочитаемый им материал внешне не пригоден для его замыслов, но это не только его не пугает; он видит в этом глубокий смысл и уверен в том, что все идет на пользу его огромному строению, и в конце концов прилаживается друг к другу, причем таким образом, что сам материал становится средством выражения его концепции, которая не просто декларируется, но воплощается. В толще разнообразного материала прокладываются пути проникновения в мир идей, что не сразу понятно читателю. Он, говоря словами философа, продирается сквозь чащу образов, никак не прилаженных друг к другу, а будто разбросанных или невпопад соединенных между собой. Но именно эта усложненность, по мысли Сковороды, способствует восприятию высших смыслов. Она их затрудняет, что философу необходимо. Запуская читателя в свой лабиринт, он не только выстраивает противоречивые пути движения к истине, но и наполняет запутанное пространство многочисленными, никак не соответствующими друг другу

стр. 114

признаками вещного мира, что должно отвлекать читателя от движения, останавливаться, чтобы постичь их значения. Он собирает и копит, без устали "натаскивает", соединяет и нагромождает, создавая все новые усложненности текста, все новые препятствия в лабиринте.

Пути лабиринта можно представить как связи между тремя мирами, налаженные философом, которые в конечном счете становятся определяющими для характеристики каждого из миров. Только в этих связях выясняются их особенности, только в них они и существуют. Объявляя Библию, мир и человека тремя мирами, философ не столько объясняет их строение и значение, сколько рассматривает отношения между ними и таким образом толкует их смыслы. Извлечь их на поверхность очень сложно, так как лабиринт философа устроен не только как взаимопересекающиеся, параллельные пути, по которым на первый взгляд никак невозможно достичь центра, но и как единое пространство, из которого трудно вычленить каждый из миров. Три мира Сковороды не соположены, не представляют собой некую последовательность, ориентированную только по восходящей по направлению к Богу. Они существуют в едином мире, который они сами организуют. В результате читателя запутывают не только одинаковые наименования миров, одни и те же средства описания, сплетающиеся в клубок, вытянуть путеводную нить из которого, представляется почти невозможным. Ему мешает пробраться к истине и совмещение и совпадение трех миров, их единство. Он начинает двигаться хаотически и не в состоянии выбрать верный путь. Это выбор затрудняется и тем, что каждый из миров способен "напрямую" общаться с другими, и каждый самостоятельно направлен ввысь. Они все находятся в различного вида зависимостях между собой и с Богом: Бог - человек. Бог - мир. Бог - Библия, человек - мир, человек - Библия, мир - Библия, мир - человек. Библия - человек Библия - мир. Соответственно, эти отношения разнятся комплексом присущим им значений. Они во многом определяют характер созданной Сковородой системы и даже являются для нее основополагающими. Линии, которыми можно представить эти отношения, постоянно соприкасаются между собой, пересекаются, расходятся или совмещаются. Как только выясняется, что каждый мир не одинок, не изолирован и пребывает с другими в едином пространстве, соотношения трех миров все больше усложняются и углубляются. Сковорода ведет бесконечную сложнейшую работу по выискиванию их связей, обнаруживая все новые и новые, ранее трудно различимые, постоянно повторяя, что только в целостном единстве этих связей выявляются смыслы каждого из миров. Он запутывает читателя в сети этих связей, о чем можно сказать словами В.В. Бычкова: "Нанизывая один символ на другой, он с упоением погружается в поток своих рассуждений. Сам поток ассоциаций, часто оппозиционных, доставляет ему невыразимое удовольствие. Он наслаждается их свободной игрой, их перетеканием одна в другую, их неуловимостью и многозначностью" [9. С. 49]. Исследователь говорит это о Филоне Александрийском, но его наблюдения приложимы и к творчеству Сковороды. Заметим, что в столь сложно построенной системе связей три мира приобретают подлинное единство.

Через все сочинения философа проходит мысль не только о единстве, но и о равенстве связанных между собой миров, что усиливает запутанность его лабиринта. Он не раз объявляет миры не только сходными, но и равными. Библия не существует вне человека, овладевающего ее тайными смыслами, проникающего в суть священного. Если узнаешь истину, один будешь с Библией, - говорит Сковорода, настаивая на слиянии человека со священным словом, и утверждает, что Библия есть тоже человек и даже брат его. Преобразившись в человека, она характеризуется как не идущий на совет нечестивых, как человек без порока. Она объявляется новым миром, книгой, равной миру, ведущей по его алфавиту или букварю. Сам же человек становится всей Библии концом, центром и гаванью. Мир сближается то с человеком, то с вышними силами. Приняв в себя Бога, человек сам становится Богом, а Бог есть тот же человек. Эти положения могут отрицаться, их заменяют новые, им противопоставленные. Лабиринт вновь меняет свои очертания. Постоянно видоизменяющиеся соотношения

стр. 115

трех миров лишают их только что декларированного равенства. Они оказываются равны перед Богом, но не между собой. Мир, например, может занять подчиненную позицию по отношению к человеку, и равенство его с ним расшатывается. По отношению к миру земному Библия выступает горним миром, так как для нее одной существует Вселенная. Итак, все три мира не занимают четких позиций относительно друг друга. Картина постоянно меняется: они то оказываются равными, то неравными и постоянно колеблются относительно друг друга. Как бы ощущая неуравновешенность построенной им системы, философ непрестанно утверждает единство миров, заключенное в Боге. Это единство на мгновение становится совпадением, и тогда каждый из миров совпадает с Богом, а также и между собой - так вновь обретается равенство, но ненадолго. Миры снова отталкиваются друг от друга, возвращаясь к предыдущему состоянию. Таким образом, философский лабиринт находится в постоянном колебании и не занимает окончательной позиции.

Постоянно колеблющийся лабиринт несколько видоизменяется, когда вступает в действие оппозиция сакральное / светское, пронизывающая всю систему философа. Он начинает вращаться вокруг своей оси. Все миры несут в себе противопоставление внешнего, тленного, вечного и невидимого, состоят из двух неразрывно связанных "естеств". Мир имеет две стороны, человек различается как внутренний и внешний, в Библии есть ложь и истина. Эти две стороны налагаются одна на другую, и тогда происходит всеобщее удвоение каждого из миров. Есть мир земной, в котором пребывает другой мир, внутренний, духовный. Есть тело "земляное", но есть в нем и другое, тайное. Итак, есть мир и мир, тело и тело, человек и человек - "двое в одном и одно во двоих, неразделно и неслитно ж" [1. Т. 1. С. 273]. Раздвоение это длится бесконечно и касается малых тварей и всего космоса, небес и души человеческой. Есть два духа, благой и злой, два сердца, ангельское и сатанинское, две славы, одна - тень, а другая - Феникс. Концепция удвоения распространяется на все сущее. Обращаясь к эмблематике и выводя на обозрение аиста философ утверждает, что есть простой еродий (аист) и тайный, "сиречь Израиль, сверх стихiй и сверх самаго тонкаго воздуха, видит тончайшее второе естество, и тамо сей еродiй гнездится" [1. Т. 1. С. 272]. Особенно подробно оппозиция сакральное / светское разработана относительно священного текста, который в многочисленных интерпретациях философа перестает быть незыблемым. Сковорода неустанно объясняет, что отдельно взятое слово священного текста ничем не отличается от слова повседневного языка, что не в нем, а за ним следует искать истину, которую составляет его символическое значение. Так оказывается, что Библия не лишена светского начала, и, указывая на него, философ последовательно разрушает сложившийся веками пиетет к сакральному тексту, называя его ложью и лужей, шелухой, орехом, корзинкой. За этими, на первый взгляд, возмутительными наименованиями скрывается призыв разглядеть за видимым сущее, и сами эти наименования таят в себе указания на сложную структуру священного текста. Они определяют лишь внешнюю сторону Библии, заглянуть за которую удается не всякому. Но именно там, за словами-оболочками царит мир сакральных значений, освоив которые человек уверенно идет по пути Божиему. Эти вроде бы кощунственные наименования на самом деле - страстные призывы проникнуть в глубинный смысл Священного Писания. Философ добирается до него с помощью сложнейших операций со словом, демонстрируя глубинную связь с сакральным ядром смыслов, при этом разрушая традиционное для православного круга культуры отношение к слову, которое предполагает его неизменным во всей своей целостности. Итак, в постоянной противопоставленности и совмещении сакрального и светского человек, мир и Библия фокусируют в себе все множество сакральных и светских значений, как бы стремясь к равенству, которое не статично и может исчезать, так как все три мира не занимают одного раз и навсегда данного положения. Они под пером Сковороды будто постоянно вращаются относительно друг друга, что и разнообразит их отношения, лишая при этом равенства. Например, мир, разделенный надвое, как человек и Библия, разными своими сторонами поворачивается к ним, как и они к нему. В зависимости от этого

стр. 116

и определяется, какое положение они занимают относительно высшей точки или центра системы.

Присуще философскому лабиринту и поступательное движение. Три мира могут приближаться к Богу или отдаляться от него, передвигаясь по иерархической лестнице, поднимаясь "наверх" или опускаясь "вниз", меняясь своими позициями между собой. Так, например, человек противопоставляется Библии как светское сакральному; в другой раз он являет сакральное начало по отношению к светскому миру и наоборот. Итак, если миры как бы замирают и пребывают в неподвижности, то они оказываются равными. Как только они приходят в движение, что происходит чаще всего, то между ними возникают отношения иерархического подчинения. Оппозиция сакральное / светское увеличивает, таким образом, возможности их отношений. Говоря об этой оппозиции, следует заметить, что сам философ, хотя и видит человека реального и мир обычным и повседневным, всегда обращен ""внутренним" оком к сакральному, а мир дольний для Сковороды - тень мира горнего, свод или реестр символических фигур, чья синтагматика подчинена скрытой логике" [8. С. 22).

Тайна постоянно колеблющегося лабиринта, в котором происходит поступательное движение и в котором человек долгое время движется хаотически, все же может быть разгадана благодаря тому, что этот лабиринт покоится на опорных точках, которые удерживают его в относительном равновесии и не допускают до распада. Эти опорные точки имеют высшее сакральное значение: это Бог и Библия. Благодаря им происходит распутывание трудных путей лабиринта. Можно было бы ожидать, что эти точки окажутся неподвижными, но таковыми они не являются. Как вся система трех миров динамична, как все миры находятся в беспрестанном движении, так и опорные точки этой системы, освященные верой и являющие собой вечные идеи культуры, пребывают неизменными по отношению к другим мирам, но внутри них все движется и изменяется. Сковорода тщательно отмечает в Библии все образы движения, наделяет око Божие стремительностью и как высшую точку движения отмечает его отсутствие - покой Божий. Следовательно, все миры внутри себя подвижны. У Сковороды, как и у Я.А. Коменского, "движение и есть тот момент, через призму которого каждое существо доказывает свою принадлежность к божественному источнику" [10. С. 59]. Представляя миры в постоянно изменяющихся связях между собой, философ и системе их значений, которые у него становятся ключевыми точками всей системы, приписывает движение, располагая их по кругу. Не изменяясь, они совершают круговое движение, соответственно, постоянно возвращаясь в исходное положение. Эту ситуацию можно описать иначе - к этим ключевым точкам непрерывно подходит множество путей их познания, вызывающих их перемещение. Философ не придает своим рассуждениям однонаправленного движения вперед. Сосредоточиваясь на ключевых точках своего мировидения, он неизменно шествует по намеченному им кругу, постоянно возвращаясь к ним, каждый раз углубляя их значения, открывая то, что было до поры не явлено читателю. Так в лабиринте намечается еще один тип движения - круговое. Совмещая его с предыдущими типами движения, возможно приблизиться к центру, удаленному от него.

Бог высится над всеми тремя мирами, и в его образе сходятся все центральные линии концепции философа. Он - центр, или, как сказал бы сам Сковорода, конечный пункт системы трех миров. Философ не склонен к его непосредственному описанию и, как подобает барочному автору, он постоянно одно подает через другое. Право на это ему дают не только барочная поэтика, но и завещанное традицией отношение к сакральным ценностям, которые все сходятся в образе Бога, резкое приближение к которому в культурном сознании эпохи было невозможным. Указав центр, к которому трудно добраться, обратимся к пути, который предлагает читателю сам философ, как бы забывая о множестве путей в лабиринте, им построенном. Этот путь -Библия. Таким образом, не только Христос - путь, но и Библия - путь, путь его познания. Это сложный путь со многими парадоксальными отклонениями, остановками, изменениями в ритме и направлении движения. Библия, вобравшая в себя всю

стр. 117

правду о мире и человеке, всегда соединяет Бога и человека и столь интенсивно присваивает весь круг сакральных значений, что сама становится им: "Христiанский Бог есть Бiблiа" [1. Т. 2. С. 7]. Отношения человека с Богом происходят на пути познания, т.е. в Библии. Следовательно, священный текст возвышается над двумя другими мирами, человеком и миром. Философский лабиринт приобретает, таким образом, некую иерархичность и структурированность. Если Бог - центр всей системы, а Библия - путь к нему, то человек, по словам Сковороды - ее исходный пункт. Человек выступает читателем Библии, которая ведет к Богу. Не поняв Библию, не познав истины, он лишается присущей ему двойственности, остается только плотским, внешним и не может дотянуться до Бога, ибо его держат плоть, песок, грязь. Вчитавшись в священное слово, человек обретает себя внутреннего и, шествуя по Библии, движется к главному центру. Так окончательно распутывается загадка лабиринта, и теперь можно утверждать, что Сковорода, построив философский лабиринт, одновременно представил его в виде "эллиптической конструкции барочного мира" [11. С. 47], где Библия связывает центр-Бога и исходный пункт-человека как путь, пролегающий между ними.

Теперь обратимся к последнему из трех миров, земному миру, в котором обитает человек. Они сходны, когда человек выступает как внешний, земляной, плотский. Мир повторяет очертания человека: у него есть нога, пята, голова, сердце. Чаще всего он не самостоятелен и всегда сосуществует с человеком. На первый взгляд он реален. В нем бушуют стихии, плавают планеты, деревья дают тень, а животные и птицы попадают в сети охотников. Он наполнен вещами и едой. Эти приметы зыбки и как бы ждут момента, чтобы ускользнуть из поля зрения читателя, превратившись в символы, что немедленно и происходит. Философ, утверждая, что мир красив, предостерегает, что он опасен для человека. От мира человеку следует отказаться, ибо здесь его подстерегает враг рода человеческого. Если Библия - это путь к Богу, то мир есть лукавая стезя, уводящая человека от вышних сил. Мир - путь, но ведущий человека в дебри греха и в ад. Таким образом, он занимает пространство между человеком и Богом, но не то, которое принадлежит Библии - это пространство светское. Мир, как и человек, имеет двойственную природу: он и портрет Бога, собрание его фигур или знаков, на нем - милость Всевышнего, и он Божий. Через этот невидимый мир человек может проникнуть в другой, высший мир, мир духовный, где вступает в отношения с Богом, очищенный от всего мирского. Таким образом, двойственность мира предполагает два пути.

Итак, философский лабиринт можно представить как эллиптическую конструкцию. Кроме того, в нем можно выявить иерархическую зависимость трех миров, что облегчает происхождение по лабиринту. Все три мира одинаково испытывают зависимость от главного центра, в чем проявляется их равенство. Что касается их отношений между собой, то между ними явно выделяется Библия, но и она связана с земным миром, с плотским человеком, и сама имеет значения грязи, плоти. Она дышит ложью, мешающей человеку добраться до высоких истин и потому подобна "непролазному" терновнику. Таким образом, и ее положение не всегда однозначно. Сказать же, кто "главнее", мир или человек, тем более, что в конечном итоге они могут совпадать, довольно трудно. Сделаем предположение, что все же человек, этот исходный пункт системы трех миров, не забывая при этом, что и мир наделен высшими значениями. Наряду с иерархической зависимостью миры связаны сетью бесчисленных отражений. Каждый из миров отражается в других двух и сам отражает их. Например, человек отражает мир и становится маленьким "мирком". Если оком земного мира является солнце, фигура, знаменующая Бога, "тогда не дивно, что человек назван мшрокосмос, сиречь маленькiй мыр" [1. Т. 2, С. 137]. Все миры ведут себя активно, и ни один из них не становится только зеркалом для другого. Библия, мир и человек не только отражают друг друга, соответственно, обогащая комплекс присущих им значений. Их составляющие, отражаясь между собой, будто перетекают из одного мира в другой и порой совпадают, как и сами миры, что усиливает

стр. 118

целостность их отношений. Принцип отражения организует их в единое целое. Соответственно, отражений этих бесчисленное множество, и вглядываясь в них, можно реконструировать облик каждого из трех миров, притом каждый раз по-разному.

Представив систему трех миров как лабиринт, наделенный различными видами движениями; читатель совершает хаотическое движение и стремится к направленному; сам лабиринт являет собой динамическую систему, в которой различаются колебательное, поступательное, вращательное и круговое движения - можно предположить, что для Сковороды чрезвычайно важной является идея единого пространства, в котором пребывают три мира. Построив ее в виде лабиринта, он снабдил путешественника-читателя ценностными ориентирами, которыми можно считать связи между мирами, беспрестанно меняющуюся противопоставленность сакрального светскому. Он предложил ему найти ключ к разгадке, который тот должен обнаружить внутри лабиринта. Философ, таким образом, видит свою задачу в том, чтобы читатель осмыслил многообразные способы приближения к великим истинам и по- новому сумел проникнуть в их суть. Этому читателю, конечно, было известно великое значение священной книги, и антитетические идеи, предлагаемые для обсуждения Сковородой, были им глубоко усвоены. Но философ повел его иным путем, предлагая взглянуть на вечные истины по-новому. Сохраняя неизменными их значения, опорные точки своей системы, философ различными способами их воссоздает и интерпретирует с помощью символико-метафорического языка. Он, с его точки зрения, наиболее пригоден для описания великих истин, которые никому не даны прямо - к ним нужно суметь подойти. Он ведет читателя вперед и возвращается назад, находя внутренние связи трех миров, выискивая все новые средства выражения, при этом опираясь на священный текст. Следуя правилам поэтики эпохи, он перекладывает его на язык барокко, что заставляло современников и исследователей видеть в его сочинениях даже оспаривание библейских истин и сектантство. Они говорили так потому, что не могли самостоятельно, несмотря на многочисленные подсказки, выбраться из философского лабиринта Сковороды.

Назвав его сочинения лабиринтом, мы хотели подчеркнуть их особую усложненность, проявляющуюся и в его языке, и в особой точке зрения, которая явно приближается к художественной. Философу присуще собственное видение созданной им системы. Оно постоянно и неизменно, но точка наблюдения, избираемая Сковородой, меняется бесконечно. Он то приближается к какому-нибудь из миров, то удаляется, то рассматривает кузнечика и мотылька, то - планеты. Он скользит взглядом то по одному миру, то по другому, как бы стараясь повернуть их, поставить так, чтобы разглядеть ранее невиданное и по-новому представить каждый из трех миров, не забывая о данных им ранее характеристиках. Эти операции приводят к невероятной усложненности, ибо одно никогда не следует из другого, а только сочетается, а противоположные точки наблюдения совмещаются. Так вырастают противоречивые наблюдения над мирами, без которых их система, может быть, была бы более стройной, но утратила бы многозначность, переводящая сочинения философа в разряд художественных.

Может быть, современному читателю философский лабиринт Сковороды покажется искусственным и надуманным, а средства его выражения - уводящими от сути дела. Разобравшись в путях этого лабиринта, узнав его центр, он может упрекнуть философа в наивности и простоте, которые действительно ему присущи, но выступают они как знак причастности к сакральной сфере культуры. Размышляя о высших ценностях, он выступает как смиренный христианин. Сложность, искусственность выражения - свидетельство того, что философ находится в пределах барокко. Потому он и добивался контраста между кругом идей и способами их передачи, что свойственно и романтизму, и символизму, и авангарду. В этой позиции философа не просматривается отставание от просвещенного времени - он, знавший суть противопоставления старого и нового, не спешил следовать за своей эпохой; он по-своему говорил о том, что вечно, а не временно. Он рассуждал о том, о чем мыслят всегда,

стр. 119

во все эпохи, даже в те, которые сакрализуют иные ценности, и делал он это, возвращаясь к давним традициям религиозной философии, а также предвещая русскую религиозную философию рубежа веков. Такое свободное движение во времени культуры свойственно не только мыслителю XVIII в. Вспомним А.Ф. Лосева, стремившегося к синтезу веры и науки, постигавшего те же три "абсолюта", что и Сковорода: Бог, мир и человек. "Примирения этих областей Лосев искал на путях построения универсальной системы знания, разрабатываемой им в традиции христиан-ско-православного неоплатонизма школы всеединства B.C. Соловьева" [12. С. 407]. Во имя Христовой философии, которую Сковорода создавал в одиночестве, как подобает истинному философу, и учил ей немногих учеников, он удалился от мира и радовался тому, что он его не поймал.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Григорий Сковороди. Повне зiбрання творiв у двох томах. Киiв, 1973.

2. Арутюнова Н.Д. Истина: фон и коннотации // Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991.

3. Пеньковский А.Б. Радость и удовольствие в представлении русского языка // Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991.

4. Топоров В.И. От автора // Миф. Ритуал. Символ. Образ. Исследования в области мифо-поэтического. М., 1995.

5. Невская Л.Г. Молчание как атрибут сферы смерти // Мир звучащий и молчащий. Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян. М., 1999.

6. Злыднева Н.В. Художественная традиция в пространстве балканской культуры. М., 1991.

7. Кириллин В.М. Символика чисел в литературе Древней Руси (XI- XVI вв.). М., 2000.

8. Кривей В. Разговор о Сковороде, Киiв, 2000.

9. Бычков В.В. Эстетика отцов церкви. Апологеты. Блаженный Августин. М., 1995.

10. Пилоуш Р. Мир Я.А. Коменского // Человек - культура - общество в концепции Яна Амоса Коменского. М.,1997.

11. Силюнас В.Ю. Творчество Кальдерона: религия, культура и художественный язык барокко // Религия и искусство. Материалы научной конференции, состоявшейся в Государственном институте искусствознания 19-21 мая 1997 г. М., 1998.

12. Постовалова В.И. Бог, ангельский мир, человек в религиозной философии А.Ф. Лосева // Логический анализ языка. Образ человека в языке и культуре. М., 1999.

Permanent link to this publication: