Размышления через 15 лет после путча

  
  
               Но их бедой была победа. - За ней открылась пустота. 
                     Наум Коржавин 
  
 

Август 1991 года, по свежим следам событий казавшийся переломной точкой в истории нашей страны в ХХ веке, все больше отходит в тень. В тень забвения. В тень негатива. Социологические опросы показывают: победой демократической революции, покончившей с властью КПСС, эти события считают лишь немногим более 10% респондентов. По мнению подавляющего большинства, это трагическое событие, имевшее гибельные последствия для страны и народа, либо эпизод борьбы за власть в высшем руководстве. Вердикт в массовом сознании вроде бы вынесен, страница перевернута, и в календаре славных побед России для нее места нет. Полным ходом идет реставрация авторитарного режима, а "поколение Августа" сошло с политической арены. Приговор окончательный и пересмотру не подлежит? Не будем торопиться с ответом. А пока зададимся другим вопросом: почему не удалась еще одна попытка прорыва нашей страны к демократии в ХХ веке и какие уроки из этого следует извлечь?

До и после Августа

Август - звено в цепи событий, которые не с него начались и не им закончились. Исходная точка перемен - приход к руководству страной и партией в марте 1985-го Горбачева, который оказался способен возвыситься над интересами выдвинувшего его номенклатурного клана, выстраивать обратные связи с обществом и меняться под влиянием хода событий, которые уже к 1989-му решительно изменили весь политический ландшафт. Ситуацию удалось сдвинуть с мертвой точки так называемого "застоя", в котором она пребывала два десятка лет, потому что в самом правящем классе подспудно шли процессы трансформации.

Перестроечные процессы (которые к 1991 году уже довольно далеко увели страну от прежней системы и результатом которых стала схватка в Августе) были инициированы поиском рациональных путей выхода из "общего кризиса социализма", осознанием необходимости преобразований, а затем и продолжения и углубления реформ, которые объективно выводили за рамки системы. К этому пришла наиболее дальновидная и ответственная часть правящей группировки, волею обстоятельств, отчасти случайных, выдвинутая на ключевые государственные позиции. Но после того как под влиянием перемен заколебались фундаментальные основы строя, в правящем классе начались кардинальные изменения.

Все, что происходило в стране, дробило элиту и политический класс в целом, одновременно раздвигая его границы, вовлекая в него группы, прежде удаленные от власти, и выталкивая из него тех, кто оказался наименее адаптивным к переменам. Со временем ход событий в решающей степени стал зависеть от того, где пройдет главная линия разлома, с кем - консерваторами или демократами - объединится группа реформаторов во главе с Горбачевым, еще удерживавшая главные рычаги власти. Ее колебания и претензии на консолидацию партии, элит и общества, когда уже никакой консолидации быть не могло, терпимость к реваншистам спровоцировали исключительно опасную пробу сил в Августе.

В Августе не только потерпели поражение путчисты и вместе с ними - реакционная разновидность прежней номенклатуры. Из игры были выведены реформаторы, инициировавшие перестройку, а власть в России и республиках перешла к тем группам партийной, государственной, военной бюрократии, которые были ориентированы на более радикальный разрыв с прежним режимом (с ними слилась и часть демократического актива, которая оказалась падкой на блага и символы власти). Переход этот оказался неполным и неокончательным, потому что силы старого порядка были еще достаточно сильны, чтобы, реорганизовав свои ряды, бросить вызов победителям.

Наследникам СССР досталась разваленная экономика. Меры лечения, предпринимавшиеся на союзном уровне в 1986 - 1990 годы, были запоздалыми и паллиативными, некоторые из них - деструктивными. Разрыв хозяйственных связей между республиками усугубил положение. Можно дискутировать о том, насколько рыночные реформы правительства Ельцина-Гайдара были продуманны и адекватны сложившимся к концу 1991-го экономическим условиям и социально-политическим императивам развития. Важно, однако, признать, что не существовало безболезненных способов не только перехода к рынку, но и спасения от, казалось бы, неотвратимо надвигавшейся экономической катастрофы. Но именно болезненные реформы вскармливали оппозицию и вели к размыванию социальной базы российского правительства и демократического движения. Это легко проследить, сравнивая результаты выборов и референдумов в России в 1989 - 1993 годах. В 1993-м также и улица начала переходить под контроль оппозиции, которая повела себя крайне агрессивно.

Трагедия послеавгустовских реформ заключалась в том, что они резко поляризовали общество, разделили его активные силы на две коалиции, каждая из которых в той или иной мере склонялась к авторитарным решениям и действиям, а резкое обостре-

стр. 29

ние борьбы между ними лишь усиливало подобные склонения. Победу одержала новая генерация реформаторов, вышедшая из демократической революции, вобравшая в себя представителей разных слоев общества, ориентированная на проведение реформ сверху жесткими, а подчас и такими жестокими методами, которых реформаторы горбачевского призыва пытались избежать. Чуть позже эта коалиция потянула за собой шлейф спекулятивной буржуазии, наживавшейся на номенклатурной приватизации, залоговых аукционах, создании финансовых пирамид и т.п. В социальной базе правительства реформаторов центр тяжести постепенно смещался от демократической интеллигенции, принявшей на себя тяжкие удары реформ, к новой бюрократии, плодившейся со скоростью кроликов, и группе олигархов, немногочисленной, но завладевшей немереными материальными и финансовыми ресурсами, что также стало одним из результатов проведенных реформ. Объективно необходимые рыночные преобразования не оправдали ожиданий широких масс населения именно по причине тех способов, какими они проводились в 90-е годы. Все это во многом предопределило то, к чему страна пришла сегодня. Сработал общественный запрос на "порядок" внутри страны и державную жестикуляцию вовне.

Реставрация

По словам Питера Реддевея и Дмитрия Глинского, авторов одного из наиболее глубоких зарубежных исследований последнего периода нашей истории, между августом и декабрем 1991-го все институты, воплощавшие бескомпромиссный антизападный, антидемократический, антирыночный образ мышления и поведения (КПСС, КГБ и другие силовые министерства, штаб-квартира Российского союза писателей, который служил "интеллектуальным инкубатором, новой русской правдой"), вместе с конструктом "советский народ" рухнули. То есть действительные и потенциальные рычаги антидемократической власти, казалось бы, были необратимо уничтожены. Парадокс, однако, состоял в том, что восстановление такой власти оказалось запрограммировано самой природой и духом августовского режима, сформировавшегося в постсоветской России.

На смену иллюзиям о возможности скорого перехода к демократии постепенно приходит понимание того, что процесс социально-политической и культурной модернизации России долог и труден. На этом пути неизбежны откаты, реставрация, казалось бы, изжитых механизмов авторитарной власти. Нынешняя партия власти - речь, конечно, идет не о ее служебном и вспомогательном рычаге, каковым является "Единая Россия", а о кремлевской пирамиде, во главе которой стоит президент с его доминирующей ролью во властных структурах и зашкаливающим рейтингом, - как кажется, вполне контролирует положение. Основа такой устойчивости, которая столь выгодно выделяется на фоне "хаоса" и непредсказуемого поведения властей в предшествующий период, двояка. Это возросшие в разы государственные доходы, которые обеспечивает конъюнктура мирового энергетического рынка (резко контрастирующая с катастрофическим падением цен на основные виды экспортируемого Россией сырья в 90-е годы), и жесткий контроль над СМИ, в особенности над теми, которые снабжают информацией и обеспечивают "политическое воспитание" более 90% населения, - телевидением.

Однако не следует полагать, что оба фактора устойчивости сохранятся на длительное время. Долгосрочная конъюнктура энергетического рынка непредсказуема в принципе, а роль и влияние альтернативных источников информации - от Интернета до ксерокопированных материалов - повышается. Сама стабилизация экономической и социальной сферы неустойчива. Наблюдается экономический рост, но темпы его падают, а структурная перестройка экономики не проведена. Экономическая политика закрепляет сырьевую специализацию и пестует ВПК, сбыт продукции которого зависит от доли расходов, какую государство способно выделить на закупку военной техники, а также от экспорта оружия в проблемные страны, сделок с новоявленными "борцами против империализма" вроде венесуэльского правителя. Зарплаты и пенсии выплачиваются вовремя, но решение жгучих социальных проблем заменено паллиативными "национальными проектами", эффект которых довольно сомнителен. Необходимые социальные реформы наталкиваются на серьезные препятствия: трудности адаптации больших масс населения к сокращению "бесплатных" благ, неразвитость рынка жилья и его дороговизна, низкую территориальную мобильность рабочей силы и т.д. Идет масштабный передел собственности в пользу групп, прикосновенных к новой власти, но опоздавших к первоначальному разделу. В ключевых отраслях хозяйства доминирующая роль переходит к чиновнику.

Крупные перемены произошли и продолжаются в политической сфере. "Дисциплинирование" предпринимательских организаций, усвоивших урок разгрома заподозренного в политической нелояльности ЮКОСа, удивляет быстро возродившимся раболепием перед властью. Отключены механизмы открытой политической конкуренции, перекрыты каналы вертикальной мобильности, еще недавно обеспечивавшие обновление правящей страты, - и это во многом возвращает ситуацию к доперестроечным временам. Из представительных структур вытесняется политическая оппозиция. Исполнительная власть подмяла под себя парламент, суд, СМИ, бизнес, ведет наступление на институты гражданского общества, подрывает так и не достроенный в эпоху реформ российский федерализм. Завершается избирательная контрреформа.

Однако конфликт интересов внутри и политического класса, и примыкающих к нему социальных групп придавлен, но не устранен. Исторический опыт непреложно свидетельствует: жесткие, плохо приспособленные к меняющимся условиям режимы - а к их числу относится и пресловутая "управляемая демократия" - в критической ситуации оказываются в значительно большей степени уязвимыми, чем режимы саморегулирующиеся, демократические. Сосредоточение государственной власти в одном центре, установление жесткого контроля над важнейшими общественными процессами, то есть уничтожение или умаление непременных атрибутов современного общества делают систему ригидной, неспособной адекватно реагировать на внешние и внутренние возму-

стр. 30

щения, которые неизбежно заявят о себе. По видимости она более прочна, а на деле крайне уязвима, мало приспособлена к поддержанию балансов в ситуациях, заведомо подверженных быстрым и неожиданным изменениям.

Одно из существенных отличий нынешнего режима от коммунистического - отсутствие такого гаранта устойчивости, каким многие годы была ВКП(б)-КПСС, стягивавшая узлы власти на разных уровнях и надежно обеспечивавшая "подбор и расстановку кадров". Хотя "Единая Россия" постепенно обретает признаки позавчерашней "руководящей и направляющей силы", между ними сохраняются два капитальных и едва ли устранимых отличия. Во-первых, действительно правящая тоталитарная партия не может существовать без репрессивной составляющей в виде ЧК-НКВД-КГБ или гестапо, без страха перед неминуемой репрессией за открытое проявление нелояльности. Как ни беспардонна усиливающаяся экспансия спецслужб в общественную жизнь, прежний уровень всеподавляющей и всепроникающей полицейщины и сыска они вряд ли достигнут. Во-вторых, невозможно, не обращаясь к террору и тотальному огосударствлению экономики и социальной сферы, перечеркнуть все, что вошло в прошедшие годы в жизнь, в историческую память общества, в законодательство. Даже в политической системе остаются зазоры, поскольку сохраняется (и по многим причинам не может быть удален) некий демократический декор, предпринимаются попытки выстроить квазидвухпартийную систему и т.д.

Все это не обещает установившемуся режиму долголетия, сопоставимого с большевистским периодом. Исторический опыт демонтажа советской системы подсказывает и наиболее вероятный вариант завершения нынешнего авторитарного цикла. Исходным пунктом, как и тогда, может стать (возможно, после того, как не даст эффекта "завинчивание гаек") поиск внутрисистемными силами выхода из обостряющегося кризиса на пути либеральных и демократических реформ - как минимум ослабление авторитаризма. А уже это, в свою очередь, откроет для действий политической оппозиции пространство, несоизмеримое с ее нынешними возможностями.

По-видимому, в наше время раскол в правящих элитах, начало "реформ сверху" - необходимое, хотя и недостаточное условие, исходная предпосылка революционных по масштабу и характеру преобразований. Политическая мобилизация актива общества, выход десятков и сотен тысяч людей к стенам Белого дома в Москве, на улицы Белграда, на киевский Майдан довершали перелом, обеспечивали победу. Но при консолидированном правящем классе такой выход скорее всего обернется кровавым подавлением, как это произошло в 1989 году на пекинской площади Тяньаньмэнь.

Коалиционная стратегия демократов

Перед российскими демократами в начале ХХI века вновь встал вопрос, на который мучительно и часто безуспешно пытались найти ответ их предшественники: что делать сторонникам реформ в условиях глубокой и настойчиво проводимой контрреформы. Сейчас демократическая оппозиция обречена на ведение арьергардных боев. Ей не оставлено ничего иного, как осваивать их стратегию и тактику, защищать, а где можно - укреплять очаги общественной самодеятельности, гражданского общества на нижних и средних этажах социальной жизни и сохраняющиеся еще структуры организованной политической оппозиции - на верхних. И, конечно, вести аналитическую работу, которая пока еще не отвечает требованиям момента. Важно, в частности, осмыслить некоторые просчеты и ошибки демократов, когда они были на гребне поднявшейся волны - до и после Августа.

Первая из них относится к коалиционной политике. В борьбе между Горбачевым и Ельциным, реформаторами, начавшими перестройку, и радикальной частью вчерашней номенклатуры, выступавшей за ускоренное продвижение и углубление реформ, демократы сделали однозначный выбор в пользу Ельцина. В принципе он имел основания. Горбачев действительно пропустил момент, когда курс на политическую консолидацию всех активных сил общества - верный в начале перестройки - стал контрпродуктивным.

Но лидеры "Межрегиональной депутатской группы" и "Демократической России" ошиблись, полагая, что реформаторский потенциал Горбачева и его ближайших соратников исчерпан. Борьбу повели не за, а против Горбачева - и допустили ряд тактических ошибок. Неверной была оценка зрелости ситуации: ведь призыв к всеобщей политической забастовке в декабре 1989 года провалился. Разочаровавшие демократов итоги выборов в Верховный Совет СССР были приписаны манипуляциям Горбачева, а не реальной расстановке сил на союзном съезде - расстановке, представлявшей более или менее адекватную проекцию соотношения сил в стране, да и не собственным ошибкам демократических депутатов. Даже выдвинув в 1991 году компромиссную идею круглого стола как института, в рамках которого можно было бы договориться о мирном замещении существующих властных структур в Союзе путем досрочных выборов, демократы не оставляли в системе новой власти места Горбачеву и его сторонникам.

Новая фаза современной политической истории России, вероятно, начнется не раньше, чем произойдет основательный (хотя, возможно, не сразу заметный) раскол в правящих элитах. Опрометчиво, конечно, уповать лишь на спонтанное изменение природы нынешней власти. И все же влиятельная часть правящего класса, осознав тупиковость избранного пути, может приступить к реформам режима "управляемой демократии", к демонтажу наиболее одиозных конструкций авторитаризма, выстроенных в последние годы. Такую возможность, хоть она сейчас и не кажется близкой и вероят-

стр. 31

ной, исключать нельзя. Не надо только привязывать ожидаемые перемены к избирательному циклу 2007 - 2008 годов. К этому времени едва ли будет исчерпан запас прочности режима и ослабнет действие факторов его стабилизации. В новых исторических условиях очень многое будет выглядеть по-другому, чем в предавгустовский период. Но если такое расслоение внутри властной элиты повторится, а демократы сохранятся как не только интеллектуальная, но и политическая сила, они вновь окажутся перед выбором: повторяя стратегию 1990 - 1991 годов, сохранить непримиримую позицию, объявить начатые, возможно половинчатые, реформы обманом или поддержать реформаторов в их противостоянии сторонникам охранительной линии.

Один из уроков Августа заключается в том, чтобы сохранять независимую позицию и не поддаваться искушениям радикализма. И, конечно, научиться доводить взвешенную оценку реформ и всего хода событий до пришедшего в движение общества. Если такие перемены станут происходить, когда нынешняя группа лидеров еще будет оставаться у рычагов власти, отношение демократов к тем или иным ее представителям, включая и первое лицо, должно определяться главным образом тем местом, которое эти люди изберут для себя во внутриэлитном конфликте.

Нетерпение было извечной бедой российских прогрессистов - революционеров, радикальных реформаторов и их идеологов. Самая серьезная, уже не тактическая, а стратегическая ошибка демократов заключалась в том, что поддержку радикальному оппоненту Горбачева - Ельцину - они оказали безо всяких условий. В разгаре борьбы, возможно, трудно было осознать, что такая линия в перспективе чревата серьезными опасностями и деформациями. Но то, что она обрекает демократов, находившихся в зените своего влияния, на унизительную, несамостоятельную роль, - понять следовало. Именно демократы снабдили Ельцина исключительно острым орудием, применение которого сыграло неоднозначную (хотя и важную в дни путча) роль, - концепцией республиканского суверенитета.

Беда и вина российских демократов состояла в том, что они своевременно не взяли необходимую дистанцию от Ельцина и его команды и практически безоговорочно приняли тот вариант реформ, которые стали проводиться в стране после Августа. Мнимому участию во власти демократы принесли в жертву собственное достоинство и самоорганизацию. Им не хватило мудрости для самоопределения, ответственности - для объединения, сил и влияния - для мобилизации внушительной социальной поддержки. Они не смогли выдвинуть иную - демократическую - альтернативу власти.

Быть может, самый парадоксальный результат августовских событий - историческое и необратимое поражение демократов, торжествовавших в те дни победу. "Мы потерпели победу", - напишет спустя годы Отто Лацис. У них (у нас) не было не только продуманной стратегии, но и рабочего плана действий, не только дисциплинированной организации, но и влиятельных политических клубов, как в Париже за 200 лет до того, не только собственного бесспорного лидера, имеющего всероссийский авторитет, но и группы признанных руководителей, способных проводить самостоятельную линию. Более того, само влияние демократических политиков в массовых слоях населения в известной мере являлось производным от их ассоциации с Ельциным.

Нельзя было уйти от этой реальности. Оказалось невозможным и встать над схваткой, развернувшейся между Ельциным и агрессивной оппозицией, завладевшей большинством в Верховном Совете и Съезде народных депутатов России в 1992 - 1993 годах. Но можно и нужно было занять самостоятельную позицию: предъявить формальные условия поддержки в 1990 - 1991 годах, попытаться снизить ожесточение борьбы, протянув руку центристам и отстаивая поиск компромисса в последующие годы, а не подталкивать Ельцина к выходу за рамки Конституции, чем занялись популярные демократические лидеры. Демократы, с обостренной подозрительностью следившие за "закулисными махинациями" в Ново-Огареве и всего более страшившиеся, как бы там Ельцин негласно не уступил чего-либо лишнего Горбачеву, непостижимым образом не заметили, что Беловежское соглашение было подготовлено, заключено и обрушено на страну без какой бы то ни было общественной экспертизы. Так тогда воздействовала магия установки на безусловную поддержку российского лидера.

К 1996 году поле для маневра у демократов существенно сузилось. Но только перед вторым туром президентских выборов у них не осталось альтернативы. И за то, что выбор пришлось делать между Ельциным и Зюгановым, демократы тоже несут ответственность, ибо большинство из них не смогли ни адекватно оценить способ проведения и социальные последствия реформ, ни выдвинуть собственную программу социально-экономических преобразований, приемлемую для тех слоев общества, на которые они опирались. Так же беззаботно отнеслись они к объединению собственных сил и замещению аморфного движения современной политической партией.

Суровые уроки, к сожалению, не учтены и поныне. Это относится, в частности, к стратегии союзов. Часть демократов, игнорируя и поучительный опыт своего сотрудничества с властью в 90-е годы, и перемены, которые произошли в ее составе и политике после 2000-го, готова вновь блокироваться с властными группировками, рассчитывая, что ассоциация с ними, в том числе на выборах, поможет оставаться на плаву в политике. Однако более опасным представляется иное, усиливающееся ныне увлечение ряда известных демократических политиков и правозащитников, бросающихся в другую крайность.

Революционаристское сознание радикальных демократов, хотя и не считающих себя революционерами, оперирует дихотомическими категориями - власть и народ. Между тем действительная расстановка социально-политических сил значительно сложнее. Социальная неудовлетворенность больших масс населения - почва, на которой паразитирует нецивилизованная, в значительной части ксенофобская и сталинистская оппозиция. До середины 90-х сохранялась реальная возможность возвращения этих сил к власти. Смена власти на выборах - один из главных критериев перехода к устойчивой демократии. Но если бы тогда нечто подобное

стр. 32

произошло, политический откат и государственную реконкисту в экономике вместе с реставрацией официальной идеологии страна получила бы еще раньше и в более ретроградной форме, чем это происходит сегодня. Ибо российская оппозиция, которая тогда только и могла вернуться к власти, коренным образом отличалась от прошедших глубокую реформацию компартий ряда других посткоммунистических стран. Она трансформировалась не в социал-демократию, а в разновидность национал-социализма. А опыт тех стран, где партии будь то ленинско-сталинского, будь то нацистского покроя прорывались к власти - хотя бы и на выборах, свидетельствует, что ни на каких последующих выборах они эту обретенную власть не отдавали. Такой вариант исторической инволюции сейчас стал, по-видимому, менее вероятен, хотя и не исключен. Однако существование системной национал-коммунистической оппозиции, а также периодические всполохи державнической, ксенофобской оппозиции, которая открещивается от коммунизма и апеллирует к ценностям дореволюционной имперской и православной России, оказывают крайне негативное воздействие на политическую ситуацию. Во-первых, эта оппозиция (в особенности последняя ее разновидность) подпитывает правящие группировки, смыкается с ними через ряд промежуточных звеньев и оказывает влияние на внутри- и особенно внешнеполитический курс государства. Во-вторых, ее существование само по себе дезориентирует и раскалывает демократов.

Часть из них, рассчитывая компенсировать свою слабость перед нынешней властью, занялась если и не созданием единого антивластного фронта "левых" и "правых", то во всяком случае - конструированием постоянных и институциализированных форм сотрудничества всех оппозиционеров, включая сталинистов, националистов и державников, совместных с ними демонстраций "в защиту демократии", забывая, что их новоявленные партнеры этого разлива на деле отстоят от демократических принципов и ценностей еще дальше, чем власть. Приглашение такой публики на демократические форумы, заявка на объединение с ними в рамках некой "другой России" ничего, кроме дискредитации таких форумов и их участников, дать не может. Подобные акции мешают консолидации подлинно демократических сил и бесполезны для давления на власть.

Так называемая левая оппозиция заполняет поле, которое в интересах гражданского прогресса должно принадлежать несостоявшейся пока российской социал-демократии. Его надо отвоевывать, а не делать полигоном для контактов с реваншистами. Россия действительно левая страна. К этому не отнеслись с должным вниманием те, кто проводил послеавгустовские реформы. С этим не считаются и многие демократы: одни - кичащиеся своей "правизной", другие - унаследовавшие от 90-х либеральный снобизм и застарелое отторжение всего, что несет на себе печать или хотя бы отблеск социалистических идей.

Между тем идея социализма, социальной справедливости в том понимании, к которому пришла современная европейская социал-демократия, написавшая на своем знамени "свобода, справедливость, солидарность", как и идея либерализма, свободы, - одни из самых великих и плодотворных идей, выработанных человечеством. В Августе и после Августа российские демократы дорого заплатили за безоговорочную ориентацию на рыночные механизмы, за отторжение от идеологии и практики социал-демократизма.

Не менее прискорбна усилившаяся после Августа раздробленность демократического движения. Все, что происходило между демократами в минувшие годы, сделало исключительно трудным путь к созданию объединенной партии. Однако реальность - в преддверии предстоящих парламентских выборов и с учетом изменений, внесенных в избирательное законодательство, - не оставляет места для иллюзий. Даже если демократы предпримут шаги, вызывающие доверие в обществе, создадут объединенную партию, способную выдвинуть список, который включит большинство известных деятелей демократической ориентации, а также новые имена, - гарантий, что такая партия сумеет преодолеть 7-процентный барьер, признаем это, не существует. Но некоторые шансы все же появятся. Если же демократы пойдут, как и раньше, разрозненными колоннами, поражение гарантировано всем. Проблемы и риски объединительного процесса, в том числе отторжение части избирателей, не приемлющих тех или иных участников возможного объединения, конечно, не следует преуменьшать. Но пасовать перед ними, заслоняясь лукавыми отговорками: "есть вещи поважнее, чем возвращение демократов в парламент", "власть все равно посчитает голоса, как ей надо", "даже если пройдем в парламент, сделать там мало что сможем" и т.п., - позиция заведомо провальная.

Поражение парламентаризма

Августовский опыт преподнес и еще один урок - самоценность конституционного пути развития, незаменимость парламента как института, наиболее приспособленного для разрешения общественных конфликтов и противоречий (хотя, конечно, и парламент должен отвечать своему предназначению и ответственной роли). До и после Августа отступления с этого пути, представлявшиеся нередко прагматически полезными, жестоко мстили за себя.

Несмотря на активное участие многих депутатов в подавлении путча, сама августовская победа несла в себе сильный антипарламентский заряд. Удаление с политической арены союзного, а спустя два года - российского парламента, как казалось, соответствовало интересам демократического процесса. И то и другое было одобрено большинством демократов, полагавших, что эти институты, избранные в

стр. 33

доавгустовское время, представляют оплот антиреформаторских сил.

В известной мере так оно и было. Союзный парламент, которому Сахаров за два года до того предлагал передать всю власть в государстве, во многом заслужил свою участь. Но в планах победителей путча (и тех, кто примазался к их победе) не значилось восстановление союзного парламента естественным путем - на всенародных выборах. Удар пришелся не просто по избранникам 1989 года, не оправдавшим надежд, а по парламенту как институту и парламентаризму как ключевому элементу демократического государственного устройства. И еще - по одной из важных скреп СССР.

Российский парламент, избранный, как и союзный, в доавгустовский период, сначала принял ряд важных решений, отвечавших требованиям момента, запустил наконец программу перехода к рынку. Но уже на этом этапе он оказался несостоятельным в двух ключевых вопросах.

Во-первых, не смог принять новую Конституцию. Ее проект, уже подготовленный рабочей группой Конституционной комиссии и одобренный Советом Республики Верховного Совета, предусматривал значительно более сбалансированное государственное устройство (систему сдержек и противовесов, влиятельный парламент и др.), чем Конституция 1993 года. Депутаты заблокировали конституционный процесс и развернули его на малопродуктивный путь внесения многочисленных, часто противоречивших друг другу поправок в старую Конституцию. Фракции парламента, стремясь реализовать свои конституционные идеи по максимуму и чураясь компромисса, не отдавали себе отчета в том, какими бедами грозит задержка принятия новой Конституции на основе легитимного парламентского процесса.

Во-вторых, российский, как и другие республиканские парламенты, передал вопрос о судьбах союзного государства руководителям исполнительной власти республик. Эти люди и их ближайшее окружение, моментально осознав, что после Августа их суверенизаторские возможности расширились почти безгранично, провели акцию по ликвидации Союза быстро, размашисто и без оглядки на Конституцию. Правда, в послеавгустовской ситуации Союз если и можно было сохранить, то лишь в форме мягкой конфедерации и в сильно урезанных очертаниях: без Прибалтики, без по крайней мере двух республик Закавказья и главное - без Украины. Для России, обремененной собственным историческим прошлым, социальными, этническими и конфессиональными проблемами, ценность сосуществования в едином государстве с обществами, где клановые и феодально-монархические традиции реализовались во всей полноте, с туркменбаши разного вида и калибра, была проблематичной. Да и жизнеспособность государства в таких географических границах представлялась сомнительной.

Все так, но республики "отпустили на волю" без всяких условий и гарантий, без урегулирования пограничных, экономических, социальных, гуманитарных проблем, обострившихся, когда исторически сраставшуюся территорию резали по живому. Как ни был несовершенен принятый на закате СССР закон о порядке выхода из него республик, он мог бы дать разумную альтернативу наступившему распаду, но его попросту отбросили.

Роспуск СССР стал следующим крупным шагом в дискредитации парламентаризма, незадолго перед тем вступившего на путь возрождения. Российский парламент сыграл неприглядную роль восторженной клики в предписанном ему спектакле по ратификации Беловежских соглашений. А чуть позже он бросился в другую крайность - стал орудием сил реставрации, пошедших напролом, дал крышу экстремистским вылазкам и был насильственно удален со сцены. Так закладывались условия для реставрации авторитарного режима с неполноценным парламентом, каким он стал по Конституции и еще более - по фактическому положению в последние годы.

Проблема коррекции Конституции сейчас вновь выдвинулась в центр общественной дискуссии. То, что наша Конституция если и не "сверхпрезидентская", то "недопарламентская", очевидно. Искушение поправить ее велико не только у сторонников третьего президентского срока. Однако при существующих условиях, когда по сигналу из Кремля неплохой механизм самозащиты, предусмотрительно встроенный в Конституцию ее разработчиками, легко может быть сломан, поднимать вопрос о конституционной реформе опасно. Лиха беда начало. Каковы бы ни были мотивы не раз заявленного президентом нежелания вносить любые изменения в Конституцию, эта позиция заслуживает решительной поддержки. Как бы грубо ни извращались конституционные нормы на практике, если еще и коррекцией текста сейчас займутся наши законодатели, ничего хорошего от этого ждать нельзя. Конституцию не надо трогать, ибо - при всем ее несовершенстве - на ней лежит отсвет Августа.

Другой вопрос - судьба нашего парламента. То, что в нынешнем составе он является пародией на представительное учреждение (обмолвка председателя Думы, что она - не место для дискуссий, показательна) и пользуется весьма малым доверием и уважением граждан, тоже очевидно. Необходимо, однако, разъяснять людям, что никакого способа развития демократического процесса и утверждения гражданских прав в обход принципов парламентаризма не существует. Какая форма правления, президентская или парламентская, более адекватна современным условиям России - открытый вопрос.

Но представляется бесспорным, что с возвращения парламенту хотя бы некоторой самостоятельности, с восстановления по закону (для этого необязательно править Конституцию) и на практике ряда функций, с которых начинался мировой парламентаризм, с отмены избирательной контрреформы 2003 - 2006 годов, превратившей парламентские и иные выборы в фикцию, с переходом к выборности Совета Федерации только и может начаться обратный отсчет времени - восстановление в России демократического правопорядка.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Комментарии: