Притомившись от затянувшихся "романов" с режиссерами драмтеатров, капризная муза "Новой оперы" (не имеющей балетной труппы!) вдруг раскрыла свои объятия балетмейстеру Алле Сигаловой. И, вопреки всяким пессимистическим прогнозам, разразилась спектаклем большого стиля - черной "Травиатой" в стиле модерн. Навек прощайте, все оперные "Дамы с камелиями", вместе взятые, - от утопающей в роскоши дворцовых интерьеров киноверсии "Травиаты" Франко Дзеффирелли до "кукольного" спектакля в "Геликон- опере" с его гигантской кроватью в центре маленького сценического пространства! Никакой тебе тут парижской роскоши, никаких кроватей или кресел (без которых не обошлась еще ни одна умирающая Виолетта!) Непроницаемо черное пространство кулис, простирающих свои объятия в партер. Мерцание зеркальных поверхностей прозрачных ширм, отражающих скупой вечерний свет софитов и скромного бара. И бесконечное многообразие черных и черно-белых одежд героев оперы, певцов и безмолвных слуг просцениума. И над всей этой зияющей чернотой - зонтик гигантской люстры, обнимающей своими подвижными "щупальцами" все театральное поднебесье, эдакий Краб Смерти, предрекающий и комментирующий трагедию гибнущей жизни и любви (сценограф Эрнст Гейдебрехт из Германии, художник-костюмер Мария Данилова). Право же, сия могучая и емкая театральная метафора (гибельный свет в Экспериментальной Операционной - можно "прочесть" и так) чем-то напоминает гениально придуманный Юрием Любимовым движущийся (гибельный!) серый занавес в "Гамлете" Театра на Таганке.

Вся изящная динамика и исполнительский стиль спектакля оказались как бы подтянутыми к Серебряному веку с его новой одурманивающей театральной символикой и пластикой, обширной и сверхконтрастной палитрой актерской экспрессии. Ни минуты скуки и неподвижности на оперной сцене у Аллы Сигаловой! В действие включается даже "живая" люстра. И если в финале третьей картины огромная масса певцов-актеров застывает в трагической кульминации сцены унижения Виолетты на балу (звучит знаменитый октет с хором), то бешено крутится над ними, набирая темп, гигантская люстра - Краб Смерти. А если героям по традиции потребуется замереть в любовно-сентиментальном умилении, динамику их сложных чувств "нарисуют" руки, мимика, пластика. Совершенно удивительно в этом смысле решена последняя встреча Виолетты и Альфреда с их долгим и нетерпеливым "неприкасанием" друг к другу перед мечтательным дуэтом "Край мы покинем, где так страдали". Не без намека на модный современный стриптиз Альфред будет сдирать с плеч возлюбленной своей два слоя черных одежд, чтобы она очутилась в белых шелках под ослепительным лучом главного софита. Да, только она, гордая и благородная Виолетта, будет светлым лучом высокого страдания в темном царстве этой низкой суеты. И, разумеется, она будет умирать стоя, лишь поддерживаемая двумя "черными" мужчинами - отцом и сыном. И каждый ее шаг к смерти вместе со сменой гармонии или модуляции в оркестре будет отмечен новой позой, новым образом пластического Реквиема. Но так диктует сквозная пантомимическая сверхзадача спектакля: здесь к каждому мгновению музыкальной драматургии искали новый пластический эквивалент.

Однако же небезопасное это занятие - осовременивание классики на оперной сцене. Опера будет мстить своим "мучителям" всенепременно. И в один прекрасный момент вас начнет раздражать и некий длинноволосый дылда, демонстративно жующий резинку, и упрощенный "хиппообразный" тип и костюм самого Альфреда, и многие постановочные детали в бытовых сценах, вдруг чем-то напоминающие стилистику итальянского "неореализма" с его знаменитыми "Похитителями велосипедов". Ба! Да на сцену и в самом деле выкатывается велосипед, на котором Альфред учит ездить Виолетту. Между прочим, велосипед - подростковыйЧ Но при чем тут велосипед?

А теперь - о главном. Спектакль, быть может, не имел бы такой магии, если бы не божественная интерпретация музыки Верди маэстро Евгением Колобовым. Здесь этот необыкновенный музыкант и философ - в своем лучшем (итальянском!) репертуаре. И во всем блеске демонстрирует свое излюбленное memento mori, всеобъемлющую трагическую концепцию жизни и искусства. И потому уже в первой картине в сцене беспечного празднества "золотой молодежи" у куртизанки, где так изящно в оркестр вплетается рояль (оригинальная инструментовка Колобова), вдруг звучит за сценой скорбный хор (цитата из позднего сочинения Верди "Stabat mater"). И тогда совершенно иной смысл и психологический оттенок приобретает следующая сразу за скорбным хором задумчивая ария Виолетты "Не ты ли мне в тиши ночной", а знаменитая ее бравурная вторая часть неожиданно приобретает эффект отчаянной обреченности и звучит пианиссимо. Слыхали ли вы такое в "Травиате"?

Что же касается знаменитой увертюры к опере и ее аналога - вступления к последней четвертой картине - этой единственной в своем роде музыкальной картины истаивания хрупкой жизни, то это настоящее "лакомство" для вдохновения и жемчужного звукотворчества Евгения Колобова. Шедевр, услышать который можно сегодня только в "Новой опере". А траурная арка спектакля - беспросветно черная пантомимическая сцена гибели Виолетты в начале (как шок!) и в конце оперы - замыкает концепцию Колобова в стиле memento mori Серебряного века.

В наши дни открытие оперной звезды - явление почти сверхъестественное. Но мы счастливы назвать ее имя: Карина Сербина в партии Виолетты.

Постоянный адрес данной публикации: