Свой путь в науке и политике Маркс начинал как революционный демократ. Это положение, общепринятое в марксистской историографии ¹ , содержит два момента: во-первых, подчеркивается единство взглядов и деятельности, отличающее Маркса с первых шагов его активной сознательной жизни, во-вторых, выделяется этап его перехода от первоначальных представлений и убеждений к научному коммунизму, основы которого были заложены им (вместе с Ф. Энгельсом) в середине - конце 1840-х годов. Таким образом, ранний этап духовной и политической эволюции Маркса имеет самостоятельное значение. Переходность не отменяет его целостности, а эта целостность, в свою очередь, выясняется сопоставлением взглядов и - шире - склада мышления Маркса с его отдаленными и непосредственными предшественниками.

Прав ли был Ф. Меринг, располагая биографический материал, относящийся к занятиям и деятельности молодого Маркса - студента, философа-публициста, редактора "Rheinische Zeitung" (1836 - 1843 гг.), в разделе, озаглавленном "Ученик Гегеля"?² Разумеется, для Меринга (в отличие от большинства буржуазных авторов) марксово "ученичество" не равнозначно простому усвоению гегелевских идей³ . Теперь же, когда значительно расширились наши представления о стремительном духовном развитии Маркса, источниках этого развития и роли, которую играло в нем непосредственное его участие в политической борьбе, в еще меньшей степени можно ограничивать данный процесс рамками освоения, к тому же лишь одного только философского наследства⁴ . Тем

¹ См. В. И. Лени н. Карл Маркс (Краткий биографический очерк с изложением марксизма). ПСС. Т. 26; "Карл Маркс. Биография". Изд. 2-е. М. 1973; "Международное рабочее движение. Вопросы истории и теории". Т. I. "Возникновение пролетариата и его становление как революционного класса". М. 1976.

² См. Ф. Меринг. Карл Маркс. История его жизни. М. 1957.

³ Критику буржуазных концепций по этому вопросу см.: Н. И. Лапин. Борьба вокруг идейного наследия молодого Маркса. М. 1962; Э. М. Ситников. Проблема "отчуждения" в буржуазной философии и фальсификаторы марксизма. М. 1962; В. В. Кешелава. Миф о двух Марксах. М. 1963; Т. И. Ойзерман. Об одной реакционной буржуазной легенде. "Вопросы философии", 1963, N 6; Е. П. Кандель, В. А. Карпушин. Еще раз об исторической судьбе идей молодого Маркса. "Вопросы философии", 1964, N 1, и др. Новейшие сведения по этой теме содержат работы середины 70-х годов, указанные в следующей сноске.

⁴ Молодой Маркс изучал наряду с философией также литературу, право, историю, пристально вглядываясь в опыт и уроки буржуазных революций XVII-XIX вв., особенно Французской конца XVIII века. Подробнее об этом см.: А. В. Лукашев. Начало общественно-политической деятельности К. Маркса (1842 - 1843). "Ученые записки по новой и новейшей истории". Вып. П. М. 1956; О. Корню. Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Жизнь и деятельность. Изд. 2-е. М. 1976; Л. С. Мамут. Зарождение марксистского учения о государстве. "Проблемы истории философской и социологической мысли XIX века". М. 1960; К. Т. Кузнецов. Возникновение научного коммунизма. М. 1968; "Маркс - историк". М. 1968 (статьи: В. Г. Мосолов. Изучение К. Марксом всемирной истории в 1843 - 1844 гг, как один из источников фор-

стр. 78

не менее остается проблема, которую можно сформулировать так: почему именно в русле гегелевской философии, в период ее внутреннего кризиса и размежевания противоборствующих тенденций, сформировался революционный демократизм более высокого типа, чем тот, который дала эпоха Просвещения и классических буржуазных революций? Задача настоящей статьи сводится к постановке этого вопроса путем введения читателя в содержание и предмет раннего творчества Маркса.

Гегель был одновременно преемником и антиподом Просвещения. Не касаясь в данном случае теоретико-познавательных моментов и сосредоточиваясь на философско-исторических, отметим следующее. Для Просвещения, предваряющего собою буржуазные революции XVIII в., решающим критерием истины и преобразовательного действия были понятия "естественный человек", "естественный закон". Кредо просветителей: все, что не соответствует природе и естественным правам человека, подлежит устранению; всему, что соответствует им, следует расчистить путь. Конечно, не так просто мотивировалась эта необходимость, аргументация была тонкой и разнообразной, в понимание движущих мотивов и "механизмов" поступательного развития XVIII век внес немалый вклад. Но в фундаменте теоретического знания сохранялось именно это членение. Французская буржуазная революция конца XVIII в. с последующей эпохой попятных движений и переворотов, наполеоновских войн и господства "Священного союза", новых социальных катаклизмов нанесла сокрушительный удар аксиомам и иллюзиям Просвещения. Социалисты-утописты начала XIX в. начисто отвергали как восторжествовавшую буржуазную действительность, так и освящавшую ее мысль. Совершенно с иных позиций просветительский разум яростно атаковали справа (в том числе представители "исторической школы права"). Между этими двумя полюсами - широкий спектр взглядов. Неоднороден был даже иррационализм, тем более разные оттенки романтизма, а также различных по происхождению и направленности апелляций к "народному духу".

В этой полной противоречий и смятения духовной атмосфере формировалась и развивалась философия Гегеля. Чутко прислушивавшийся к голосу времени, он воздает должное и антифеодальным результатам революционной эпохи и освободительному пафосу Просвещения ⁵ . Вместе с тем он ищет в сфере духа способ предотвращения "конвульсий", освобождения исторической необходимости от "роковых случайностей", способ добывания и закрепления "благ утвердительной свободы"⁶ . Этот способ он находит не в сужении сферы необходимости, а в максимальном расширении ее, не в том, чтобы развести естественное и неестественное, а в соединении их. Для Гегеля реабилитацией разума служит идентификация его с абсолютным духом. Если вся действительность оказывается при этом только "средним звеном" в процессе самосознания духа, движущегося от себя к себе, то в этом звене отныне есть место для всех исторических превращений и завоеваний, для любых превратностей и зигзагов реального процесса. При таком подходе история становится подлинным поприщем диалектики.

В этом пункте - источник и силы и слабости Гегеля. Слабости, по-

мирования материалистического понимания истории; С. З. Левиова, И. М. Синельникова. Рукописное наследство Маркса в области истории; В. М. Далин, Н. И. Непомнящая. Исторические книги в библиотеке Маркса); Т. И. Ойзерман. Формирование философии марксизма. Изд. 2-е. М. 1974; В. А. Вазюлин. Становление метода научного исследования К. Маркса (логический аспект). М. 1975; Н. И. Лапин. Молодой Маркс. Изд. 2-е. М. 1976, и др.

⁵ См. Г. В. Ф. Гегель. Философия истории. Соч. Т. VIII. М. -Л. 1935, стр. 413- 414; его же. Лекции по истории философии. Кн. 3. Соч. Т. XI. М. -Л. 1935, стр. 385- 387 и др.

⁶ См. Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VIII, стр. 328.

стр. 79

скольку становление и развитие человечества рассматриваются им как производное, как заданное наперед. Но в его философской системе дух, творец всего сущего, в свою очередь, зависит от своего "среднего звена", и эта зависимость не только фиксируется Гегелем, она выступает у него в качестве главной тайны философии, проблемы, требующей решения. Зависимость духа - синоним гегелевской категории отчуждения. Эта категория двоится, распадаясь на отчуждение духа от самого себя (вне воплощений, без "овнешнения" дух не в состоянии осознать, выразить, найти себя) и на отчуждение человека, индивида внутри того "гражданского", или буржуазного, общества, становление и развитие которого и является в глазах Гегеля коренным содержанием всемирной истории⁷ . (Имеет место и обратная связь: гражданское общество рассматривается как отправной пункт для характеристики предшествующих ему ступеней и фаз мирового процесса.)

Гегель критичен по отношению к обществу, обесчеловечивающему людей, и близко подходит к пониманию социальных корней этого феномена⁸ . Но поскольку само гражданское общество, как и человеческая жизнедеятельность в целом, остается в его философии лишь "моментом" для пробивающейся к себе, сознающей себя мысли, выход из отчуждения, преодоление его может быть только мысленным (воплощенным и завершенным в "понятии"). Однако Гегель не ставит здесь точки. Современник утопистов, он отвергает, с одной стороны, всякую попытку строить мир, "каким он должен быть"⁹ , а с другой - не соглашается переносить преодоление бед и злоключений "отчуждения" в туманное будущее. Идеал Гегеля - постепенное улучшение действительности, которое вместе с тем было бы и реализацией программы абсолютного духа, совпадающей во времени с заключительным актом его самосознания. Таким образом, панлогизм гегелевской системы оказывается причудливо сплетенным с политикой, со злобой дня. "Место" соединения - взаимодействие гражданского общества и государства (именно от этих двух компонентов отталкивается и подвергает их критике молодой Маркс).

Гражданское общество соткано из множества частных - сословных, имущественных и иных интересов. Разъединенные, взаимно попирающие друг друга, они в то же время бессознательно вступают в необходимую связь - цепь всесторонне переплетающихся "зависимостей всех ото всех". Этот процесс соотнесения частного интереса с "общественными потребностями, общественными средствами и способами удовлетворения"¹⁰ протекает тяжко, мучительно (Гегель подчеркивает, что гражданское общество удерживает "необходимую связь" только посредством разложения сословий, выталкивания большей части собственных членов, умножающих "чернь"¹¹ ). К надежде, что все эти тяготы разрешатся сами собой, он относился скептически: частному интересу, погруженному "в себялюбивую цель", не под силу смягчить судороги и сократить длительность того промежутка, "в продолжение которого коллизии уладились бы путем бессознательной необходимости"¹² . Нужно, следовательно, нечто стоящее над гражданским обществом, своей автономностью и регулятивной деятельностью обеспечивающее целостность и раз-

⁷ См. Г. В. Ф. Гегель. Философия права. Соч. Т. VII. М. 1934, стр. 86, 90, 354; его же. Энциклопедия философских наук. Т. I. Наука логики. М. 1975 стр 103 - 104-его же. Соч. Т. VIII, стр. 70.

⁸ См. А. П. Огурцов. Проблема труда в философии Гегеля. "Научные труды" Московского технологического института легкой промышленности сб 15 1960 стр. 132 - 134.

⁹ Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VII, стр. 16.

¹⁰ Там же, стр. 219 - 220, а также см. стр. 211, 223, 261,

¹¹ См. там же, стр. 255.

¹² Там же, стр. 250.

стр. 80

витие этого общества. В истории (то есть в "среднем звене" самодвижения духа) такую роль берет на себя "государство рассудка"¹³ .

Воплощенный в конкретных государствах рассудок совершает, согласно Гегелю, исторически необходимую работу¹⁴ , но поскольку по самой своей природе он остается односторонним, постольку и во всемирной истории всегда сохраняется тот роковой элемент случайности, который может взять верх и над самой необходимостью, разрушая достигнутые гражданским обществом результаты: собственность, брак, "отношения и труды" и т. д¹⁵ . Отрицательные потенции рассудка - источник крайнего субъективизма в политике. Эти наблюдения Гегеля, при всей их абстрактности, не лишены глубокого смысла. Их полемическое острие направлено против иллюзии неотвратимого прогресса, свойственной Просвещению. Вместе с тем Гегеля роднит с просветителями отрицание средневекового и всякого произвола, любых попыток придать статус всеобщего какому-то одному (частному, сословному) интересу ¹⁶ . Отказывая, таким образом, "государству рассудка" в праве считать себя истинным, идеальным, Гегель, однако, не в меньшей мере чужд и идее "общественного договора", особенно в ее последовательной демократической, руссоистской редакции.

Полемика с Ж-Ж. Руссо не случайно присутствует в центральном пункте гегелевской философии - в определении "разумного государства". Государство, по Гегелю, может быть истинным только тогда, когда оно "знает себя", и в меру того, как оно "выполняет" это знание, то есть осуществляет в реальной действительности, в историческом процессе нечто, само по себе не нуждающееся ни в истории, ни в социальной эмпирии наличного гражданского общества. Поэтому в заслугу Руссо Гегель ставит то, что тот выдвинул в качестве принципа государства не просто мысль (определенную идею о том, каким должно стать государство), а "само мышление", притом наделенное атрибутом "воли", рвущееся к воплощению. Порок же руссоистской концепции он видит в том, что "воля" отождествляется ею с устремлениями и действиями людей, притом массы их, осознавшей совпадение своих единичных воль и пытающейся воплотить их в "общее" посредством договора¹⁷ . Гегель усматривает здесь коренное заблуждение. Мысленное понятие государства, утрачивая свою независимость, свой приоритет по отношению к обществу и людям, теряет и самое ценное в глазах Гегеля - способность уравновесить, гармонизировать несводимые воедино интересы и отношения.

Величайший урок в этом плане - эпопея Французской революции конца XVIII века. Ее начало продиктовано необходимостью. Предреволюционная Франция - "запутанный агрегат привилегий", царство несправедливости, которая становится бесстыдною, когда "начинает пробуждаться сознательное отношение к ней". "Новый дух стал действенным: гнет побуждал к исследованию". Более того, констатирует Гегель, перемена неизбежно стала насильственной, поскольку "преобразование было осуществлено не правительством". Вместе с революцией, впервые воплотившей в своей конституции понятие права, наступило долгожданное торжество мыслящих существ ¹⁸ . Какова же развязка? Руссоизм на практике с той же неизбежностью породил террор. Государство, которое

¹³ В иерархии гносеологических категорий рассудок занимает у Гегеля более низкое положение по сравнению с разумом. Разум - синоним абсолютного духа - способен охватить все многообразие явлений действительности; рассудок может выделить лишь одну из ее сторон (подробнее о характерных свойствах рассудка см. Г. В, Ф. Гегель. Энциклопедия философских наук. Т. I, стр. 202 - 205, 313 и др.).

¹⁴ См. там же, стр. 90.

¹⁵ См Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VII, стр. 281.

¹⁶ См. там же, стр. 241, 247, 298, 301, 302; т. XI, стр. 389 и др.

¹⁷ См. Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VII, стр. 263 - 265.

¹⁸ См. Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VIII, стр. 413 - 414.

стр. 81

его последователи пытались основать, исходя из принципа свободы, делается ареной произвола. Ибо "многие воли индивидуумов" желают участвовать в принятии решений. "Но многие оказываются всеми, и кажется пустым ухищрением и возмутительной непоследовательностью допускать к участию в принятии решений лишь немногих"¹⁹ . Однако поскольку "управление всегда существует", постольку представлять интересы многих должны опять- таки немногие, и круг замыкается: немногие вновь становятся притеснителями²⁰ .

Гегеля не радует этот итог. Он далек от торжества по поводу крушения революционеров-руссоистов. Поскольку "фанатизм свободы, переданной в руки народа", его страшит, он ищет выход в преодолении "основной односторонности, заключающейся в том, что всеобщая воля должна быть и эмпирически (то есть фактически. - Г. А. ) всеобщею"²¹ . Но преодолима ли эта основная из всех односторонностей? Этот вопрос равнозначен для Гегеля проблеме, затрагивающей исходные посылки его универсалистской системы, - проблеме выхода из "среднего звена", из двоякого отчуждения (и духа и человека). Гегелю кажется, что "история остановилась", запнувшись на самой грандиозной из попыток обеспечить людям как неограниченные (в принципе) возможности участвовать в управлении, так и подлинные гарантии от утраты элементарных средств и условий существования. Гегель связывает решение всех наличных коллизий с арбитражем государства, стоящего над гражданским обществом и включающего его в себя, но одновременно он отвергает возможность для любого из существовавших и существующих "рассудочных" государств разрешить политические и социальные, правовые и нравственные коллизии.

Логика этого противоречия, казалось, обязывала Гегеля к самым радикальным выводам. Однако именно их он и пытался предотвратить, превзойти при помощи логики ("действием" демиурга - понятия). Выход из "среднего звена" у него радикален, но лишь мысленно. Дух, гигантским напряжением сознающий себя в процессе возвращения к себе, способен каким-то неведомым образом "овнешнить" идеальную разумность государства. Необходимость в революции "снимается" мистикой завершения философской системы. Все меняется, оставаясь в основе неизменным: общество - расчлененным на сословия (классы); власть - разделенной по признаку компетенции отдельных органов. Государство "прогрессирует в своем формировании", оставаясь навеки тем, что оно есть, то есть государством²² . Его рамки раздвигаются до абсолюта всеобщности, совпадая с понятием рода - человечества. Не случайна еще одна аналогия Гегеля: государство функционирует наподобие "организма"²³ . Так гегелевская критика идеологии Просвещения замыкает свой круг, возвращаясь к натурфилософии, но с акцентом на примирение, добровольное подчинение единичного - человека всеобщему - "разумному государству". "Это поступательное движение, - резюмирует Гегель, - есть такого рода изменение, которое невидимо и не носит формы изменения"²⁴ .

Тут Гегель возвращается к тому, что неотрывно от хода его мысли, даже в наиболее "темных", мистических ее местах, - к злобе дня. Его идеализм активен и стремится облечь свою активность в конкретную форму. Но каким способом? У Гегеля не остается иного выхода, как опереться на существующее: на то из "рассудочных" государств, которое достойно возлагаемой на него миссии. И он обращает свои взоры

¹⁹ Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VII, стр. 415.

²⁰ См. Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VIII, стр. 416 - 417.

²¹ См. Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. XI, стр. 417; т. VIII, стр. 418.

²² См. Г. В. Ф. Гегель. Соч. Т. VII, стр. 268, 284, 308, 321.

²³ См. там же, стр. 269, 270, 301.

²⁴ Там же, стр. 321.

стр. 82

на наиболее близкое ему (и не только территориально) Прусское государство. При этом речь шла не об унаследованном от средневековья абсолютизме, а о монархии, "тихо" реформируемой в конституционную. Само по себе такое преобразование явилось бы тогда шагом вперед²⁵ . Но рассматривать социально-историческую проблематику философии Гегеля лишь сквозь призму этой краткосрочной перспективы значило бы упрощать и обеднять ситуацию ищущей мысли. А ситуация эта была предельно остра. Чем сильнее мысль Гегеля "приземлялась", тем явственнее обнаруживалось, что она зашла в тупик. Предоставленная самой себе, специфически гегелевская замкнутость на государстве неизбежно должна была дать и дала реакционные ответвления и побеги.

Подлинное, действительное высвобождение не могли дать никакие попытки превратить полный внутренних конфликтов гегелевский универсализм в непротиворечивую систему взглядов, остающуюся либо втиснутой в самосознание, либо прагматически приспособляемой к публичной деятельности в рамках существующего. Не случайно оздоровляющее влияние Л. Фейербаха менее всего сказалось на социальном "фронте" тогдашней философской мысли, где и сам он запнулся на отношении к политике, к государству. В неизмеримо большей мере неспособны были выйти на поприще сознательно творимой истории "левые" эпигоны и критики Гегеля из среды младогегельянцев. Само сохранение гегелевской проблематики в процессе критики и преодоления системы Гегеля являлось труднейшей из проблем. Разрешение ее связано с именем Маркса. Первым результатом его деятельности в этом направлении явился его революционный демократизм.

*

Молодой Маркс - последовательный сторонник воззрения, соединяющего воедино активность человека со всемирным масштабом его духовной и материальной деятельности. В своих письмах, рукописях, статьях он обращается к "человеческому миру, который сам создает свои различия и неравенство которого есть не что иное, как разноцветное преломление равенства"²⁶ . Этот взгляд проникнут идеями предшественников: члены "рода" индивидуально различны, несхожи и в то же время равны, поскольку обладают общим качеством - каждый из них - человек. Исходя из этого принципа, молодой Маркс устанавливает непосредственную (и не подлежащую никаким ограничениям) связь между гегелевским постулатом "разумного государства" и необходимостью внедрения демократизма в реальную жизнь.

В отличие от ортодоксального гегельянства, особенно от тех, кто "выпрямлял" взгляды Гегеля в сторону консерватизма и реакции, Маркс беспощадно атакует дискриминацию в разных ее проявлениях и во всех странах, не исключая Пруссии. Распространенность и повсеместность правового, политического неравенства и несвободы вообще в его глазах - подтверждение того, что любое государство не соответствует или по крайней мере неспособно полностью соответствовать своему понятию²⁷ . Такое несоответствие теоретически вытекало из различия между "разумом" и "рассудком". Но там, где остановился Гегель, ища последний выход и спасение в божественном промысле, там Маркс ощущал жизненный нерв философской критики реального несоответствия. Именно оно находится в центре его публицистики. "Разумность" государства для Маркса не только идеал, принадлежащий будущему и уже тем противостоящий всему современному миру, но и критерий, с

²⁵ См. Т. И. Ойзерман. Социальный смысл философии Гегеля. "Вопросы философии", 1970, N 8, стр. 8 - 12.

²⁶ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 125.

²⁷ См. там же, стр. 163.

стр. 83

помощью которого можно от констатации перейти к исследованию "эмпирических" отношений. Насколько данный критерий достаточен, считает Маркс, покажет само исследование - и оно же, это вторжение мысли в действительность, станет затем источником критики гегелевского постулата.

Подход Маркса с самого начала методологичен. Отчетливо выступает требование выделить предмет, вдуматься в его специфику и законы, дабы не смешать предмет с иллюзиями о нем. В этом пункте Маркс принципиально расходится с другими младогегельянцами, с господствующим в их среде представлением о чудотворной способности "самосознания" содержать в себе готовые ответы на все жизненные казусы, на любые загадки, которые подстерегают каждого человека и каждый народ на арене истории²⁸ .

Показателен фрагмент из "Проблемы централизации", впервые опубликованный на русском языке в недавно вышедшем 40-м томе Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса²⁹ . Фрагмент отражает расхождения между Марксом и одним из наиболее близких к нему младогегельянцев - М. Гессом. Последний в одной из своих статей 1842 г. рассматривает вопрос: должна ли государственная власть исходить из одного, центрального пункта или предпочтительнее децентрализация функций с передачей их провинциям и т. д.? С "более высокой" (слова Гесса), теоретической точки зрения здесь нет проблемы. Если человек на деле тот, кем ему должно быть по своей сущности (например, если "народ сплошь состоит из праведников"), то индивидуальная свобода не будет отличаться от свободы всеобщей, а следовательно, и центральная власть, растворенная в свободных индивидах, окажется излишней. Для философии такой подход, полагал Гесс, единственно правильный. Другое дело - практическое, "правда, только эмпирическое и относительное", решение проблемы. Маркс решительно не согласен как раз с подобным рассечением, разведением в противоположные стороны теории и эмпирии, при котором философ вправе "устранить" - разумеется, чисто иллюзорно - такие факты действительности, как законы, "положительные институты" и само государство. "Философия должна серьезно протестовать, когда ее смешивают с воображением. Фикция о народе, состоящем сплошь из "праведников", так же чужда философии, как чужда природе фикция о "молящихся гиенах"³⁰ .

Маркс исходит из того, что теория, которая по своему призванию есть не что иное, как истинная критика, "анализирует не ответы, а вопросы". Движение мысли в этом отношении родственно движению истории. Вот почему "каждый вопрос получает ответ, лишь только он становится действительным вопросом". И далее: "Сама мировая история не обладает иным методом, кроме разрешения и устранения старых вопросов посредством новых. Поэтому легко отыскать загадочные слова каждого исторического периода. В них выражены вопросы, выдвигаемые временем, и если в ответах большую роль играют намерения и понимание отдельного индивида, - так что нужен опытный глаз, чтобы различить, что должно быть отнесено за счет индивида, а что за счет времени, - то вопросы, напротив, - это голоса времени, которые звучат открыто и бесстрашно, властвуя над всеми отдельными индивидами. Каждый такой вопрос - девиз времени, его в высшей степени практический клич, выражающий его собственное душевное состояние"³¹ .

²⁸ Гегелевский самосознающий дух был переделан младогегельянскими идеологами в абстрактное человеческое самосознание, оторванное от действительности.

²⁹ Как указывают подготовители, фрагмент представляет собой начало задуманной Марксом критической статьи. Статья, по-видимому, не была закончена (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 40, стр. 675, примеч. 69),

³⁰ Там же, стр. 238 - 239.

³¹ Там же, стр. 237 - 238.

стр. 84

Эти слова молодого Маркса чрезвычайно существенны для понимания идейной и общественной позиции человека, вступившего тогда в борьбу с господствующим строем в качестве философа и рассматривавшего эту борьбу как самую высокую из теоретических точек зрения. Для нас эта точка зрения - путеводная нить, которая ведет от одного из публицистических произведений Маркса полосы его становления к другому и позволяет рассматривать их в качестве ступеней эволюции автора.

Его первым выступлением, подготовленным между 15 января и 10 февраля 1842 г., но опубликованным только в 1843 г. за пределами Германии, были "Заметки о новейшей прусской цензурной инструкции". Маркс не стал повторять опыт младогегельянцев, которые обличали Прусское государство только за то, что оно "христианское". (Позднее, 9 июля 1842 г., он пояснял А. Руге, что поле сражения в данном случае определялось реакционерами: "Оппозиция за последнее время слишком привыкла к тому, чтобы выступать оппозиционно в рамках церкви"³² .) Сначала в "Заметках", а затем и в других статьях Маркс раздвинул пределы полемики. Повсюду, отмечал он, где население придерживается не одного, а нескольких верований, христианское государство как таковое является логическим абсурдом. Его протестантский вариант сочтут еретическим католики. Если восторжествует католический вариант, так же поступят протестанты³³ . Теологи, считающие веру в догматы религии единственной связью межд) индивидом и государством, вступают в конфликт с гонимыми религиями. "Спросите католических обитателей "бедного зеленого Эрина"³⁴ , - пишет Маркс, - спросите гугенотов времен до французской революции: они не апеллировали к религии, ибо их религия не была государственной религией; они апеллировали к "правам человека"³⁵ .

Пруссия, считает Маркс, не отвечает понятию христианского государства также ввиду очевидного несоответствия его требованиям, прокламируемым евангельскими заповедями. Итог - непреодолимый с точки зрения религиозного сознания разлад между словом и делом. Людей не устраивает обещание возместить небесным блаженством земное страдание, они требуют материальной компенсации за ущерб, нанесенный их собственническим интересам, ропщут при малейшем повышении налогов и т. п. "Разве каждая минута вашей практической жизни не уличает во лжи вашу теорию? Разве вы считаете неправильным обращаться к суду, когда ваши права нарушены?.. Разве в большей части возбуждаемых вами судебных процессов и в большей части гражданских законов дело не идет о собственности? Но ведь вам сказано было, что сокровища ваши - не от мира сего"³⁶ .

³² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 27, стр. 364. С этим сюжетом, по всей вероятности, связаны и первые расхождения Маркса с Фейербахом. В письме к Руге 20 марта 1842 г. Маркс сообщает, что конфликт назрел в момент подготовки им статьи о религиозном искусстве. "В самой работе мне неизбежно пришлось говорить об общей сущности религии; при этом я вступаю некоторым образом в коллизию с Фейербахом - коллизию, касающуюся не принципа, а его понимания. Во всяком случае, религия от этого не выигрывает" (там же, стр. 359 - 360). Из-за чего конкретно возник разлад, неизвестно, поскольку исследователи не располагают указанной статьей. Но следует обратить внимание на ту часть письма, где Пруссия названа трансцендентным государством (см. там же, стр. 358). И Фейербах и позже Маркс одинаково согласны с тем, что трансцендентность - форма, в которой выступают в реальной действительности все типы извращенного сознания. Фейербах, однако, не идет дальше этого вывода. Маркс же - и здесь, вероятно, причина возникшей коллизии - в самой действительности усматривал объект, достойный изучения. Поэтому и трансцендентное государство - чуждое, враждебное людям (чиновники - земные боги и т. п.) - он связывал уже не только с религией.

³³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 12, 13.

³⁴ Эрин - древнее название Ирландии. - Ред.

³⁵ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 110.

³⁶ Там же, стр. 109.

стр. 85

Таким образом, Маркс изменяет исходные посылки спора младогегельянцев с теологами путем переформулирования самой проблемы: Прусское государство не религиозный, а светский объект. Отсюда и следующий шаг - непосредственная конфронтация с этим государством на почве политики, требований не заоблачного, а земного равенства прав.

В тех исторических условиях, когда писались "Заметки", первейшую и необходимую предпосылку гражданского равноправия Маркс видел в свободе печати, а главное препятствие для ее достижения - в прусской правительственной цензуре. Поводом для выступления послужила цензурная инструкция 1841 года. Составители пытались придать ей либеральный вид (будто бы цель ее состояла в том, чтобы "освободить печать от неуместных ограничений"). Либералы, в свою очередь, возликовали по поводу дарованной "свободы"³⁷ . Маркс разоблачает эту иллюзию. При этом он не ограничивается выявлением обманных ходов и юридической казуистики, пропитывающей насквозь прусскую цензурную инструкцию, а сосредоточивается на природе, на сущности обмана.

Какой, например, прекрасный повод для иронии давал такой пункт инструкции: "Цензура не должна препятствовать серьезному и скромному исследованию истины". Маркс дает волю своему сарказму. Но его статья не только блестящий памфлет. По поводу определений - "серьезное и скромное" - он замечает, что оба они "относятся не к содержанию исследования, а скорее к чему-то такому, что лежит вне этого содержания. Они с самого начала отвлекают исследование от истины и заставляют его обращать внимание на какое-то неизвестное третье. Но разве исследование, постоянно направляющее свое внимание на этот третий элемент, который закон наделил правом придирчивости, - разве такое исследование не потеряет из виду истину? Разве не первая обязанность исследователя истины прямо стремиться к ней, не оглядываясь ни вправо, ни влево?" Апеллируя к разуму, Маркс настаивал на том, чтобы отношение к публикуемому произведению определялось объективными нормами, а не чьим-то желанием или разрешением: истина не в субъекте, а в своеобразии предмета действительности, каким в данном случае является печать. Прусское же законодательство о печати и в его квазилиберальной форме несовместимо с равенством граждан перед законом. "Это - закон не единения, а разъединения, а все законы разъединения реакционны. Это не закон, а привилегия" ³⁸ .

Нетрудно усмотреть и здесь перекличку как с Гегелем, так и с Фейербахом. Акцент на единение, однако, уже не только не вполне гегелевский, но и отличается от фейербаховского как конкретностью и социальностью отрицания господствующей действительности, взятой в целом, так и внутренней тенденцией критики и анализа - упором на необходимость преобразования гражданского общества в направлении, способном сделать его адекватным "роду". "Поразительное заблуждение, - указывает Маркс, - оставляя неизменным порядок вещей, пытаться дать ему другую сущность путем простой смены лиц"³⁹ .

То, что нельзя было сказать в подцензурной печати, Маркс договаривает в общении с единомышленниками. В письме к Руге (5 марта 1842 г.) он призывает связать радикальную публицистику с массой противоцензурных мыслей, вызревающих в умах людей. Вкратце сообщает

³⁷ В письме к Руге Маркс отмечал (20 марта 1842 г.): "Все наши рейнские писания о публичности и гласности страдают одним коренным пороком. Честные простаки продолжают без устали доказывать, что это отнюдь не политические, а чисто правовые институты, что они являются правом, а не бесправием. Как будто в этом дело! Как будто все зло этих институтов не в том именно заключается, что они являются правом! Мне бы очень хотелось доказать обратное" (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 27, стр. 358).

³⁸ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 5 - 6, 15.

³⁹ Там же, стр. 26.

стр. 86

он и о содержании готовящейся им критики гегелевского естественного права: "Основное в ней - борьба против конституционной монархии, этого ублюдка, который от начала до конца сам себе противоречит и сам себя уничтожает"⁴⁰ . Если в "Заметках" и в письмах к Руге Маркс со всей страстностью демократа обрушивается на Прусское государство и переходит к проблеме общественного преобразования, то в "Дебатах шестого Рейнского ландтага" (апрель - октябрь 1842 г.) она становится ведущей⁴¹ . Соответственно расширяется поле исследования, конкретизируется и усложняется его способ - с нарастанием в нем революционно-демократических и материалистических элементов.

Первую статью о дебатах⁴² Маркс начинает с анализа выступлений княжеских и дворянских представителей, стремившихся узурпировать свободу печати в пользу своих сословий. Их претензии, продиктованные корыстными расчетами, облекались в теологическо-философскую форму. Их язык был столь же существен, как и материальная подоплека аргументов. Когда Маркс замечал, что в его время "немецкий язык перестал быть языком мысли", он имел в виду не только специально философскую литературу, но и всю область интересов, притязавших на всеобщность и действительно уже неспособных отстоять монополию собственности и власти иначе, как конструируя - для своих "весьма мирских, но вместе с тем и весьма фантастических, вожделений" - теорию, обращающуюся к природе человека. Однако теорией это было лишь по видимости. Язык мысли служил средством фальсификации разума. На потребу политики шли вывернутые наизнанку принципы Просвещения. Поскольку человек несовершенен, а отдельные индивиды несхожи между собой, несводимы к единому целому, неизбежны-де привилегии и ограничения - сохранение цензуры, бесконтрольность ландтага, сословное неравенство. "Он (оратор, представляющий князей и дворян - Г. А.) отвергает весь род в целом, чтобы сохранить одну хорошую его разновидность"⁴³ .

Для Маркса вопрос (уже не о государстве только, а о гражданском обществе как целостности) не ограничивается опять-таки разоблачением ложных силлогизмов. С одной стороны, он раскрывает социальный источник рассуждемий насчет "обычного неразумия человеческого рода", заявляя, что они восходят "к частному разуму землевладения"⁴⁴ . С другой - он вовсе не устраняет понятие рода, поскольку противная сторона извращает и абстрагирует его. Существенный шаг вперед - сближение этого понятия с понятием общества, но не данного - "гражданского" (буржуазного), а общества, каким оно еще должно стать, преобразуясь в то, что Маркс позднее определяет как "общественное человечество"⁴⁵ . Не менее важно, что это сближение понятий происходит не умозрительно, а в ходе конкретного исследования, объектами которого у Маркса - наряду с прежними (религия, власть, правовые свободы) - выступают во все большей мере имущественные отношения и социальные конфликты. Это расширение сферы критики, сосредоточенной на тогдашней прусской действительности, позволяет включить в предмет этой критики всемирно-исторический процесс, в том числе опыт предшествовавших революций.

Маркс возвращается снова к земным корням религии, а соответственно и "христианского государства", только для того, чтобы подчерк-

⁴⁰ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 27, стр. 356.

⁴¹ "В связи с дебатами о печати, - информировал Маркс Руге 27 апреля 1842 г., - я снова возвращаюсь к вопросу о цензуре и свободе печати, рассматривая его с иных точек зрения" (там же, стр. 361).

⁴² Ее название - "Дебаты о свободе печати и об опубликовании протоколов сословного собрания".

⁴³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 39, 52, 59.

⁴⁴ Там же, стр. 51, 46.

⁴⁵ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 42, стр. 263.

стр. 87

нуть непрочность теологических прикрытий и подпорок. Спекуляции на божественном откровении во имя корысти, напоминает он, не всегда кончаются безнаказанно: "Английская историядостаточно ясно показала, как идея божественного откровения свыше порождает противоположную идею о божественном откровении снизу: Карл I взошел на эшафот благодаря божественному откровению снизу"⁴⁶ . Когда же Маркс избирает объектом критики попытки обосновать необходимость ограничения свобод авторитетом прошлого, ссылкой на давность, он обнажает корни этого консервативного историзма. Обращаясь к одному из выступавших в ландтаге ораторов феодального лагеря, он иронически спрашивает: "Может быть, оратор под парламентской свободой понимает свободу старых французских парламентов... застой кастового духа"; может быть, ему нравятся те времена, когда "в нашей Германии было узаконено общеимперское убеждение, разделяемое и каждым владетельным князем в отдельности, что крепостное состояние есть природное свойство определенных человеческих существ"; а может быть, он вполне согласен с засильем местного партикуляризма, обусловленного в средние века тем, что сословия "сосредоточили в своем лице все права страны и обратили их в качестве привилегий против страны"⁴⁷ , и т. п.

От исторических примеров Маркс переходит к сути: там, где узкосословное пытается подменить собой всеобщее, подлинно всеобщее теряет силу и присущее только ему одному качество - органически вбирать в себя человеческие отличия. Ликвидировать всеобщее, раскрываемое как единство различий, как род, сделать "определенный вид мерилом, нормой, сферой всех остальных видов" - к этому стремятся привилегированные. "Один вид свободы настолько нетерпим, - констатирует Маркс, - что позволяет существовать остальным ее видам лишь при том условии, если они отрекутся от самих себя и признают себя его вассалами". "Ни один человек не борется против свободы, - борется человек, самое большее, против свободы других"⁴⁸ . Под этим общим углом зрения рассматривает Маркс позиции сторон в дебатах по поводу свободы печати. Его внимание привлекло предложение, исходившее от противников князей и дворян, наделить печать такой же свободой, какой обладают промыслы⁴⁹ . Подразумевалось, что каждому занятию, поскольку оно отлично от других, необходим и особый вид свободы (так, свобода печати - для тех, кто профессионально связан с духовным производством). Маркс не отвергает необходимости существования особых свобод, но для него они лишь частный случай. Они полезны лишь тогда, когда через них и с помощью их прокладывает себе путь общечеловеческая свобода - свобода, которой на равных основаниях могут пользоваться все. "Всякий раз, когда отвергается какая-либо одна форма свободы, этим самым отвергается свобода вообще, - она обрекается на призрачное существование, и от чистой случайности будет зависеть, в какой именно области несвобода будет безраздельно господствовать. Несвобода становится правилом, а свобода - исключением из правила, делом случая и произвола. Нет поэтому ничего более ошибочного, чем полагать, будто вопрос об особой форме существования свободы есть особый вопрос. Это - общий вопрос в пределах особой сферы"⁵⁰ .

Таков критерий, единственно приемлемый для последовательного демократа. Если не иметь его, замечает Маркс, то любой "лояльный друг свободы" зайдет в тупик при прямом столкновении с конкретностью вопроса: быть или не быть свободе? Именно это произошло в Рейнском ландтаге. Уровень дебатов в нем, по мнению Маркса, был крайне

⁴⁶ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 56.

⁴⁷ Там же, стр. 50, 37, 43, 45.

⁴⁸ Там же, стр. 75, 55.

⁴⁹ См. там же, стр. 73 - 77,

⁵⁰ Там же, стр. 83.

стр. 88

низок. Среднему нормальному типу полемистов "за" или "против" свободы печати одинаково присуща специфически сословная ограниченность. "Одни хотят привилегии только для правительства, другие хотят распределить ее между многими лицами; одни хотят полной цензуры, другие - половину ее, одни - три восьмых свободы печати, другие не хотят никакой". Есть, однако, и исключение. Маркс цитирует речи ораторов-крестьян, привлекающие его радикальностью формулировок. Он приходит к выводу, что низы даже в условиях фактического отсутствия свободы не желают уподобляться тем, кто обезличен и "право думать и высказывать истину предоставляет только придворным шутам" ⁵¹ .

Живой сколок с реальности позволяет Марксу вплотную подойти к способу превращения извращенной действительности в разумную. Акцент делается при этом на способе. Одновременно возникает и новый аспект включения в исследование современности уроков прошлого. Сопротивление варварскому подавлению печати при Генрихе VIII, Марии Католичке, Елизавете и Якове в Англии, движение против цензуры и тюремных преследований приверженцев антиабсолютистских взглядов во Франции - во всем этом Маркс видит теперь духовную революцию, без которой была бы невозможна материальная - ниспровержение правительств. Выстраивая цепь взаимозависимостей ("революция народа целостна"; духовная революция подготовляет материальную, а та, в свою очередь, призвана "одухотворить" власть, сделав ее способной "материализировать духовную революцию"⁵² ), Маркс еще не порывает с гегелевским понятием разумного государства. Но та конкретизация, которую это понятие приобретает у него - с опорой на историю и выделением в истории революционных скачков как узловых моментов поступательного движения (хотя и понимаемого еще идеально), - существенно отличает марксову постановку вопроса от генеральной тенденции Гегеля, уповавшего на прогресс, "не носящий формы изменения".

Для Маркса именно в изменении вся суть дела. Это изменение имеет и духовную и материальную сторону. Первое слово принадлежит духу, но сам он уже не только предвестник и даже не только пролагатель пути к материальному перевороту, но и соучастник последнего. Конечно, в 1842 г. Маркс еще не думает так, как в 1843 - 1844 гг., и тем более во время создания "Манифеста Коммунистической партии". Для него еще существует трудность, перед которой, по сути дела, капитулировал Гегель: если вся действительность, вся история, все перемены сосредоточены в "среднем звене", то что является первоисточником человеческого развития: бесплотный дух или нечто иное, всеобщее и одновременно конкретное? Решения пока нет. Но есть противоречие, движущее вперед мысль. О бельгийской революции 1830 г. Маркс, в частности, пишет: "Мы знаем, что бельгийская революция проявилась вначале как духовная революция, как революция печати... Но разве это заслуживает порицания? Разве революция уже с самого начала должна выступать в материальной форме? Разве она уже с самого начала бьет, а не говорит?"⁵³ . Такой же, видимо, представляет себе Маркс и грядущую революцию в Пруссии - сначала "говорящей", а затем, по необходимости, и "бьющей". Энергия этой революции будущего будет прямо пропорциональна нынешнему консервативному и реакционному противодействию ей. "Чем больше плотин вы, - обращался Маркс к княжеско- дворянской стороне, - ставите на пути истине, тем более основательную истину вы и получите! Итак, побольше плотин!"⁵⁴ .

Консервативная идеология становится предметом специального разбора в статье Маркса "Философский манифест исторической школы

⁵¹ Там же, стр. 81, 79, 82, 36.

⁵² См. там же, стр. 40, 38, 42.

⁵³ Там же, стр. 42.

⁵⁴ Там же, стр. 61.

стр. 89

права" (апрель - август 1842 г.). Взгляды основателя этой школы Г. Гуго находятся, по остроумной марксовой оценке, в таком же отношении к философии XVIII в. (Кант), к идеологии Просвещения в целом, в каком "разложение французского государства при развратном дворе регента (Филиппа Орлеанского. - Ред.) находится к разложению французского государства во времена Национального собрания". И в том и в другом случае происходит разложение, замечает дальше Маркс. Но то, что в революции явилось освобождением нового духа от старых форм, во времена регентства выступило как загнивание тогдашнего мира, который наслаждается своим загниванием. У немецких консерваторов те же наклонности, те же повадки: пошлый скептицизм, отрицающий существование разума и все человеческие действия сводящий к проявлениям "животной природы" человека, с тем чтобы таким мнимофилософским образом увековечить господство "животного права"!⁵⁵ .

Необходимо решить, обращался к читателям Маркс, "имеют ли преемники Гуго призвание быть законодателями нашего времени" (намек на Ф. К. Савиньи, назначенного в 1842 г. прусским министром по пересмотру законов. - Г. А.) ⁵⁶ в условиях, когда народ, имея перед собой философию Канта, располагает "немецкой теорией французской революции". Сам Маркс уже сделал выбор, высказавшись против старого порядка, за "чувство собственной силы, присущее новой жизни, которая разрушает разрушенное, отвергает отвергнутое" ⁵⁷ .

*

Не только отдельные, избранные места, но и весь контекст ранней публицистики Маркса (вопреки тому, что утверждают некоторые буржуазные авторы) проникнут революционным духом. Это не просто юношеское бунтарство или типично младогегельянская игра в освобождение "самосознания" от действительности. Поразительная черта молодого Маркса - соединение бескомпромиссности с ответственностью, устремленности в будущее с социальным и политическим реализмом. Отсюда столь рано и резко проявившееся несогласие его с тактикой и всем стилем поведения "левых" эпигонов Гегеля, которые вместе со взглядами учителя отвергли и его проблематику, а тем самым и внутреннюю потребность в превращении понятия в действие. Маркс же шаг за шагом пробивается к действию, и именно это не только стимулирует отмеченное выше расширение поля исследования углублением в "эмпирию", но и все более четко обозначающийся переход от идеализма к материализму⁵⁸ .

Существеннейшая веха на этом пути - продолжаемый Марксом разбор дебатов шестого Рейнского ландтага. Как будто периферийная тема: закон о краже леса. Но за дебатами по этому вопросу - массовое явление (из 207 тыс. уголовных дел, рассмотренных в Пруссии в 1836 г., около 150 тыс. были "проступками" против законодательства о лесе, скоте и выгонах⁵⁹ ), а за параграфами лесного права - положение бедноты. Маркс входит во все детали, не пренебрегает никакими частностями, умышленно скрываемыми или извращаемыми в официальных документах. Всю силу своего философско- правового и философско-исторического анализа он направляет на будто бы незначительный казус: смешение "кражи" деревьев с "кражей" валежника. В первом случае, разъясняет он, имеется в виду либо растущее дерево, либо срубленный,

⁵⁵ Там же, стр. 87 - 88, 92.

⁵⁶ Там же, стр. 91, 650 (примеч. 41).

⁵⁷ Там же, стр. 88.

⁵⁸ См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 82.

⁵⁹ См. Ф. Меринг. История германской социал-демократии. Т. 1. До революции 1848 г. СПБ. 1906, стр. 150,

стр. 90

то есть обработанный лес, во втором - ветви, естественным путем отделившиеся от ствола. И "если закон называет кражей леса такое действие, которое едва ли можно назвать даже нарушением лесных правил, то закон лжет"⁶⁰ . Однако не сама по себе лживость закона занимает здесь Маркса. В ней он обнаруживает реальное отношение: генезис монополии собственности.

Природа, по Марксу, является опровержением несправедливости, так как не все ее предметы в естественном состоянии обладают качеством меры, характерным для предварительно фиксируемой частной собственности. Валежник и дикорастущие травы, ягоды и т. п. составляют придаток лесного владения, который практически учесть и заранее включить в оформленную собственность невозможно. В силу этой неопределенности обладание предметами, которые "не являются ни безусловно частной, ни безусловно общей собственностью", с незапамятных времен регулировал обычай⁶¹ . Обычаю, иначе - праву, на которое опиралось сопротивление массы, Маркс противопоставляет "рассудочное" право собственников, претендующих на монополию и опирающихся на государство. Если неопределенность собственнических отношений служила бедноте источником существования, то эта же неопределенность питала обычай знати - привычку грабить и притеснять бедных. Какой обычай восторжествует? Ответ дает история. Маркс ссылается на факты и прецеденты: фальсификацию "варварских правд", являющихся наиболее богатым источником об обычаях бедноты, рецепцию римского права, секуляризацию монастырских имуществ и т. п.⁶² . Вывод - дуалистическая собственность уступает место частной: обычные права бедноты превратились в нечто случайное; абстрагируясь от этой случайности, "рассудок" уничтожил обязательства неустойчивой собственности по отношению к беднейшему классу; повсюду, где речь заходила о спорных материальных моментах, низы лишались законодательной поддержки. Но одно юридическое оформление неравенства не устраивало знать. Поэтому наряду с законами, которые закрепили ее притязания, она пыталась удержать и свое обычное право, сохранить навеки состояние грабежа. "Когда привилегированные апеллируют от установленного законом права к своим обычным правам, они требуют, вместо человеческого содержания права, животной формы права, которая теперь утратила свою реальность и превратилась в простую звериную маску"⁶³ .

Языком просветителя Маркс выражает здесь объективное противоречие. "Животное право" исчезает там, где утверждается публичное право - равенство перед законом. ("Когда речь идет о лесовладельцах, то законом становится доведенное до мельчайших тонкостей равенство между крупным и мелким лесовладельцем"⁶⁴ .) Но это же юридическое равенство служит почвой, на которой "животная форма права" не только сохраняется, но и становится откровенно циничной. Маркс вплотную подходит тут к проблеме фактического неравенства как к проблеме исторической, а именно - проблеме сохранения и обновления феодальных пережитков путем внедрения их в систему буржуазной собственности и власти. Лесовладельцу удается превратить публичное право в свою частную собственность, то есть "похитить само государство". "Все органы государства становятся ушами, глазами, руками, ногами, посредством которых интерес лесовладельца подслушивает, высматривает, оценивает, охраняет, хватает, бегает"⁶⁵ .

⁶⁰ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 122.

⁶¹ Там же, стр. 128, 130.

⁶² См. там же, стр. 127 - 129.

⁶³ Там же, стр. 126.

⁶⁴ Там же, стр. 136.

⁶⁵ Там же, стр. 151, 142.

стр. 91

И еще одно немаловажное обстоятельство: бесчеловечный механизм, превращающий "всякое грязное притязание в чистое золото права", Маркс находит не только в средневековье или в монархическо-сословной Пруссии. Частнособственнический интерес, не знающий "ни отечества, ни провинции, ни общего духа, ни даже местного патриотизма", повсеместен. "Лес остается лесом в Сибири, как и во Франции, лесовладелец остается лесовладельцем на Камчатке, как и в Рейнской провинции. Если, следовательно, лес и лесовладелец, как таковые, станут издавать законы, то эти законы будут отличаться друг от друга только местом, где они изданы, и языком, на котором они написаны". Общая идея неразумности всех существующих государств, пройдя через конкретное исследование, становится основой защиты угнетенных, притесняемых в любой точке мира. "В интересах бедной, политически и социально обездоленной массы" Маркс настаивает на упразднении "обычного бесправия": привилегии "должны быть отменены, и пользование ими должно даже повлечь за собой то или иное наказание". Не останавливаясь на этом, он предлагает юридически ограничить и произвол частной собственности, признав связанный с ней интерес лишь постольку, "поскольку он может быть обеспечен разумными законами и разумными предупредительными мерами"⁶⁶ .

Та же тенденция прослеживается и в других выступлениях Маркса. Так, в статье "Проект закона о разводе" (написана 18 декабря 1842 г.) он обрушивается на попытку правительства гальванизировать в этой области старопрусское право посредством обманных реформ. Убеждение в необходимости мер, затрагивающих все общество в целом, отмечает Маркс, может иметь место лишь тогда, "когда закон является сознательным выражением народной воли, следовательно - когда он возникает вместе с нею и ею создается"⁶⁷ .

В цикле полемических заметок "[О сословных комиссиях в Пруссии]. Вопрос о прусских сословных комиссиях в приложениях к NN 335 и 336 аугсбургской "Allgemeine Zeitung", написанном в декабре 1842 г., Маркс опять-таки отталкивается от эпизода - попытки увековечить сословное представительство в так называемых центральных комиссиях, проектируемых правительством⁶⁸ . "Allgemeine Zeitung" поддержала это предложение, исходя из консервативной установки - нельзя уничтожить свойственное всему живому "различие элементов": народ вне сословий не более чем "сырая неорганическая масса". Никто не думает "об искоренении различий" - отвечает Маркс. Но различие сословий, подобно всякому различию в живых организмах, не предшествует жизни, а, напротив, "непрестанно вытекает из нее самой и столь же постоянно исчезает и парализуется в ней". Вот почему ложно считать и народ раз навсегда данным в прежнем или нынешнем его виде. То, что для его оппонентов - извечное состояние, неизменяемый "божественный миропорядок", для Маркса - момент исторического развития. Сегодня народ - "сырая масса", завтра - активный компонент общественной, то есть государственной, жизни. "Если неразумна была бы попытка привести в движение народ как сырую неорганическую массу, то столь же неразумно рассчитывать, что можно вызвать органическое движение, механически разбив народ на твердые абстрактные составные части и потребовав от этих неорганических, насильственно фиксированных частей самостоятельного движения, которое может быть только конвульсив-

⁶⁶ Там же, стр. 125, 160, 126, 154.

⁶⁷ См. там же, стр. 161 - 163.

⁶⁸ Речь идет о попытке прусского правительства подменить введение конституции учреждением общегосударственного сословно-прёдставительного органа с совещательными функциями (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 40, стр. 679, 682, примеч. 86, 103).

стр. 92

ным"⁶⁹ . С этих позиций Маркс подвергает критике самый принцип, положенный в основу проекта центральных комиссий: воспроизвести и закрепить в них то соотношение сил, которое сложилось раньше в провинциальных собраниях, то есть придать старому сословному неравенству общегосударственный характер. Приоритет, по Марксу, должен принадлежать тому, что, развиваясь, способно вести к еще не существующему высшему единству. И в данном случае Маркс не отбрасывает существующих различий. Но в его глазах предпочтительнее все и в социальной, и в политической, и в культурной жизни (от суда и военного обучения до сельской общины и школьного образования), что не является остатком чисто сословных институтов и разлагающихся архаических форм.

Единственная альтернатива - "самопредставительство народа". Не следует, разумеется, модернизировать эту формулу. Маркс еще не освободился полностью от гегелевского растворения гражданского общества в "разумном государстве", которое только и способно быть воплощением всеобщности. Под самопредставительством народа он понимает здесь нечто привлекающее внимание скорее критической, негативной, чем положительной стороной. Это - отрицание особых, замкнутых в себе интересов. Кроме того, самопредставительство народа, по мнению Маркса, нельзя отождествлять и с государством, которое "концентрируется только в правительстве и, в виде компенсации, предоставляет ограниченному народному духу лишь некоторую сферу деятельности как отдушину для его особых интересов"⁷⁰ . Ни то, ни другое, так что же?

На этот вопрос еще нет ответа. Он больше угадывается в общем ходе мысли, чем в отдельных формулировках. Конкретность предпринятого Марксом исследования действительности исключает уже возможность ограничиться "разумным государством" как идеалом и даже критерием. Маркс ищет такую форму государства, при которой оно, материализуя "духовную революцию", обнаружило бы, что его "господствующим началом является... не лишенный свободы предмет, а свободный человек"⁷¹ .

Между "Дебатами о свободе печати" и работами конца 1842 г. - две статьи, проливающие дополнительный свет на становление революционного демократизма как системы философских и политических взглядов Маркса. Первая из этих статей - полемический отклик на передовицу N 179 "Kolnische Zeitung". Консервативную газету не устраивало вторжение философии в политику. Она недвусмысленно предложила прусскому правительству "закрыть рот непризванным болтунам". Характерным было вместе с тем стремление придать полицейскому наскоку псевдоученую форму, призвав для этого в качестве автора передовицы бывшего либерала. Либерал недавнего прошлого, замечает Маркс, выступает против либералов настоящего. Это, с его точки зрения, положительный факт, ибо "без партий нет развития, без размежевания нет прогресса"⁷² .

Маркс использует представившуюся возможность противопоставить реакционному кредо собственное. Он выдвигает и обосновывает три взаимосвязанных пункта. Во-первых, философия не только имеет право заниматься "вопросами дня", это ее призвание. В политике она делает то же, что в своей области делает опытное знание. Во-вторых, предметом философии является весь исторический мир. "Должна ли философия, чтобы не впасть в противоречие с основными положениями догмы, иметь особые принципы для каждой отдельной страны, соответственно

⁶⁹ См. там же, стр. 278, 279.

⁷⁰ См. там же, стр. 275, 280, 290, 285.

⁷¹ Там же, стр. 291.

⁷² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 95, 113.

стр. 93

поговорке: "что город, то норов?", - иронически спрашивает Маркс и отвечает: "Ее (то есть философию. - Г. А.) интересует то, что является истиной для всех, а не то, что является истиной только для некоторых; ее метафизические истины не знают границ политической географии; а где начинаются "границы" - это ее политическим истинам слишком хорошо известно, чтобы возможно было смешение иллюзорного горизонта частных миросозерцании и национальных воззрений с истинным горизонтом человеческого духа". Третий пункт соединяет второй с первым: мир как масштаб и предмет глубоко современен. Он создан новой историей: "Тот же самый дух, который строит железные дороги руками рабочих, строит философские системы в мозгу философов. Философия не витает вне мира, как и мозг не находится вне человека, хотя он и не лежит в желудке. Но, конечно, философия сперва связана с миром посредством мозга, и лишь потом она становится на землю ногами; между тем многие другие сферы человеческой деятельности уже давно обеими ногами упираются в землю и срывают руками земные плоды, не подозревая даже, что и "голова" принадлежит этому миру, или что этот мир есть мир головы". Этому миру ближе кодекс Наполеона, то есть закрепленный в праве итог эпохи революций, чем превращенный в догму теологами Ветхий завет⁷³ .

Так принцип активности, подкрепляемый всей историей мыслящего разума, формулируется Марксом как основание всемирно-исторического действия. Стоя на такой позиции, он не мог, естественно, пройти мимо идеи коммунизма даже в ее тогдашнем, утопическом, наивном виде. 16 октября 1842 г. Маркс опубликовал в "Rheinische Zeitung" небольшую статью "Коммунизм и аугсбургская "Allgemeine Zeitung". Последняя поставила "Rheinische Zeitung" в вину (по ироническому пересказу Маркса), что та - "прусская коммунистка, правда, не настоящая коммунистка, но все же особа, мечтательно кокетничающая с коммунизмом и платонически строящая ему глазки"⁷⁴ . Однако "Allgemeine Zeitung" не ограничилась этим выпадом (или доносом). Странным, но только на первый взгляд, образом консервативный орган пытается перехватить инициативу, утилизировав чужеродные ему идеи. Так появляется рекомендация, адресованная прусской монархии, - "усвоить" исповедание веры социализма и коммунизма. Маркс точно характеризует социальную подоплеку этого призыва. "Все писатели феодального образа мыслей" воспринимают коммунизм на свой лад, то есть меряют будущее человечества средневековым масштабом. "Кто говорит о корпорациях ремесленников? Реакционеры. Сословие ремесленников должно-де образовать государство в государстве. Не находите ли вы странным, что подобные мысли, выраженные современным языком, означают вот что: "государство должно превратиться в ремесленное сословие"?⁷⁵ .

Между тем подлинному коммунизму, по мысли Маркса, история сулит иное предназначение. "Что сословие, которое в настоящее время не владеет ничем, требует доли в богатстве средних классов, - это факт, который и без страсбургских речей⁷⁶ и вопреки аугсбургскому молчанию бросается всякому в глаза на улицах Манчестера, Парижа и Лиона"⁷⁷ . Перечисленные города названы, разумеется, не случайно: с Манчестером был связан высший подъем чартистского движения - всеобщая стачка, охватившая в августе 1842 г. промышленные районы Англии; в Париже (май 1839 г., сентябрь 1840 г.) и Лионе (ноябрь 1831 г., апрель 1834 г.)

⁷³ Там же, стр. 101, 105, 112.

⁷⁴ Там же, стр. 114.

⁷⁵ Там же, стр. 115, 117.

⁷⁶ Маркс имеет в виду отчет о фурьеристских речах на научном конгрессе в Страсбурге, помещенный в "Rheinische Zeitung" в октябре 1842 г, (см. там же, стр. 651, примеч. 55).

⁷⁷ Там же, стр. 115.

стр. 94

рабочие неоднократно выступали с оружием в руках. Факты современности "Rheinische Zeitung" вводила в более широкий общеисторический контекст. Еще раньше в одной из статей газета уподобляла положение "среднего сословия" (то есть по сути буржуазии) положению дворянства в 1789 г., отмечая вместе с тем, что нынешнее третье сословие "лучше защищено от внезапного нападения". "Allgemeine Zeitung" явно не устраивал этот тезис. Маркс, напротив, берет его под защиту, полемически заостряя и уточняя его обоснование. Он отметает реакционное кликушество и обнажает страх, испытываемый противником перед лицом рабочего движения, этого "непокладистого" современного явления. Маркс не отказывается от высказанной в ранней статье "Rheinische Zeitung" надежды, что новая социальная коллизия, "существование которой бесспорно, разрешится "мирным путем". Но выделяет он не сам по себе мирный исход как наиболее желательный; важнее всего для него невозможность ухода от действительности, подмена ее искусственными рецептами, любым прожектерством. "Мы не обладаем искусством одной фразой разделываться с проблемами, над разрешением которых работают два народа"⁷⁸ .

Для Маркса коммунизм - проблема, которая имеет прямое отношение к центральному пункту - достижимости "разумного государства". Он не признает за коммунистическими идеями "в их теперешней форме" теоретической реальности, а потому и возможности практического их осуществления. Отношение к коммунизму, каков он есть, для Маркса - это проблема изучения и критики с акцентом на последнюю. Но он ни на минуту не колеблется при этом в признании серьезного значения произведений утопистов, называя П. Леру, В. Консидерана, П. Ж. Прудона⁷⁹и, вероятно, имея в виду В. Вейтлинга⁸⁰ . Еще важнее - в свете идейной эволюции Маркса - сделанный им в той же статье вывод для себя: "Мы твердо убеждены, что по- настоящему опасныне практические опыты, а теоретическое обоснование коммунистических идей; ведь на практические опыты, если они будут массовыми, могут ответить пушками, как только они станут опасными; идеи же, которые овладевают нашей мыслью, подчиняют себе наши убеждения и к которым разум приковывает нашу совесть, - это узы, из которых нельзя вырваться, не разорвав своего сердца, это демоны, которых человек может победить, лишь подчинившись им"⁸¹ .

Тут проходит демаркационная линия, отделяющая молодого Маркса от его вчерашних друзей и единомышленников из среды младогегельянцев. Не кичливое самосознание, с высоты абстракции взирающее на действительность, а. добровольное подчинение убеждениям, которые не отделяют и тем более не противопоставляют себя реальности, реальному движению от настоящего к будущему, - таков жизненный идеал Маркса. В свете его становится понятным принципиальный смысл расхождения и разрыва Маркса с кружком "Свободных".

Первое упоминание о берлинской группе младогегельянцев, носящей столь претенциозное название, содержится в письме Маркса Руге от 9 июля 1842 года. Незадолго до этого "Свободные" обнародовали в печати свои задачи и цели. Их декларация, высказывает свое суждение Маркс, была, "по меньшей мере, не дипломатичной. Одно дело объявить себя приверженцем эмансипации - это честно; другое дело - заранее раструбить о своей пропаганде, это отдает бахвальством и раздражает

⁷⁸ Там же, стр. 116.

⁷⁹ См. там же, стр. 117.

⁸⁰ В сентябре 1842 г. в "Rheinische Zeitung" была перепечатана заметка из журнала В. Вейтлинга "Die junge Generation" (см. там же, стр. 114, 651, примеч. 53).

⁸¹ Там же, стр. 118. К проблематике этой статьи Маркс еще раз возвращается в кратком редакционном заявлении, напечатанном в "Rheinische Zeitung" 23 октября 1842 г. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 40, стр. 244 - 245.

стр. 95

филистера"⁸² . Заданный в прессе "Свободными" тон послужил поводом для обращения к серьезным вопросам. Последовательный демократизм и непримиримость по отношению к существующему строю, опирающиеся на тщательное изучение конкретной ситуации, позволяют Марксу быть разумно осмотрительным в сфере тактики. В письме, отправленном около 25 августа 1842 г. Д. Оппенхейму, одному из ответственных издателей "Rheinische Zeitung", Маркс именно в этой связи комментирует конфликт между "Свободными" и либералами. Первые, "усевшись в удобное кресло абстракции", то есть фактически бездействуя, порицали вторых за практические шаги, предпринимаемые в целях утверждения конституционализма⁸³ . Маркс информирует Оппенхейма, что в приложении к своей работе, направленной "против гегелевского учения о конституционной монархии"⁸⁴ , он готов выразить личное несогласие с тем, как "Свободные" освещают проблему государственного строя. Их "совершенно общие теоретические рассуждения", лишенные развития "применительно к конкретным условиям и на материале существующего положения вещей", содержат в себе (будучи к тому же насыщены радикальной демагогией) двойную опасность - полной изоляции "Rheinische Zeitung" в оппозиционном лагере и одновременно усиления цензурных репрессий вплоть до закрытия газеты. "Я считаю необходимым, - критиковал Маркс близорукость редакции, допустившей подобные выступления, - чтобы не столько сотрудники руководили "Rheinische Zeitung", сколько, наоборот, она руководила ими. Статьи вроде указанной дают прекраснейший случай наметить перед сотрудниками определенный план действий"⁸⁵ .

Маркс, ставший с октября 1842 г. фактически главным редактором газеты, вызвал своей принципиальной линией явное недовольство со стороны "Свободных". 30 ноября 1842 г. он сообщал Руге, что его забрасывают ультимативными письмами, содержащими обвинения в консерватизме. "Почему я не пропустил того-то и того-то" (Маркс признавался; что забраковал массу статей "Свободных", содержащих кучу вздора, "претендующего на то, чтобы перевернуть мир"); почему газета проявляет сдержанность, "она обязана действовать самым крайним образом ⁸⁶ и т. п. "Я, - писал Маркс, - тотчас же ответил и откровенно высказал свое мнение о недостатках их работ, которые скорее усматривают свободу в необузданной, санкюлотской - и притом удобной - форме, чем в свободном, то есть самостоятельном и глубоком содержании. Я призвал их к тому, чтобы было поменьше расплывчатых рассуждений, громких фраз, самодовольства и самолюбования и побольше определенности, побольше внимания к конкретной действительности, побольше знания дела"⁸⁷ . Берлинские младогегельянцы, надеявшиеся, что "Rheinische Zeitung" не выдержит предпринятого ими натиска, просчитались. Редакция решительно отвергла их притязания. Разрыв не заставил себя долго ждать.

⁸² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 27, стр. 364.

⁸³ См. там же, стр. 367. Маркс имел в виду написанную Э. Бауэром и опубликованную в "Rheinische Zeitung" серию статей "Juste-Milieu" ("Золотая середина"), где критика либерализма велась на основе рассуждений о нежелании считаться с любыми порядками, не вытекающими из самосознания. То, что "Juste-Milieu" писалась под влиянием работ главного идеолога "Свободных" Б. Бауэра, уже отмечалось в литературе (см. Л. Ф. Вольфсон. Борьба "Рейнской газеты" против прусской реакции (из истории идеологической борьбы в предреволюционной Германии). "К столетию революции 1848 года". М. 1948, стр. 208 - 209).

⁸⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 27, стр. 368.

⁸⁵ Там же, стр. 367, 368.

⁸⁶ То есть, комментирует это последнее требование Маркс, газета "должна спокойно уступить поле сражения полиции и цензуре, вместо того, чтобы удерживать свои позиции в незаметной для публики, но тем не менее упорной, проникнутой сознанием долга борьбе" (там же, стр. 370); см. также стр. 368.

⁸⁷ Там же, стр. 369.

стр. 96

Собственная диалектическая позиция Маркса видна из его "Редакционного примечания к статьям "Промахи либеральной оппозиции в Ганновере" и "С Рейна", написанного около 8 ноября 1842 года. Поводом для появления этих статей явился переворот в Ганновере, где по произвольному решению монарха была отменена умеренная конституция 1833 г. и введена в действие прежняя реакционная конституция (1819 г.)⁸⁸ . Насильственная акция вызвала негодование либералов. Прекрасно понимая ограниченность этой оппозиции, как и узость отмененной конституции, Маркс одновременно далек от того, чтобы пренебречь этим казусом - несущественным с позиций абстрактного максимализма "Свободных". Прогресс, полагает Маркс, не только и даже не столько в том, что в данном случае может быть достигнуто одними либералами, сколько в обнажении корней действительного конфликта и в факте сопротивления произволу. "Конституция 1833 г. ни в коем случае не является выражением свободы, если сопоставить ее с идеей свободы, но она, конечно, является выражением свободы при сопоставлении ее с конституцией 1819 года. Вообще речь шла сначала не о каком-либо определенном содержании этой конституции - речь шла о том, чтобы во имя законного содержания выступить против незаконной узурпации"⁸⁹ . Либерализм заслуживает поддержки, но для этого он должен стать подлинным, то есть действующим. Действие же не может быть простым восстановлением прошлого. Следует "стремиться к совершенно новой государственной форме, соответствующей более глубокому, более развитому и свободному народному сознанию"⁹⁰ .

*

Все выступления Маркса, относящиеся к 1842 г. (статьи, заметки, редакционные реплики и другие материалы), - это схватки с реакцией, с консерватизмом и либерализмом, с мнимой революционностью. За один год был сделан громадный шаг вперед. Маркс вторгается в жизнь, подвергая испытанию те представления и понятия, которые были результатом целой эпохи духовного развития - до Гегеля и особенно в недрах гегелевского универсализма и идеалистической диалектики. Испытание жизнью вывело наружу противоречия мысли, превращая прежние ответы в вопросы, на которые ответ мог быть найден принципиально новым образом - путем соединения исследования с действием, в процессе этого соединения. Политика делалась поприщем теории: не только сферой приложения идей, но и источником их обогащения и изменения. При этом раздвигались рамки самой политики, ее "фокусом" становились действительные отношения людей, положение народной массы. Место гегелевского идеала и гегелевской мистики "невидимого" прогресса- поступательного движения, не носящего формы изменения, - занимает революция как проблема, как предмет теории, центральный пункт мировоззрения, охватывающего прошлое, настоящее и будущее "рода"- человечества. Чтобы обрести целостность, полноту конкретности, этот революционный демократизм должен был в дальнейшем преодолеть себя. Искания Маркса вели к материализму и научному коммунизму.

⁸⁸ Аналогичные процессы имели место и в других германских государствах. В заметках "Муниципальная реформа и "Kolnische Zeitung" (7 - 12 ноября 1842 г.) Маркс разоблачал намерение правительства распространить прусский сословный принцип на Рейнскую провинцию, сохранившую со времени Французской буржуазной революции конца XVIII в. черты демократического устройства в местном управлении. В аргументах Маркса заметно проявилась при этом тенденция к материалистическому истолкованию ряда общественных явлений, в частности законодательства и правовых норм (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 40, стр. 248 - 255).

⁸⁹ Та.м же,.стр. 246 - 247.

⁹⁰ Там же, стр. 247.

Постоянный адрес данной публикации: