Автор: Сергей Колесников

Свернутая обстоятельствами перестройка сформировала предпосылки нового экономического уклада и современного политического строя России

Принимаясь за эту статью, я вспомнил, что мне как-то доводилось писать "юбилейный" материал на ту же тему. К пятилетию мартовского (1985 года) пленума в "Правде" была опубликована редакционная статья, которая по определению не могла не быть насыщена, с одной стороны, жизнеутверждающим пафосом, дефицит которого ощущался весной 1990-го, а с другой стороны, полемикой с оппонентами Михаила Горбачева, в них-то недостатка не испытывалось.

В той статье была и безымянная критика тезиса Бориса Ельцина о том, что перестройка началась без предварительного плана, заранее "расписанного по этапам". "Роспись по этапам", с нажимом повторявшаяся чуть ли не в каждом выступлении оппозиционного вождя, особенно раздражала. Какие могли быть этапы и целеполагания в преимущественно спонтанном, хотя и инициированном сверху, процессе, который, как известно, "пошел". В 1990 году перестройка миновала зенит. Однако либеральные (а скорее, социал-демократические) идеологи все еще пытались сформулировать в новой программе партии, над которой велась далеко не бесконфликтная работа, ее "конечные цели" - "гуманный, демократический социализм". Уже в ходе самого процесса, который на короткое время получил наименование "ускорение", а затем утвердился под именем "перестройка", были вычленены искомые оппонентами "этапы", уточненные и в определенной мере укорененные в историографии в последующие годы: - 1985 1986 годы - начальный период перестройки, формулирование ее базовых идей, разработка концепции социально-экономического развития; - 1987 - 1988 годы - разработка и осуществление политической реформы, попытка осуществления "кадровой революции"; "торможение" перестройки и начало национальных движений в союзных республиках, направленных на размывание союзной государственности; - 1989 - 1991 годы -формирование новой политической системы, начало политического "термидора"; системный кризис и нарастание предпосылок распада советского социализма и союзной государственности; августовский путч и начало демократической революции; окончательный распад Советского Союза.

Возможно, некоторые трактовки в этой периодизации покажутся спорными. Однако мы исходим из того, что характер перестройки существенно изменялся в течение сравнительно короткого исторического времени - от "защитной" и "догоняющей" модернизации, призванной сохранить и упрочить социалистический общественный строй и советское союзное государство, к революции, принявшей не одномоментный, а сравнительно долгосрочный характер. В годы подъема перестройки в пропагандистских материалах и в официальных документах ее сравнивали с революцией (например, доклад Михаила Горбачева в 1987 году назывался: "Октябрь и перестройка: революция продолжается"). Однако к собственно революционной фазе можно было бы отнести события, которые вырастали из периода отечественной истории, получившего общепризнанное наименование "перестройка" и, строго говоря, выходили за его хронологические (и не только!) пределы.

То, что произошло в России на протяжении 1991 - 1993 годов, явилось одновременно и формой контрреволюции по отношению к комплексу идей и институтов, связанных с Октябрем и вызванными им преобразованиями, и революцией, в результате которой сформировались новый политический строй, новый хозяйственный уклад, новые геополитические условия существования новой, по сути, страны -России. Если следовать концепции Эрика Хобсбаума об "укороченности" XX века, вписавшего его основные события в рамки 1914 - 1991 годов, перестройка в Советском Союзе завершила эпоху, начатую Первой мировой войной и революционными потрясениями, новым периодом распада. Перестройка соединила в себе концы и начала. Упадок и распад советской системы и начало иной России, не похожей ни на Советский Союз, ни на ту страну, какой она была до 1917 года.

В последние годы в историографии появилось любопытное направление, опирающееся на альтернативные подходы к историческим событиям. Речь идет об объективной вариативности исторических событий, реконструкции исторических альтернатив на основе реального фактографического материала. Небезынтересный опыт американских историков, выпустивших две книги под редакцией Роберта Коули под общим названием "What If?" ("Что было бы, если бы?.."), позволяет вполне серьезно рассматривать альтернативные варианты поворотных исторических событий - от античности до новейшего времени. Убежден, что такой подход применим и к нашему предмету исследования.

Перестройка и ее авторы не раз оказывались на распутье. Собственно, из таких развилок, узлов, переходов и состояла ее история. Попробуем взглянуть на события 15 - 20-летней давности именно с этих позиций.

На XIX партийной конференции Егор Лигачев впервые поставил под сомнение безальтернативность лидерства в партии. Напомнив собравшимся, что до апрельского пленума ЦК в 1985 году был еще и мартовский, когда решалось, кому быть генеральным секретарем, он "намекнул" на особую роль "группы товарищей" в утверждении

стр. 45

Горбачева на высшем партийном посту. В самом деле, в промежутке между двумя заседаниями политбюро, состоявшимися вечером в день кончины Константина Черненко и на следующий день, а также непосредственно перед пленумом, была проведена соответствующая моменту организационная работа. Более того, поблизости от дверей, за которыми заседало политбюро, находился "засадный полк" секретарей обкомов, призванных при необходимости вмешаться и, как в 1957 году в кризисной для Никиты Хрущева ситуации, надавить на консервативное большинство ПБ и защитить своего лидера. В демократических СМИ еще раньше появлялись намеки на возможную неоднозначность мартовских событий 1985 года, когда будущей власти Горбачева угрожал чуть ли не заговор консерваторов. Эта версия, разумеется, использовалась каждой из распространявших ее групп в своих целях: Лигачевым для подтверждения собственной "руководящей и направляющей" роли и роли "группы членов политбюро" в избрании нового генсека, а "сверхзадачей" публикаций в демократической прессе, в частности заметки Михаила Шатрова в "Московских новостях", было, напротив, предостережение лидеру перестройки - не слишком заигрывать с "консерваторами".

В действительности же аппаратной угрозы избранию Горбачева на руководящий пост в партии не существовало. Главный его потенциальный соперник, первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин, первым же и предложил Горбачеву место главы комиссии по организации похорон умершего генерального секретаря, а другой упоминавшийся в разнообразных слухах претендент, Григорий Романов, если и лелеял такой замысел, то об этом никто не узнал. Конечно, безальтернативность Горбачева в марте 1985 года стала результатом длительной подковерной борьбы на протяжении конца 1983 - начала 1985 годов - и не столько с Черненко и рядом других влиятельных членов политбюро, сколько с личным аппаратом генерального секретаря. Существенным эпизодом этого конфликта стали подготовка и проведение идеологического совещания в декабре 1984 года. Именно в тот период сформировалось ядро "ближнего круга" советников и спичрайтеров Горбачева, которые успешно противостояли идеологическому и аппаратному натиску другой, приближенной к Константину Черненко, группе партийных интеллектуалов. Их задача заключалась в максимальном приближении сроков очередного съезда КПСС, который бы мог существенно укрепить их позиции в ЦК и его аппарате. Спешка диктовалась критическим состоянием здоровья Черненко. Дату проведения XXVII съезда удалось приблизить, насколько это было возможно, - почти на полгода. Однако исход конфликта был предопределен - и природой, и историей.

А как развивались бы события, если бы в тогдашнем политическом руководстве страны не нашлось фигуры, равновеликой Горбачеву? Например, если бы в 1978 году "объективка" не секретаря Ставропольского крайкома, а другого кандидата на пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству легла на стол Брежнева? Или если бы в политбюро не оказалось консенсусного "молодого" кандидата с университетским образованием? Тогда пришлось бы продолжить пусть и не "гонки на катафалках", но точно уж пережить очередное пяти-, семи -, а то и десятилетие, базирующееся на доедании остатков застойного благополучия.

Это доедание относилось бы прежде всего к экономике, чьи структурные пороки проявились, возможно, даже в более обостренном виде, чем в пору тотального кризиса 1990 - 1991 годов. С одной стороны, развивающиеся долговременные последствия социалистической индустриализации - бюрократизация хозяйственной жизни, структурная негибкость, фактическая отраслевая автаркия, неспособность перераспределять ресурсы в пользу наиболее динамично развивающихся хозяйственных звеньев, неконкурентоспособность всего хозяйственного комплекса, за исключением, пожалуй, отраслей ВПК.

С другой - хронические проблемы, связанные с низкой эффективностью сельского хозяйства, а соответственно необходимостью масштабного импорта продовольствия. Кризис социалистической индустриальной экономики был во многом смягчен "нефтегазовым" фактором - стартом разработки богатств Западной Сибири и относительно благоприятной внешнеэкономической конъюнктурой, но к 80-м годам этот источник иллюзорного благосостояния стал иссякать и начала вырисовываться реальная перспектива падения экономического роста. Внешние заимствования, сделанные как бы под залог высокой ценовой конъюнктуры на нефть, серьезно утяжеляли ситуацию. В то же время традиционные хозяйственные механизмы не создавали действенных стимулов к эффективным инновациям, к повышению качества гражданской продукции, научно-техническому прогрессу, а главное - к полноценному труду. А принципиальная невозможность устойчивого соединения частного и общественного интересов в условиях социалистического хозяйства сводила на нет идеологические усилия по созданию стимулов к эффективной работе на общество.

Тем не менее первая серьезная заявка на политическое лидерство Горбачева была связана именно с надеждами на развертывание "живого творчества народа", самодеятельности масс, социалистического самоуправления, то есть с идеологическими и политическими факторами. Действовала логика, пока не выходившая за рамки традиционных идеологических схем, и при более чем скептическом отношении горбачевцев к концепции "развитого социализма", наиболее яростными апологетами которой были люди из команды Черненко, на самом деле они исходили из ключевой идеологемы "целостности" социализма и развития его "на собственной основе". Именно это превращало "живое творчество масс" в очередной лозунг. Отсюда же - предперестроечная идея "ускорения социально-экономического развития", предполагавшая, в общем-то, традиционный набор инструментов развития без затрагивания базовых, несущих конструкций советского социализма.

Характерно, что лозунг "ускорения" стал немедленно обрастать идеологическими аргументами, вплоть до подготовленного в ИМЛ при ЦК КПСС полного

стр. 46

перечня цитат из Ленина, где поминалось слово "ускорение".

Мог ли первый приступ к модернизации быть иным? Вряд ли. Концепция "ускорения" явилась как бы продолжением политической линии Андропова, прерванной кратким возвратом в подобие "застоя" в 1984 году. Упование на то, что можно, не затрагивая базовых принципов экономики, "соединить" социализм с научно-техническим прогрессом и за счет этого сделать резкий скачок, в том числе и в решении социальных задач, оказалось одним из наиболее живучих предубеждений. С ним до сих пор не могут расстаться многие приверженцы социалистической идеи.

Одновременно велась дискуссия о применимости в России так называемой китайской модели. Речь шла о том, чтобы по опыту дэнсяопиновского Китая развязать руки крестьянству и допустить в "однородный" социалистический уклад нечто вроде нэпа при сохранении жесткого контроля над обществом со стороны Компартии. В Китае, где большинство населения составляло крестьянство, не растратившее навыков индивидуального труда, такая стратегия позволила совершить резкий скачок в экономическом развитии за счет традиционных источников социалистического накопления - ресурсов села. Однако СССР "точку возврата" к такому решению экономических задач прошел к 50 - 60-м годам: ресурсы деревни были истощены всеми предыдущими экономическими акциями государства - индустриализацией, коллективизацией, ликвидацией последствий войны. Наконец, социальная структура советского общества, менталитет большинства людей значительно отличались от китайского.

Вряд ли будет справедливо упрекать разработчиков идеи социально-экономического "ускорения", быстро обросшей своего рода "идеологической инфраструктурой" (см., например, подготовленный в ударные сроки учебник для сети политобразования под названием "Ускорение"), в том, что они совершили ошибку, пытаясь предложить решения проблем модернизации экономики и общества за счет очередного возобновления привычного мобилизационного проекта. Тем более что мобилизация эта на самом деле состоялась. Достаточно вспомнить эффект, произведенный "ленинградской" речью Горбачева, показанной по телевидению в мае 1985 года. Впервые руководитель страны напрямую обратился к людям, выплеснув весь комплекс проблем, забот, сомнений. По степени воздействия и "мобилизационному эффекту" это выступление генсека сравнимо, если мерить мерками телевидения, с появлением на первых президентских теледебатах будущего президента Кеннеди, а если обратиться к отечественной истории, то, может быть, с речью Сталина 3 июля 1941 года.

Однако, как и любая мобилизационная мера, "ускорение" не могло продолжаться долго. Ведь речь шла о ресурсе, хоть и испытанном, но многократно использованном. Поездки Горбачева по стране в 1985 - 1986 годах демонстрировали повсеместное затухание мобилизационного импульса, тиражирование "ленинградского эффекта" приводило к его все большей амортизации. И, думается, совсем неслучайным был отказ от проведения из года в год откладывавшегося пленума ЦК по научно-техническому прогрессу. Требовались принципиально иные решения, позволяющие реально двигаться вперед. Однако в официальных документах оставались запретными слова "рынок", "социалистическая рыночная экономика" и даже "реформы". "Главным направлением перестройки хозяйственного управления" объявлялось "более глубокое и всестороннее использование преимуществ социалистического хозяйства", к которым наряду с традиционными методами политико-идеологического "подстегивания" и усиления контроля ("госприемка") относились элементы хозрасчета, некоторое расширение самостоятельности социалистических предприятий.

Была сделана и попытка продолжить в андроповском русле использование мер принуждения и "воспитания". Но если начатая борьба с "нетрудовыми доходами" на самом деле послужила препятствием к развитию зачатков "внесистемной" экономической активности и была в перспективе явно контрпродуктивна, то с развернутой с мая 1985 года кампанией по борьбе с пьянством и алкоголизмом все оказалось не так просто. Одна из первых социально-политических и экономических акций Горбачева стала одиозной и с психологической точки зрения, и в плане ущерба, нанесенного бюджету.

Однако именно этой акции мы обязаны сегодня относительной стабилизацией на рынке труда, так как "мини-беби-бум" второй половины 80-х годов не в последнюю очередь вызван резким сокращением употребления спиртных напитков. Правда, на рост рождаемости, очевидно, подействовал еще один фактор - социально-психологический. Первые годы перестройки стали временем значительного общественного, духовного подъема, возрождения надежд на лучшее будущее.

В 1988 году, когда обострился финансовый кризис, особенно наглядно сказавшийся на потребительском рынке, были сделаны первые шаги по созданию законодательной базы и организации кооперативов. Их существование идеологически оправдывалось "ленинским учением о кооперации" и его же определением социализма как строя "цивилизованных кооператоров". В то же время частные предприятия с использованием наемного труда оставались под запретом. Система по-прежнему стремилась сохранить целостность хотя бы на уровне идеологического самооправдания. Лишь в 1989 году, после XIX партконференции, под руководством Леонида Абалкина была разработана первая официальная программа экономических реформ, основанная на осторожном применении понятий и инструментов "рыночного социализма". Кстати, именно Абалкин в выступлении на партконференции впервые откровенно заговорил о реальных угрозах, подстерегавших советскую экономику в ближайшей перспективе, за что был немедленно бит другими экономическими "авторитетами". Вплоть до последнего, XXVIII съезда КПСС само понятие "рыночная социалистическая экономика" для большинства делегатов оставалось неприемлемым.

Первый, так сказать, экономический приступ "внутрисистемной" модернизации, предпринятый в 1985 - 1986 годах, явно выдыхался. По сути, это был кризис политики перестройки, пока неявный.

Сегодня понятно, что, если бы руководство партии и государства на этой "развилке" решилось выйти за пределы "внутрисистемной" перестройки и

стр. 47

вмонтировало бы в принимавшиеся экономические решения хотя бы ограниченные элементы "извне", даже нэповского характера (реальное допущение частного предпринимательства при сохранении "командных высот" в руках социалистического государства), стремительно назревающий системный кризис социалистической экономики можно было бы затормозить.

Кстати, аналогичная ситуация "развилки" возникла и в 1988 году, когда благодаря усилиям Егора Гайдара и Отто Лациса, написавших алармистскую записку Горбачеву о состоянии дел в бюджетно-финансовой сфере, еще возможно было принять упреждающие меры, позволившие бы в какой-то мере выровнять нараставшие инфляционные диспропорции и путем непопулярных мер (реформа цен) задержать на краю пропасти катящийся туда потребительский рынок, а может быть, и отодвинуть угрозу тотального кризиса 1991 года.

Однако если в первом случае сработал "механизм торможения" в виде политико-идеологических ограничений и неготовности хозяйственного аппарата к подобным поворотам, то на завершающей стадии перестройки действовала иная логика: боязнь непопулярных решений, опасения за судьбу власти, находившейся в жестких тисках политического кризиса и осаждаемой разнообразной оппозицией - правой, левой, радикальной и ортодоксально-традиционалистской.

Вернемся к 1986 году. Хотя первый кризис перестройки оставался неявным, он прекрасно осознавался Горбачевым и его ближайшим окружением. Требовалось понять, что происходит, почему не срабатывают мотивации "самодеятельности масс". Почему, согласно появившемуся в то время анекдоту, шумят лишь верхушки деревьев, а внизу царит мертвая тишина. В поисках "механизма торможения" перестройки наиболее продвинутые социологи и политологи предлагали даже возродить нечто вроде "классового подхода", записав в заведомые "противники перестройки" целые социальные слои (причем включая членов семей и потомков

чуть ли не в нескольких коленах). Первым и самоочевидным ответом было: тормозят перестройку старые, засидевшиеся на теплых местах, "неперестроившиеся" кадры. Казалось, достаточно убрать прежних начальников и расставить по местам "сторонников перестройки" - и дело пойдет. К этому "испытанному инструменту" в ходе перестройки обращались не раз, особо отличился здесь Борис Ельцин в пору пребывания на посту первого секретаря Московского горкома партии.

В ходе подготовки "кадрового" пленума ЦК стала вырисовываться более масштабная идея политико-идеологической перестройки, радикальных перемен в общественном климате, который начал меняться благодаря первым росткам гласности, изменениям в политической системе. Этот курс закрепил январский (1987 года) пленум ЦК КПСС. Таким образом, были предопределены приоритеты перестройки на весь оставленный ей историей срок.

Такой выбор приоритетов предопределил, во-первых, перенос центра тяжести и, что немаловажно, интересов Горбачева с реформирования экономики - на политическую реформу и гуманитарную сферу, на утверждение новых внешнеполитических принципов и качественно иного имиджа страны и ее лидера. Этот выбор стал и началом размежевания между Горбачевым и частью его соратников (об этом они потом напишут в своих мемуарах). Причем отход в сторону начался не с консервативной части руководства партии, а, напротив, с потенциально радикальной.

Не могу не поделиться личными впечатлениями от первого вышедшего на поверхность кризиса в тогдашнем партийном руководстве. В качестве журналиста мне довелось присутствовать на двух пленумах МГК, которые стали последними для Ельцина как первого секретаря горкома (за исключением самого последнего, на котором его "изгоняли из политики"). Главным впечатлением, вынесенным из зала Дома политпросвещения на Цветном бульваре, где проходили пленумы, было ощущение никак не заводившегося мотоциклетного мотора. Шестеренки

партийного механизма со скрежетом прокручивались вхолостую, несмотря на все усилия пришпоривавшего этого "железного коня" седока. Вероятно, впечатления от аналогичных мероприятий в любой другой географической точке были бы схожими. Но в данном конкретном случае, будучи не в силах справиться с ситуацией, поменяв по нескольку раз районных начальников, но так и не добившись проку, Ельцин в состоянии нервного срыва перевел стрелки на давнишних своих неприятелей - секретариат ЦК во главе с Лигачевым и орготдел аппарата ЦК. Он обвинил их в затухании перестройки (что в значительной мере справедливо). Был затронут и лично генсек, что не могло не аукнуться показательной поркой Ельцина по полной программе.

Выступление Ельцина на октябрьском пленуме 1987 года Александр Яковлев назвал "мелкобуржуазным выплеском", что недалеко от истины, так как в нем отразилось забродившее в обществе стихийное недовольство отсутствием реальных перемен на фоне приевшейся "перестроечной" фразеологии. Конечно, ни Ельцину, ни Горбачеву, используя метафору Ленина, не нужны были "истерические порывы" вместо "мерной поступи железных батальонов" перестройки. Начало самостоятельной политической линии Ельцина связано с требованиями радикализации перестройки, с ее "плебейской" революционностью, опорой на действие самих народных масс. Вряд ли сам Ельцин осенью 1987 года осознавал свою потенциальную силу именно в этом ключе. Однако то, что произошло годом-двумя позже, напоминало описанный классиками марксизма процесс "внесения социалистического сознания в стихийное рабочее движение", поскольку само это движение никакого другого сознания, кроме уравнительного (например, ликвидации привилегий), выработать не могло. Правда, к концу 80-х это вносимое сознание было не вполне социалистическим.

Конфликт Горбачев - Ельцин, окрасивший в нервные экспрессионистские тона вторую половину перестройки, несомненно, стал критическим рубежом на ее пути. Нельзя не задаться вопросом: что было бы, если бы Горбачев не обратил внимания на не слишком высоко поднятую руку в первом ряду партера Мраморного зала и если бы "еретическое" выступление Ельцина не прозвучало? В этом случае дело свелось бы к приватному обсуждению письма Ельцина Горбачеву, в крайнем

стр. 48

случае - к обсуждению на политбюро, что выглядело бы рядовой сварой между секретарем горкома и аппаратом ЦК. В тактической игре, которую вел Горбачев на постоянно действующих аппаратно-штабных учениях, фигуре Лигачева уже в скором времени, через каких-то пять месяцев предстояло перейти в резерв после неудач на идеологическом фронте. В то же время фигуру будущего мятежного вождя вполне можно было удержать в союзниках, не подвергая партийному остракизму, а наоборот, поддержав его искренние, но неуклюжие порывы. Причем это можно было сделать даже на самом октябрьском пленуме, не устраивая обсуждения неудачного выступления кандидата в члены политбюро и последующих показательных карательных процедур.

Вряд ли Ельцин помышлял тогда о возможном соперничестве с Горбачевым за место на партийном или государственном Олимпе. При таком варианте развития событий судьба перестройки сложилась бы явно по-другому. Горбачев мог бы получить в лице Ельцина мощное оружие для борьбы с аппаратом и нацеливать его по своему усмотрению. Конечно, неизвестно, насколько хватило бы сил и воли для длительного сотрудничества у двух медведей в одной берлоге, но в любом случае не было бы "эффекта Ельцина", приведшего режим Горбачева и политику перестройки к краху.

Выбор в пользу приоритетного развития политической демократии был сделан. Но еще одной важной "развилкой" стало принятие решения о конкретных формах демократии и способах ее осуществления. Сформулированная на XIX партийной конференции система реформирования политической системы отразила все те же красивые, но оказавшиеся саморазрушительными для конкретного политического устройства СССР идеологемы о самодеятельности масс, "социалистическом самоуправлении народа". Тем более утопичной оказалась идея о способности Советов заменить сложившуюся систему госуправления, в которой роль действительного "управляющего" играли партийные органы, а Советы выполняли второстепенные, а то и попросту декоративные функции. (Кстати, последующий опыт показал, что властные функции Советы на местах так и не смогли реализовать, а вместо партийных органов их реализовывали административные структуры - сначала назначенные президентом губернаторы и его представители, а затем избранные главы регионов.) Преимущество системы Советов как органов, соединяющих законодательные, исполнительные и контрольные функции, на чем настаивали творцы политической реформы 1988 - 1989 годов (и прежде всего Анатолий Лукьянов), не могло реализоваться уже, так сказать, "по техническим причинам" в условиях разворачивавшейся митинговой активности демократических масс и соответствовавшего этим настроениям нового депутатского корпуса. Задуманный как "корпоративистский", представляющий основные общественные группы и их организации Съезд народных депутатов буквально с первых минут работы стал отражением конгломерата идеологически и политически разнородных, а порой антагонистических интересов. Красивая схема представительного Съезда Советов, восходящая к опыту первых двух десятилетий советской истории, вошла в противоречие с реалиями конца 80-х - начала 90-х годов и сыграла деструктивную роль в условиях становления нового Российского государства.

"Вы еще вспомните этот Верховный Совет", - говорил членам политбюро академик Иван Фролов, скептически относившийся к новациям политического строительства. Возможно, сохранение или осторожная модернизация системы Советов избавили бы страну от прорыва "улицы" на высшие этажи власти и позволили бы минимизировать ущерб перестройке, вызванный переливом через край "раскрепощенной энергии масс"...

Именно в те времена мне в руки попало еще дореволюционное издание работ французского социолога и социального психолога Гюстава Лебона, резко выступавшего против идеологии "action directe", неэффективности и разрушительной силы власти толпы и "омассовления общества". Его мысли как нельзя лучше совпадали тогда с развернувшейся полемикой по поводу обязательности "прямых, тайных, всенародных" выборов лидера страны. Мне, как и многим тогда, казался губительным этот путь, и авторитет классика западной социологии лишь подтверждал правильность подобных размышлений.

Однако по прошествии лет пришлось внести некоторые коррективы. Думается, что изрядно запоздавшее избрание Горбачева на пост президента СССР в 1990 году могло бы иметь больший эффект для судьбы перестройки, если бы оно было всенародным, хотя в тех конкретно-исторических условиях уровень легитимации президента СССР значил гораздо меньше, чем год-два назад.

Опыт последующих десятилетий при всей его неоднозначности показал, что Россия, как и большинство цивилизованных государств, вполне может строить свою государственность на основе классических принципов разделения властей. Резкий слом схемы политического устройства в 1989 году, возможно, приблизил осознание этой истины.

Постоянной проблемой в ходе всего периода перестройки оставалась проблема партии. Начатая по ее инициативе модернизация страны одновременно подрывала основы ее существования. И дело было не только и не столько в 6-й статье Конституции. Хотя руководство КПСС могло сыграть на опережение и если не совсем отказаться от "лобового" определения "руководящей и направляющей" роли, то хотя бы вернуться к более удачной и точной трактовке Конституции 1936 года о партии как "ядре" всех прочих общественных институтов. Ликвидация же пресловутой 6-й статьи под давлением демократических масс в 1990 году выглядела полной и безоговорочной капитуляцией.

Задача реформирования партии "изнутри", к решению которой Горбачев приступил в 1987 году, осталась недорешенной. Борьба по обновлению партии велась по двум направлениям - организационно-кадровому и политико-идеологическому. Вытеснение старых кадров из ЦК, изменение структуры аппарата, попытки "растворить" его путем создания громоздких "комиссий" в духе позднего Ленина - эти меры не смогли

стр. 49

преодолеть доминирование консервативных тенденций в партии в целом. После XIX партконференции все с большей скоростью пошел процесс кристаллизации по крайней мере двух "протопартий" внутри КПСС - консервативной и демократической. Причем если консервативное крыло сумело организационно оформиться как КП РСФСР, то менее консолидированные демократически настроенные члены КПСС стали искать точки приложения своих сил за пределами партии.

Вопрос о выделении из общей массы КПСС "партии Горбачева" поднимался неоднократно. Но даже в ситуации, когда столкновение двух политических линий вошло в фазу открытого противостояния на пленуме ЦК в апреле 1991 года, идейное размежевание принесли в жертву сакральному принципу "единства партии".

В "ближнем круге" Горбачева обсуждался и вопрос о создании на базе "прогрессистской" части КПСС социал-демократической партии, что вызвало весьма горячие дискуссии, но также не привело к чему-то определенному. Вопрос вновь возник после путча, когда группа членов ЦК (Наиль Биккенин, Андрей Грачев и др.) обратилась к Горбачеву с предложением не просто отмежеваться от скомпрометированного партийного "брэнда", но инициировать создание новой, не запятнанной тенью ГКПЧ партии социал-демократического типа. Однако обращение запоздало: Горбачев подписался под документом, ликвидировавшим КПСС без дополнительных условий.

Имелось ли иное решение, то есть не просто создание новой партийной структуры, но и реальное ее выстраивание, прежде всего на местах, в условиях августа - сентября 1991 года? В идеале новая прогорбачевская партия могла бы стать центром притяжения для членов бывшей КПСС, приверженных демократическим идеалам, для которых были неприемлемы и "полозковцы", и победители в августовской революции, грозившие люстрациями и запретами на профессию. Однако бурно формировавшаяся многопартийность, да и многие представители новой российской власти уже вовсю эксплуатировали, пусть и без должных оснований, социал-демократические идеи. Заново создать массовую социал-демократическую партию под знаменем Горбачева теперь вряд ли представлялось возможным. Горбачевское крыло КПСС как наследник и правопреемник прежней Коммунистической партии осталось организационно неоформленным.

Тем самым была окончательно предопределена и судьба СССР как государства, которое не могло продолжать существование вне и помимо скреплявшего его партийного стержня. Ликвидация КПСС сделала декоративной деятельность межреспубликанских структур и уничтожила возможности президентской власти Горбачева. Даже если допустить предположение, что участники Беловежского "саммита" оставили бы президенту СССР простор для продолжения деятельности в качестве некоего надгосударственного института в создаваемом Содружестве Независимых Государств, непримиримая по отношению лично к Горбачеву позиция Ельцина не позволила бы долго поддерживать эту неустойчивую конструкцию.

Сохранение видоизмененного Союза было бы осуществимо, не случись августовского путча вовсе. И такая гипотетическая возможность существовала. В недавнем интервью журналу "Коммерсантъ-Власть" Александр Яковлев выдвигает несколько альтернативных вариантов предотвращения драматической развязки в июле - августе 1991 года. "Когда делегация путчистов прилетела в Форос уговаривать Горбачева, я бы сел в самолет и улетел в Москву", - говорит Яковлев. В тот момент еще не была отключена связь, а президентский лайнер был в распоряжении Горбачева. Однако момент был упущен, и ржавая машина ГКЧП начала раскручиваться, проехав гусеницами по договору об обновленном Союзе.

Разумеется, история и проблематика перестройки гораздо шире, чем упомянутые аспекты. Как было принято раньше писать и говорить, спустя годы все ярче высвечивается "всемирно-историческое значение" поворотного периода отечественной истории. Собственно, осознание и понимание этого факта возникло еще в начале 90-х годов, когда недовольство Горбачевым, отторжение его "центристской" позиции преобладало не только в "широких народных массах", но и в демократической интеллектуальной среде, предрасположенной к либеральным и в то же время социально ориентированным проектам. Тем более ценна опубликованная в марте 1991 года, то есть в момент наибольшей антигорбачевской истерии, статья Виталия Третьякова "Апология Горбачева, или Эпитафия перестройке", в которой сформулированы тезисы о позитивных международных и внутренних - как разрушительных, так и созидательных результатах перестройки.

С небольшой поправкой на время оценки таких достижений перестройки, как разрушение тоталитаризма, придание импульса новому динамичному развитию страны, создание в обществе "инерции реформаторства", противостоящей инерции командно-административной системы, привнесение в повседневную жизнь общества прав и свобод, рождение и легализация оппозиции, стремление к честной политической борьбе, кадровое обновление и демифологизация образа руководителя, прокладывание пути к политической и экономической либерализации - и сегодня представляются более чем актуальными. К этому, разумеется, необходимо добавить утверждение нового мышления во внешней политике (рассмотрение этого аспекта перестройки не входит в задачу автора данной статьи). Однако такие достижения "нового мышления", как утверждение приоритета общечеловеческих ценностей над классовыми, тезис о взаимосвязанном и взаимозависимом мире, сыграли немаловажную роль и в выработке самой внутренней политики перестройки.

Этим "предварительным итогам" перестройки предстояло пройти проверку временем, причем далеко не в комфортных условиях. Очевидно, необходима дистанция, чтобы переосмыслить истинное значение исторического поворота - перестройки. В то же время вряд ли можно согласиться, что "главное" в перестройке, ее "историческое значение" - в "создании реальных предпосылок для функционирования... социал-демократической модели общества". Попытки привязать событие глобального значения к узкопартийным трактовкам и обозначить непроходимый рубеж между перестройкой и последующим этапом развития страны явно не на пользу объективной оценке сложнейшего исторического периода. Тем более что с не менее весомыми основаниями перестройка явилась предпосылкой формирования нового экономического уклада и нового политического строя в России.

Сегодня, обращаясь к урокам горбачевской перестройки, мы с еще большей четкостью осознаем значимость заданных ею ценностных и нравственных ориентиров, неразрывность процесса реформирования и модернизации российского общества.

Постоянный адрес данной публикации: