Автор: Виталий Третьяков

Политическая жизнь и смерть Бориса Ельцина (отрывки из неоконченной книги)

Помню, как отвратительно я себя чувствовал, когда из Свердловска меня перевели завотделом строительства ЦК КПСС - мелкая должность в аппарате ЦК, особенно после руководства такой огромной областью. И как совсем иначе задышалось, когда Горбачев "поставил на Москву". Только в ситуации профессионального напряжения я могу существовать.

У такой работы масса дурных черт... У "первых", как правило, нет близких друзей. Возникает какой-то синдром закрытости, осторожность в общении повышается неимоверно.

Все это во мне со временем появилось - закрытость, осторожность в общении с новыми знакомыми.

Борис Ельцин. "Записки президента"

Глава пятая

"Политический лимитчик"

В "Исповеди" Ельцин отмечает, что на второй год его работы первым секретарем Московского горкома КПСС Горбачев все чаще и чаще критиковал на заседаниях Политбюро положение дел в Москве, чего не было раньше. Очевидно, что напряженность между генсеком и шефом московской парторганизации нарастала по всем направлениям - человеческому, общеполитическому, идеологическому. И в частности, Горбачев выказывал недовольство работой Ельцина на участке, непосредственно ему порученном.

Ельцин решил защищаться наступая, объяснив это два года спустя в своей книге так:

"Все купались в восторгах и эйфории от перестройки, и при этом не хотелось видеть, что конкретных результатов нет, кроме некоторых сдвигов в вопросах гласности и демократизации. Вместо реального и критического анализа складывающейся ситуации на Политбюро все громче и отчетливее звучали славословия в адрес генерального секретаря. Мой конфликт с Лигачевым дошел также до своего логического конца. Для того чтобы решать в Москве самые наболевшие вопросы, нужна была помощь всего Политбюро <...> но последнее время, наоборот, я все отчетливее ощущал активное нежелание помочь городу в решении назревших проблем.

Можно ли было в таких условиях работать дальше?"

Первый бунт

Инцидент с обсуждением доклада Горбачева, с которым генсек должен был выступить на октябрьском Пленуме ЦК КПСС, описанный в конце предыдущей главы, стал прелюдией к крупному политическому скандалу, получившему в условиях гласности довольно широкую известность.

Однако Пленуму предшествовала еще одна стычка Ельцина на заседании Политбюро, но на сей раз не с Горбачевым, а со вторым лицом в партии - с Егором Лигачевым. Это случилось 10 сентября 1987 года, когда генсек был в отпуске, вне пределов Москвы, а заседания Политбюро вел, естественно, Лигачев. Подробности этой стычки неизвестны, но известен повод - разное отношение Ельцина и Лигачева к системе привилегий высшего партийного руководства. Разговор, очевидно, шел на повышенных тонах, так как в результате Ельцин пишет письмо Горбачеву в Пицунду, где тот отдыхал. В письме Ельцин не только критиковал Лигачева, но и официально просил о своей отставке, чтобы "не мешать" Горбачеву "в работе".

Горбачев на письмо не ответил. И после возвращения из отпуска не торопился обсудить с Ельциным его заявление об отставке.

Это, конечно, обидело Б. Н. Самый главный для него вопрос генсек не счел нужным обсудить оперативно, что, скорее всего, свидетельствовало о пренебрежительном отношении генсека к одному из своих ближайших товарищей по партии. Сошлись два самолюбия. Горбачев, то ли ожидая, что Ельцин смирится, то ли подталкивая его к неосторожному поступку, молчал. Ельцин, обиженный таким отношением, распалялся все больше.

Результатом и стало его выступление на октябрьском Пленуме ЦК КПСС. Текст этого выступления, опубликованный лишь два года спустя, а до того известный по слухам и более или менее точным пересказам, я привожу полностью:

"Ельцин. Доклады, и сегодняшний, и на семидесятилетие, проекты докладов обсуждались на Политбюро и с учетом того, что я тоже вносил свои предложения, часть из них учтена, поэтому у меня нет сегодня замечаний по докладу, и я его полностью поддерживаю.

Тем не менее я хотел бы высказать ряд вопросов, которые у меня лично накопились за время работы в составе Политбюро.

Полностью соглашусь с тем, что сейчас очень большие трудности в перестройке и на каждого из нас ложится большая ответственность и большая обязанность.

Продолжение. Начало см."Политический класс", N 2, 3, 4, 5.

стр. 98

Я бы считал, что прежде всего нужно было бы перестраивать работу именно партийных комитетов, партии в целом, начиная с Секретариата ЦК, о чем было сказано на июньском Пленуме Центрального Комитета партии.

Я должен сказать, что после этого, хотя и прошло пять месяцев, ничего не изменилось с точки зрения стиля работы Секретариата ЦК, стиля работы т. Лигачева.

То, что сегодня здесь говорилось, Михаил Сергеевич говорил, что недопустимы различного рода разносы, накачки на всех уровнях, это касается хозяйственных органов, любых других, допускается именно на этом уровне. Это в то время, когда партия сейчас должна как раз взять именно революционный путь и действовать по-революционному. Такого революционного духа, такого революционного напора, я бы сказал, партийного товарищества по отношению к партийным комитетам на местах, ко многим товарищам не чувствуется. Мне бы казалось, что надо: делай уроки из прошлого, действительно сегодня заглядывай в те белые пятна истории, о которых сегодня говорил Михаил Сергеевич, надо прежде всего, делая выводы на сегодняшний день, делать выводы в завтрашнее. Что же нам делать? Как исправлять, как не допускать то, что было? А ведь тогда просто дискредитировались ленинские нормы нашей жизни, и это привело к тому, что они потом, впоследствии, ленинские нормы, были просто в большей степени исключены из норм поведения жизни нашей партии.

Я думаю, что то, что было сказано на съезде в отношении перестройки за 2 - 3 года - 2 года прошло или почти проходит, сейчас снова указывает на то, что опять 2 - 3 года, - это очень дезориентирует людей, дезориентирует партию, дезориентирует все массы, поскольку мы, зная настроения людей, сейчас чувствуем волнообразный характер отношений к перестройке. Сначала был сильнейший энтузиазм - подъем. И он все время шел на высоком накале и высоком подъеме, включая январский Пленум ЦК КПСС. Затем, после июньского Пленума ЦК, стала вера как-то падать у людей, и это нас очень и очень беспокоит, конечно, в том дело, что два эти года были затрачены на разработку в основном всех этих документов, которые не дошли до людей, конечно, и обеспокоили, что они реально за это время и не получили.

Поэтому мне бы казалось, что надо на этот раз подойти, может быть, более осторожно к срокам провозглашения и реальных сроков перестройки в следующие два года. Она нам дастся очень и очень, конечно, тяжело, мы это понимаем, и даже если сейчас очень сильно - а это необходимо - революционизировать действия партии, именно партии, партийных комитетов, то это все равно не два года. И мы через 2 года перед людьми можем оказаться, ну, я бы сказал, с пониженным авторитетом партии в целом.

Я должен сказать, что призыв все время принимать поменьше документов и при этом принимать их постоянно больше, - он начинает уже просто вызывать и на местах некоторое отношение к этим постановлениям, я бы сказал, просто поверхностное, что ли, и какое-то неверие в эти постановления. Они идут одно за другим. Мы призываем друг друга уменьшать институты, которые бездельничают, но я должен сказать на примере Москвы, что год тому назад был 1041 институт, после того как благодаря огромным усилиям Госкомитетом ликвидировали 7, их стало не 1041, а 1034, за это время были приняты постановления по созданию институтов в Москве. Это, конечно, противоречит и линии партии, и решениям съезда, и тем призывам, которые у нас есть.

Я думаю еще об одном вопросе. Он простой, но здесь Пленум, члены Центрального Комитета партии, самый доверительный и самый откровенный состав, перед кем и можно, и нужно сказать все то, что есть на душе, то, что есть и в сердце, и как у коммуниста.

Я должен сказать, что уроки, которые прошли за 70 лет, - тяжелые уроки, были победы, о чем было сказано Михаилом Сергеевичем, но были и уроки. Уроки тяжелых, тяжелых поражений. Поражения эти складывались постепенно, они складывались благодаря тому, что не было коллегиальности, благодаря тому, что были группы, благодаря тому, что была власть партийная отдана в одни-единственные руки, благодаря тому, что он, один человек, был огражден абсолютно от всякой критики.

Меня, например, очень тревожит - у нас нет еще в составе Политбюро такой обстановки, а в последнее время обозначился определенный рост, я бы сказал, славословия от некоторых членов Политбюро, от некоторых постоянных членов Политбюро в адрес генерального секретаря. Считаю, что как раз вот сейчас это недопустимо, именно сейчас, когда закладываются самые демократические формы отношения принципиальности друг к другу, товарищеского отношения и товарищества друг к другу. Это недопустимо. Высказать критику в лицо, глаза в глаза - это да, это нужно, а не увлекаться славословием, что постепенно, постепенно опять может стать нормой, культом личности. Мы этого допустить не можем. Нельзя этого допустить.

Я понимаю, что сейчас это не приводит к каким-то уже определенным, недопустимым, так сказать, перекосам, но тем не менее первые какие-то штришки вот такого отношения уже есть, и мне бы казалось, что, конечно, это надо в дальнейшем предотвратить.

И последнее (пауза).

Видимо, у меня не получается в работе в составе Политбюро. По разным причинам. Видимо, и опыт, и другое, может быть, просто и отсутствие некоторой поддержки со стороны, особенно товарища Лигачева, я бы подчеркнул, привели меня к мысли, что перед вами должен поставить вопрос об освобождении меня от должности, обязанностей кандидата в члены Политбюро. Соответствующее заявление я передал, а как будет в отношении первого секретаря городского комитета партии, это будет решать уже, видимо, Пленум городского комитета партии".

Ельцин предполагает, что серия критических выступлений, посвященных ему, в любом случае прозвучала бы на Пленуме - если бы даже он не выступил: дескать, Горбачев дал задание подготовить их заранее. А потому, сам начав "дискуссию о себе", Ельцин выигрывал тактически: из обвиняемого превращался в обвинителя, которого критикой преследуют за критику.

Однако генсек после этого неожиданного демарша повел себя хоть и жестко, но максимально корректно. Во-первых, он сказал, что "выступление товарища Ельцина серьезное", "вопросы поставлены принципиально". Во-вторых, генсек повторил, хоть и не присоединяясь к ним определенно, многие из перечисленных Ельциным критических замечаний, в частности - претензии к деятельности Егора Лигачева. В-третьих, Горбачев тут же предложил обсудить все сказанное Ельциным.

Думаю, Горбачев все-таки не готовил заранее других к нападкам на Ельцина. И по одной простой причине. Он знал, что они последуют автоматически, без его подстегивания. Вопрос о судьбе Ельцина Горбачев, видимо, еще не решил -

стр. 99

во всяком случае, отложил его "на потом". Но генсеку было важно извлечь из фронды Ельцина максимальную пользу. А эта польза лежала, как ему казалось, там, где Ельцин критиковал Лигачева, а в его лице - все консервативные силы в партии. Горбачеву это важно было для ослабления позиций консерваторов, которые уже были недовольны чрезмерной гласностью и стремительным возрастанием некоторых непривычных им и их пугающих процессов в жизни страны и партии.

Скорее всего, Горбачев решил, прежде чем увольнять Ельцина, использовать его в борьбе против своих скрытых оппонентов. И надежда здесь была на то, что часть членов ЦК хоть в какой-то мере, хоть с оговорками выступление Ельцина поддержит. Поэтому Горбачев и предложил сразу же обсудить сказанное.

Но генсек ошибся. Ситуация была слишком непривычной для членов ЦК. Те, кто сочувствовал словам Ельцина, не решились высказаться в его защиту. Зато те, кому его слова не понравились, решительно устремились к трибуне. На Ельцина обрушился шквал критики, упреков, обвинений.

Тем не менее Горбачев опять же предельно корректно для Ельцина подвел итоги "дискуссии". В результате решение о пребывании бунтаря на посту кандидата в члены Политбюро вообще не рассматривалось. А вопрос об уходе с должности первого секретаря МГК КПСС было предложено рассмотреть самому МГК, что, конечно, давало возможность Горбачеву еще раз взвесить все за и против, не форсируя принятие решения. Разумеется, выступление Ельцина было признано октябрьским Пленумом "политически ошибочным", но это не более чем ритуальная фраза, которая сама по себе еще не была приговором.

Ельцин же, по собственному утверждению, страшно волновался. И когда шел выступать, и во время выступления, и после него, когда слушал, как выступают другие. Свое состояние во время выступления тех, кто критиковал и ругал его, он определил так: "страшное состояние несправедливости, ощущение предательства".

Одиночество

Я уверен, что тогда, осенью 1987 года, когда Ельцин впервые взбунтовался против некоторых высших лиц КПСС и пока еще косвенно против высших органов партии, он не предполагал, во что это в конечном итоге выльется. Тем более не собирался конкурировать с Горбачевым. Это доказывается всем содержанием первой книги Ельцина "Исповедь на заданную тему", а главное - его знаменитой просьбой о "политической реабилитации", последовавшей летом следующего, 1988 года.

Вместе с тем выступление Ельцина на октябрьском Пленуме ЦК было поступком неординарным. До сих пор на такое лобовое столкновение не решался никто из высших чинов партии - со времен борьбы за власть после ухода Сталина. Но тогда, помимо прочего, речь шла для многих о жизни и смерти, а не только о власти или месте в партийной иерархии.

Ельцин же, конечно, в тот момент не рисковал жизнью и не оспаривал власть Горбачева. Более того, думаю, что он даже и не претендовал на то, чтобы добиться смещения Лигачева и занять вместо него пост второго человека в партии. Мотивы ельцинского бунта были другие. В целом и в частностях - скорее, даже не политические.

Самолюбивый Ельцин так и не нашел себя в Москве. Ни в качестве первого секретаря горкома, ни в качестве члена команды Политбюро, ни в качестве партийного товарища и соратника Горбачева. Здесь, в Москве, у него не было друзей (кроме, возможно, единственного на тот период близкого помимо семьи человека - Михаила Полторанина). Не было подчиненных, которые давно бы знали, а потому почитали и любили его как всякого начальника, который существует со всеми своими достоинствами и недостатками как данность, когда нет вопроса о том, можно ли его не любить: либо любишь, любо приспосабливаешься, имитируя это чувство, либо уходишь.

Позже, в "Записках президента", Ельцин рассказывал, как он, уже заняв место Горбачева в Кремле, буквально насильно заставлял своих ближайших подчиненных заниматься теннисом, ссылаясь на свой свердловский опыт, когда точно так же он заставил все областное начальство "полюбить волейбол".

В Свердловске Ельцин был сам себе хозяин - когда хотел, общался с друзьями, когда не хотел - не общался. Работа кандидата в члены Политбюро была

стр. 100

мало приспособлена для посторонних контактов (к тому же с новыми людьми Ельцин сходился трудно), а образ жизни (всегда под охраной) - тем более. Ельцин замкнулся в себе, чему еще больше способствовало отчуждение, в котором он оказался в самом Политбюро.

Несмотря на свой высокий пост, Ельцин уже не был человеком номер один. Он даже не был человеком номер два или три. Ибо помимо генсека были еще второй секретарь ЦК, постоянные члены Политбюро, председатель Совета министров Рыжков (земляк, но с которым близких отношений тоже не сложилось) и целый ряд других.

От всех них Ельцин, будучи формально первым человеком в столице и членом высшего партийного органа, зависел и в своих решениях, и в своих действиях.

"Быть "первым" - наверное, это всегда было в моей натуре, только, может быть, в ранние годы, я не отдавал себе в этом отчета?" - так пишет Ельцин в "Записках президента".

В Москве же, неимоверно в сравнении со Свердловском вознесясь в должности, Ельцин оказался в давно забытой и непривычной ему роли подчиненного.

Наконец, он со всем энтузиазмом ударника бросился в борьбу за перестройку. Но не нашел ни благодарности, ни даже дружеского отклика у Горбачева, лидерство которого готов был признать. Более того, сама работа в Москве не ладилась - быстрого успеха, к чему привык Ельцин, что было свойственно ему по складу характера, не получалось. Дела в Москве шли ничуть не лучше, чем в других местах. Во всяком случае - не настолько лучше, чтобы можно было чувствовать свое первенство.

Выходы в народ, тешившие тщеславие Ельцина и создававшие иллюзию человеческого общения, не находили отклика у его коллег по Политбюро, а смелые высказывания перед широкой аудиторией даже вызывали их неодобрение.

Советы, даваемые Ельциным Горбачеву, генсеком игнорировались. Причем без особых объяснений.

Словом, не получалось буквально ничего. Ельцин стал еще более одинок, чем в первые месяцы в Москве на ненавистном посту заведующего отделом строительства ЦК.

Одинокий человек, не нашедший в Москве ни понимания, ни высокой оценки, ни удовлетворения в работе, ни новых друзей.

Ельцин никогда и ни в чем не привык винить самого себя. Он нашел главного виновника своих бед в Лигачеве, а затем и в Горбачеве, который сначала не защитил его от Лигачева, а затем и сам стал ставить его на место или просто не замечать.

Бунт Ельцина в конце лета и начале осени 1987 года был бунтом неудачника, растерявшегося, но оставшегося самолюбивым человека. Человека, который приготовился уйти с чужой дороги, но решившего, ибо не мог смириться с поражением, сначала бросить своим обидчикам в лицо кое-что из того, что он о них думает.

И если бы Горбачев сразу, одномоментно, уже на октябрьском Пленуме отправил его в отставку сразу со всех постов, Ельцин, скорее всего, просто бы исчез как политическая фигура.

Горбачев не сделал этого то ли по недомыслию, то ли из-за нежелания добивать неудачника, то ли из-за политического расчета, то ли желая соблюсти демократические формальности. И создал тем самым для Б. Н. тот временной зазор, который Ельцин потом, став президентом, любил создавать себе сам: дабы собраться с силами и мыслями и ответить ударом на удар.

От удара 21 октября (Пленум ЦК) и еще более сильного 11 ноября (Пленум МГК) Ельцин отходил очень долго - несколько месяцев. И отошел. Впрочем, ему помогли сама история, сам ход перестройки, сам Горбачев.

Это будет позже.

А пока Ельцин был фактически убит внутри самого себя. Убит почти физически. "Трудное время. Пережил я это тяжело. Несколько дней держался буквально на одной силе воли, не слег в больницу сразу" ("Исповедь").

Именно в это время, как рассказывают некоторые, он предпринял попытку перерезать себе вены ножницами прямо на рабочем месте - в кабинете первого секретаря МГК КПСС.

Одиночество в квадрате

Ельцин оказался в сложной психологической и даже житейской ситуации - если даже отбросить политический аспект проблемы.

Он вступил в конфликт с высшими органами партии, с рядом высших должностных лиц государства. Но на всех своих главных постах он остался - его не сняли с должности первого секретаря МГК, не вывели из Политбюро. Официально он оставался тем же, кем был, за ним сохранились все привилегии, он должен был продолжать работать - и участвовать в заседаниях Политбюро, и руководить партийной организацией Москвы. Естественно, в самом МГК знали об инциденте на Пленуме ЦК, понимали, что Ельцину недолго оставалось возглавлять горком. Фактически он был дискредитирован в глазах своих подчиненных, большинство из которых вряд ли ему сочувствовали.

Октябрьский Пленум состоялся 21 октября. А 7 ноября, когда праздновалось 70-летие Октябрьской революции и по традиции на Красной площади Москвы

стр. 101

проходила "демонстрация трудящихся", Ельцин как член высшего партийного руководства и официальный лидер коммунистов столицы должен был находиться рядом с Горбачевым, Лигачевым и другими своими антагонистами на трибуне Мавзолея, затем принимать участие в официальном приеме. Естественно, большинство даже равных ему по рангу людей, не говоря уже о тех, кто был ниже, сторонились Ельцина.

И так-то фактически не имеющий не то что друзей, но даже просто близких товарищей в Москве, Ельцин оказался в полной изоляции. Это не могло не подействовать на крайне эмоционально неуравновешенного Б. Н. Впрочем, и люди более хладнокровные вряд ли перенесли бы два таких стресса без последствий. Через сутки после 7 ноября Ельцин заболел. Вот как он сам это описывает:

"9 ноября с сильными приступами головной и сердечной боли меня увезут в больницу. <...> Меня сразу накачали лекарствами, в основном успокаивающими, расслабляющими нервную систему. Врачи запретили мне вставать с постели, постоянно делали капельницы, новые уколы. Особенно тяжело было ночью, в три - пять часов я еле выдерживал эти сумасшедшие головные боли. Ко мне хотела зайти проведать жена, ее не пустили, сказали, что беспокоить нельзя, слишком плохо я себя чувствовал" ("Исповедь").

Ельцин оказался, естественно, не в обычной больнице, а в так называемой Кремлевской - в стационаре специальной поликлиники, обслуживающей только высших, начиная с генсека, должностных лиц и членов их семей. Поликлиника находится на улице Грановского (ныне Романов переулок).

Врачи этой поликлиники - крайне ответственные люди. Кандидат в члены Политбюро, до тех пор пока он им оставался, был для них пациентом, за жизнь которого они отвечали если и не головой, то своей карьерой, положением сотрудника привилегированного правительственного медицинского учреждения. Действовать во вред пациенту они не могли. Опала Ельцина, пока она не была официально оформлена, для них ничего не значила.

Другое дело, что, находясь в непосредственном подчинении Кремля (через так называемое 4-е управление Министерства здравоохранения СССР), врачи с улицы Грановского не могли игнорировать и распоряжения высших руководителей страны или партии. И такое распоряжение относительно Ельцина поступило.

Опять же обратимся к тому, как это описывает сам Б. Н.:

"Вдруг утром 11 ноября раздался телефонный звонок. АТС-1. "Кремлевка", обслуживающая высших руководителей. Это был Горбачев. <...> Он спокойным голосом произнес: "Надо бы, Борис Николаевич, ко мне подъехать ненадолго. Ну а потом, может быть, заодно и московский Пленум горкома проведем". Говорю, я не могу подъехать, я в постели, мне врачи даже вставать не разрешают. "Ничего, - сказал он бодро, - врачи помогут".

Этого я никогда не смогу понять. Не помню в своей трудовой деятельности, чтобы кого бы то ни было - рабочего, руководителя - увезти больного из больницы, чтобы снять с работы. <...>

Я начал собираться. Послушные врачи, запрещавшие мне не то что ехать куда-то, просто вставать, двигаться, принялись закачивать в меня затормаживающие средства. Голова кружилась, ноги подкашивались. Я почти не мог говорить, язык не слушался, жена, увидев меня, стала умолять, чтобы я не ехал, просила, уговаривала, требовала. Я почти как робот, еле передвигая ногами, практически ничего не понимая, что происходит вокруг, сел в машину и поехал в ЦК КПСС. <...>

В таком виде я оказался на Политбюро, практически ничего не помня. Потом в таком же состоянии очутился на Пленуме Московского горкома..." ("Исповедь").

Прерву описание событий 1987 года для того, чтобы проиллюстрировать рассказ Ельцина о поведении врачей и тех, кто приказывал им из Кремля, другим эпизодом.

После добровольного ухода Ельцина со своего поста в российской прессе появилось много материалов, посвященных разным этапам жизни бывшего президента, особенно свердловскому.

Журналистка газеты "Московский комсомолец", побывав в Екатеринбурге, встретилась с врачами бывшей спецбольницы, в которой в советское время лечились руководители области и их семьи. Вот один из рассказов врачей этой больницы, который приводит журналистка как прямую речь:

"- А еще мы всегда тщательно готовились к пленумам обкома. В 14.00 обычно пленум начинался, так мы к этому времени 3 - 4 палаты освобождали. После таких мероприятий обязательно привозили несколько человек со стенокардией или инфарктом. Ельцин так отчитывал, что людям плохо становилось. А как он по столу стучал - пепельницы малахитовые подпрыгивали!.."^*

Видимо, стиль общения начальников с подчиненными во всех партийных структурах СССР был примерно одинаковым. Дело лишь в том, что ощущаешь ненормальность этого стиля только тогда, когда это касается тебя, а не других.^**

Но вернусь к Ельцину осени 1987 года. Есть много свидетельств того, что на Пленуме МГК КПСС 11 ноября он действительно был в каком-то заторможенном состоянии.

Решение об освобождении Ельцина от должности первого секретаря МГК было предрешено и теоретически, и практически. Тем более что в работе Пленума принял участие и сам Горбачев с рядом других членов Политбюро.

Естественно, были выступления и, естественно же, все критические. Сам Ельцин характеризует это так: "Стая, готовая растерзать на части" . Он замечает, что "если бы не был под таким наркозом, конечно, начал бы сражаться, опровергать ложь, доказывать подлость выступающих".

Все это примерно так и было, если даже Ельцин несколько преувеличивает. В одном с ним нельзя согласиться - в утверждении, что его бездоказательно и несправедливо обвиняли товарищи, работавшие с ним "бок о бок два года без всяких признаков каких-то шероховатостей во взаимоотношениях". "Шероховатостей", мягко говоря, во взаимоотношениях с Ельциным у его подчиненных не быть не могло по определению. Другое дело, что Ельцин либо не замечал этих "шероховатостей", либо считал их нормой. Но вряд ли так думали другие, что, конечно, лишь объясняет, но не оправдывает "подлость" критики и обличений.

После пленума Ельцин снова оказался в больнице. Все в той же и все в том же двусмысленном положении. Даже в еще более двусмысленном. Он перестал быть первым секретарем московского

^* Ирина Боброва. Ельцины тоже плачут. "Московский комсомолец", 18.02.2000.

^** Этот эпизод я вставил в рукопись уже после того, как фактически прервал работу над ней, но продолжал по инерции о ней думать. - В. Т.

стр. 102

горкома партии, но оставался при более высокой должности - кандидата в члены Политбюро со всеми вытекающими из этого последствиями и привилегиями, включая охрану, дачу, спецлечение и т.п.

Кстати, эпизод с кремлевскими врачами с улицы Грановского произвел на Ельцина такое сильное впечатление, что позже, когда он стал президентом России и вопросы его здоровья опять оказались, несмотря на "демократию", в руках врачей из специальной кремлевской медицинской системы, Ельцин отказался обслуживаться в поликлинике на улице Грановского, а стал пользоваться услугами врачей из Центральной клинической больницы (ЦКБ) на Рублевском шоссе. Фактически это одна и та же система медобслуживания - просто два территориально разных ее подразделения. Но на улице Грановского Ельцин больше не был ни разу, хотя в ЦКБ позже вынужден был проводить многие недели и месяцы.

Итак, после Пленума московского горкома партии Ельцин снова оказался в больнице. А в это время его судьба решалась наверху. И, видимо, лично Горбачевым, потому что сам генсек предложил ему выйти на пенсию. Если бы Ельцин согласился, то за ним сохранился бы определенный минимум привилегий (дача, квартира, спецобслуживание, включая медицинское), ведь он еще оставался кандидатом в члены Политбюро и членом ЦК КПСС. Ельцин не согласился: "Нет, решил, пенсия не для меня - это верная гибель <...> мне нужны люди, нужна работа, без нее я пропаду" .

Отлучение от политики

Вскоре между Ельциным и Горбачевым произошел короткий разговор, приведший, что, правда, выяснится позже, и к новому повороту в судьбе Ельцина и возбудивший в его душе новый импульс для сопротивления:

"Прошло немного времени, мне опять в больницу позвонил Горбачев и предложил работу первого заместителя председателя Госстроя, министра СССР. Мне в тот момент было абсолютно все равно. Я согласился, не раздумывая ни одной секунды" ("Исповедь").

Это было крайне щадящее решение Горбачева. Государственный комитет по строительству - суперминистерство, не случайно даже первый заместитель его председателя носил ранг министра, то есть входил в состав правительства. Кроме того, тогдашний председатель Госстроя Юрий Баталин был выходцем из Свердловска, земляком Ельцина - они были давно знакомы. Наконец, должность в Госстрое означала возвращение Ельцина к в общем-то привычному ему кругу вопросов строительства - другое дело, что эти вопросы Ельцина уже не интересовали. Он вкусил славы, власти и популярности, трех вещей, которых трудно достичь, но от которых еще трудней отказаться.

Это Горбачев знал. А потому, получив согласие Ельцина, закончил разговор фразой, которую лучше бы не произносил: "До политики я тебя больше не допущу".

Эта самоуверенность Горбачева сыграла с ним злую шутку. Практически ровно три года спустя Ельцин сверг Горбачева, вырвав из-под него кресло президента вместе со страной. И даже, что, может быть, еще обиднее, за три месяца до свержения вернув Горбачеву, отстраненному от власти ГКЧП, пост президента, чтобы потом уже собственноручно и окончательно отнять его.

Лучше бы Горбачев не говорил Ельцину те слова - одинокий, растерянный, поверженный, но самолюбивый "свердловский выскочка" запомнил их на всю жизнь. И не простил Горбачеву ни их самих, ни их смысла, ни места, времени и обстоятельств, при которых эти слова были произнесены.

Ельцину в его книгах очень хорошо удается передавать свои чувства и настроения, когда это касается тяжелых для него поворотов судьбы. Он гораздо менее конкретен и эмоционален, гораздо более поверхностен, когда пишет (точнее, наговаривает) пассажи, посвященные другим, а не себе. Это, конечно, с головой выдает эгоцентризм Ельцина, но поскольку эта книга о нем, а не о других, грех было бы не воспользоваться в очередной раз этой способностью Б. Н.:

"Мне нужно было выползать, выбираться из кризиса, в котором я очутился. Огляделся вокруг себя - никого нет. Образовалась какая-то пустота, вакуум. Человеческий вакуум, странная жизнь. Кажется, работал в контакте с людьми. Вообще люблю компанию. К людям всегда тянуло, а не к одиночеству. И когда предают один за другим, десяток, второй десяток людей, с которыми работал, которым верил, начинает проявляться страшное чувство обреченности. Может быть, это характерная черта сегодняшнего времени? Может быть, у нас общество настолько зачерствело в результате всех этих черных десятилетий, что люди перестали быть добрыми? Как будто вокруг тебя очертили круг и туда никто не заходит: боятся прикоснуться и заразиться. Как прокаженный. Прокаженный для тех, кто дрожит за свою судьбу, для тех, кто старается угодить, для конъюнктурщиков, но, как это ни грустно, и для нормальных, но всегда чего-то боящихся людей...

Да, отвернулись многие. Среди них большинство временщиков, которые выдавали себя за друзей и товарищей, но на самом деле были просто прилипалами. Которым я был нужен как начальник, как первый секретарь МГК, да и только.

На пленумах ЦК, других совещаниях, когда деваться было некуда, наши лидеры здоровались со мной с опаской какой-то, осторожностью, кивком головы, давая понять, что я, в общем-то, конечно, жив, но это так, номинально, политически меня не существует, политически я - труп. <...>

Трудно описать то состояние, которое у меня было. Трудно. Началась настоящая борьба с самим собой. Анализ каждого поступка, каждого слова, анализ моих отношений с людьми и даже в семье - постоянный анализ, днем и ночью, днем и ночью. Сон три-четыре часа, и опять лезут мысли.

В таких случаях люди часто ищут выход в Боге, некоторые запивают. У меня не случилось ни того, ни другого. Осталась вера в людей, но уже совсем другая - только в преданных друзей. Наивной веры уже не было.

Я пропустил через себя сотни людей, друзей, товарищей, соседей, сослуживцев. Пропустил через себя отношение к жене, к детям, внукам. Пропустил через себя свою веру. Что у меня осталось там, где сердце, - оно превратилось в угли, сожжено. Все сожжено вокруг, все сожжено внутри...

Да. Это было время самой тяжелой схватки - схватки с самим собой. Я знал, что если проиграю в этой борьбе, то, значит, проиграю всю жизнь. Поэтому и напряжение было такое, поэтому сил осталось так мало.

Меня все время мучили головные боли. Почти каждую ночь. Часто приезжала

стр. 103

"скорая помощь". Мне делали укол, на какой-то срок все успокаивалось, а потом опять. Конечно, семья поддерживала чем могла. Бессонные ночи напролет проводила у моей кровати Наина, дочери Лена и Таня - помогали как могли. Особенно когда начинались страшные приступы головной боли, готов был лезть на стенку, еле сдерживал себя, чтобы не закричать. Это были адские муки. Часто терпения просто не хватало, и думал, вот-вот сорвусь.

Верил некоторым врачам, <...> что все это пройдет, это перенапряжение, которое лечит только время. А голова не отключалась. Она была в рабочем режиме почти круглые сутки. И так изо дня в день. Сдавали нервы. Был невыдержан, иногда срывал это на семье. Когда успокаивался, становилось стыдно, неловко перед самыми близкими мне людьми. Семье многое пришлось выдержать в этот период - но она все прощала.

Жена, дети пытались как-то успокоить меня, отвлечь. А я чувствовал это и заводился... В общем, тяжко им тогда было со мной. И во многом благодарен им, что мне удалось - выдержать, вырваться из того удушья.

Потом, позже, я услышал какие-то разговоры о своих мыслях про самоубийство, не знаю, откуда такие слухи пошли. Хотя, конечно, то положение, в котором оказался, подталкивало к такому простому выходу. Но я другой, мой характер не позволяет мне сдаться. Нет, никогда я бы на это не пошел.

Да, жизнь изгнанника... И все-таки это была не жизнь на острове. Это был полуостров, и соединяла мой остров с материком небольшая дорожка. Это была людская дорожка, дорожка верных, преданных друзей, многих москвичей, свердловчан, да и людей со всей страны. И их не беспокоило, что их заподозрят в контактах со мной...

Я стал чаще гулять по улице. Когда работал, вообще забыл, что это такое - просто пройтись и погулять, без охранников, помощников, как обыкновенный москвич, такой же, как все. Это было замечательное состояние. Может быть, единственная радость за все то черное время. Незнакомые люди встречали меня на улице, в магазине, в кинотеатре, приветливо улыбались. Как-то смягчало это и одновременно думалось - вот, пожалуйста, просто прохожие, а у них благородства значительно больше, чем у тех, многие из которых называли себя друзьями или вершили судьбами.

Что я являюсь политическим изгнанником, мне давали знать везде, хотя я работал министром, первым зампредом Госстроя, тем не менее все время меня пытались представить человеком с ущербинкой. Конечно, решать вопросы в таком положении было тяжело, трудно, иногда невозможно.

Какие-то кошмарные полтора года... Да и работа, честно говоря, не по мне. Хотя я, как обычно, и окунулся в нее с головой, но все-таки слишком уже втянулся в партийную, политическую жизнь" ("Исповедь").

"Адские боли", "все сожжено вокруг, все сожжено внутри", "как прокаженный", "политически я - труп", "кошмарные полтора года" - сильные эпитеты и сравнения. Конечно, очень многое здесь преувеличено, Ельцин явно накручивает себя, вспоминая и фиксируя на бумаге свои ощущения и эмоции двухгодичной по отношению к написанию книги давности.

Но кроме эмоций, пусть и гиперболизированных, но все же не придуманных задним числом, Ельцин фиксирует и ряд объективных фактов, придающих новизну его положению.

Первый фактор - после снятия с двух главных партийных постов из состава кандидатов в члены Политбюро Ельцин был без лишнего шума и каких-либо неприятных для него обсуждений выведен в феврале 1988 года. Но членом ЦК он все равно оставался (видимо, Горбачев решил сохранить этот рычаг влияния на Б. Н.). Ельцин из "диссидента в Системе" (определение Евгения Примакова, но употребленное им по отношению к брежневской эпохе) превратился в оппозиционера, то есть в ту политическую фигуру, каких в России с 20-х годов уже не было. Диссидент реактивен, он действует в ответ на ошибки или неблаговидные шаги власти. Оппозиционер активен - он навязывает власти свои решения. Диссидент может лишь расшатать власть, но не способен взять ее. Оппозиционер нацелен на взятие власти, он опасен именно тем, что находится

стр. 104

внутри системы, знает ее слабости, ее восходящие к вершинам каналы. Он знает, как ее, власть, взять.

Конечно, Ельцин был еще очень неопытным оппозиционером. Да в 1988 году таковым себя, скорее всего, не считал и не называл. Реально тем не менее он им уже был.

Второй фактор - начавшая возникать социальная база будущего ельцинского политического взлета. К диссиденту тянутся только диссиденты, фрондирующим начальником в лучшем случае любуются и восхищаются. К оппозиционеру, то есть к человеку, потенциально готовому взять власть, тянутся другие люди. Их можно назвать избирателями, то есть теми, кто готов отдать свои голоса и свою активность просто так, за веру, не требуя ничего взамен.

Конечно, тут еще нужны выборы. Ельцин об этом пока не знает. Как и о том, что он оппозиционер. Как и то, что выборы будут в 1989 году. Правда, и Горбачев еще не понял, что Ельцин оппозиционер, что у него уже есть избиратели, что в случае выборов они соединятся со своим потенциальным лидером.

Впрочем, все это мы еще увидим. А пока - о третьем объективном факторе, способствовавшем реанимации Ельцина из состояния "политического трупа". Низвергнув Ельцина, спустив его ближе к земле, Горбачев облегчил Ельцину возможность войти в контакт с простыми людьми, с его потенциальными избирателями. Сам бы Ельцин никогда не снизошел до них. А Горбачев, на свою беду, помог Ельцину оказаться близким к народу.

В ЦК же, в Политбюро Ельцину нашли свое определение - "политический лимитчик". Правда, это определение не было пущено в ход официально, а распространялось для дискредитации Ельцина кулуарно.

Смысл в этих словах был простой - профессионально неподготовленный провинциал, возомнивший, что может делать политику в столице, даже на государственном уровне. И в общем-то определение было хоть и обидным, но справедливым, что доказали уже позже годы пребывания Ельцина на посту президента России. Но самое интересное не это, а то, что все руководители России XX века после Романовых - политические лимитчики: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев. Все они провинциалы, волею судеб и собственной целеустремленности оказавшиеся в столице, дабы утвердиться в ней, жить здесь и работать, а затем, когда открывалась такая перспектива, - властвовать.

Все - политические лимитчики, как и те рабочие, которые приезжали в Москву, чтобы через работу и временную прописку закрепиться в столице. Поэтому пик карьеры, верх процветания и удовлетворяющий тебя максимум профессионального успеха - только в занятии должности в столице, причем должности высшей, чем у самих коренных москвичей.

Если разложить все на сущностные составляющие, то ничего обидного во всем этом нет. Даже напротив, ибо целеустремленность и честолюбие - качества, без которых провинциалы никогда не приезжали бы в столицу, и жизнь страны в конечном итоге начала бы стремительно деградировать. Но если к этому прилеплен ярлык "лимитчик", это обижает. Ельцин обиделся, что тоже характерно для провинциалов, особенно если обидный ярлык приклеивают к тебе такие же, как ты, политические лимитчики, только с большим стажем жизни и работы в Москве. На коренных москвичей провинциалы чаще всего не обижаются, перед ними провинциалы робеют. А верхушка политической элиты СССР и ныне России почти на сто процентов всегда состояла и состоит из провинциалов. И им есть на кого обижаться.

Личная обида - колоссальный и до конца не осмысленный стимул в борьбе за власть. Ее невозможно просчитать арифметически. Но в случае Ельцина значительный удельный вес именно этого фактора в его борьбе с Горбачевым очевиден. Тому, кто считает, что я не прав, привожу слова самого Б. Н. из более поздних "Записок президента". Цитирую только текст, оставляя без пояснений политический контекст этих слов - до него мы дойдем позже. Сейчас важно иное:

"Бороться за всенародные выборы президента СССР. <...> склонить Горбачева к передаче мне полномочий для временного исполнения его обязанностей.

И так далее.

Но этот путь для меня был заказан. Я психологически не мог занять место Горбачева".

Фактически здесь Ельцин признался в том, что пожертвовал Союзом из-за того, что ему было бы неприятно занять должность (президент СССР), которую занимал Горбачев.

Вот что такое личная обида в политике. Или даже в геополитике.

И вот, кстати, каковой бывает часто цена вхождения в политику "политических лимитчиков".

И зачем только Горбачев сказал тогда Ельцину по телефону: "В политику я тебя больше не пущу"?

1998 - 1999 гг.

Продолжение в следующем номере.

Постоянный адрес данной публикации: