Автор: Виталий Третьяков

Политическая жизнь и смерть Бориса Ельцина (отрывки из неоконченной книги)

"В тот момент все мы работали на необычайном подъеме. 
Руководство страны мне не только доверяло, но и помогало, 
зная, что такое Москва, и понимая, что в столице надо 
наводить порядок". Борис Ельцин. "Исповедь на заданную тему"

Глава четвертая

Ударник перестройки

Второе после вызова в Москву поворотное событие в жизни Ельцина и, как оказалось позже, всей страны произошло 22 декабря 1985 года. Точнее, 22 декабря оно началось, а завершилось два месяца спустя - 25 февраля 1986 года.

Вот как описывает в "Исповеди" начало этого события сам Б. Н.:

"Проработал я секретарем ЦК несколько месяцев, и вдруг 22 декабря 1985 года меня вызывают в Политбюро. О чем пойдет разговор, я не знал, но когда увидел, что в кабинете нет секретарей ЦК, а присутствуют только члены Политбюро, понял, что речь будет идти, видимо, обо мне. Горбачев начал примерно так: Политбюро посоветовалось и решило, чтобы я возглавил московскую городскую партийную организацию - почти миллион двести тысяч коммунистов, с населением города - девять миллионов человек. Для меня это было абсолютно неожиданно. Я встал и начал говорить о нецелесообразности такого решения. <...>

Разговор на Политбюро получился непростой, я бы сказал, тяжелый. Опять мне сказали, что есть партийная дисциплина, что мы знаем, что вы там будете полезнее для партии... В общем, опять ломая себя, понимая, что московскую партийную организацию в таком состоянии оставлять нельзя, на ходу прикидывая, кого бы можно было туда направить, я согласился".

Конечно, не могу утверждать наверняка, но мне почему-то кажется, что на сей раз Ельцин не лукавит - он действительно отказался. А вот искренне или нет, трудно сказать. С одной стороны, Ельцин явно еще не успел выйти из шока, связанного со своим новым положением и вообще с пребыванием в Москве. С другой стороны, он, видимо, просто не верил тому, что ему это предложили всерьез, реально страшился нового поста и связанной с ним ответственности. Наконец, четко ориентируясь в партийной иерархии (сразу заметил, что в кабинете только члены Политбюро), зная, что первый секретарь Московского горкома - это обязательное, через некоторое время, членство в Политбюро, то есть принадлежность к высшей касте руководства страны, счел тактически правильным проявить скромность. А может быть, Ельцину не понравилось, что его, даже не спросив, не посоветовавшись с ним, бросили против оплота одного из главных аппаратных соперников Горбачева - московской городской парторганизации, которую возглавлял Виктор Гришин. Ельцин, собственно, сам пишет об этом: "Я отлично понимал, что меня используют, чтобы свалить команду Гришина".

И Ельцин, судя по всему, не без удовольствия и уж точно не без рвения принялся за дело. Никогда еще в его руках не было столько власти над людьми, причем не над чиновниками какой-нибудь стройки или провинциального города, а над номенклатурой (правда, пока еще городского уровня) самой столицы. Ельцин пишет: "Помощников заменил сразу, членов бюро, аппарат партийного горкома - постепенно, но твердо и уверенно".

"Твердо и уверенно" - это так. Когда на следующий день после избрания Ельцина первым секретарем горкома к нему пришел Промыслов, председатель Московского совета, формальный глава столицы, Ельцин без обиняков предложил ему написать заявление о выходе на пенсию и прийти с ним. Когда же в назначенное время Промыслов не появился, Ельцин, как сам пишет, "позвонил ему и сказал, что он, видимо, не обратил внимания на мою фразу, я предлагаю ему уйти по-хорошему, а можно ведь и по-другому...".

Проблема была решена.

Позже, когда Ельцин уже был полновластным хозяином в Кремле, сложился апокриф, что он очень тяжело расстается с людьми, которые с ним работают. Относительно некоторых фигур, тех, кого он различал в толпе окружающих его лиц и кто пользовался его доверием, это, возможно, и так. Барину всегда тяжела перемена слуг, знающих его нравы и слабости. Но ко всем остальным Ельцин никаких сентиментальных чувств не испытывал, особенно если цель поставлена. Словом, чистка московского начальства была проведена с размахом и стремительно. На своем уровне, в Москве, Ельцин делал то, что Горбачев - на уровне всесоюзном. Это был первый этап перестройки, продуктом которого, кстати, стал и сам Ельцин, - этап замены и обновления кадров.

Этап для всех реформ, в общем-то, закономерный и неизбежный. Проблема в том, кто приходит на место отправленных в отставку. Очень часто - люди случайные, непрофессионалы, а то и просто циники, авантюристы, выскочки. Именно они потом часто хоронят и сами реформы, и особенно тех, кто их начал.

Например, сам Ельцин так поступил с Горбачевым. Кстати, когда вторая глава этой книги была мною, после добровольной отставки Ельцина, опубликована в "Независимой газете", Михаил Горбачев, в целом ее одобривший, сказал мне, что особенно ему понравилось

Продолжение. Начало см. "Политический класс" N 2,3,4/06.

стр. 98

название книги "Свердловский выскочка". Тогда это название было еще рабочим, но после такого отзыва я менять его уже не стал.

Вживаясь в свои новые властные полномочия и имея в тот момент от генсека КПСС карт-бланш на любые действия, Ельцин действовал грамотно и расчетливо. Например, он не забыл поменять и главного редактора основной городской газеты, полностью подконтрольной горкому партии, - "Московской правды". Новым главным редактором стал Михаил Полторанин, до того мало кому известный журналист, сыгравший затем заметную роль в дальнейшей политической судьбе Ельцина.

Несмотря на то что реальное назначение Ельцина на высший пост в Москве состоялось еще в декабре 1985 года, все формальности были соблюдены только в феврале 1986 года, на ежегодной отчетно-выборной городской партийной конференции, где полномочия Ельцина были подтверждены, а затем и закреплены на пленуме ЦК КПСС, на котором Б. Н. был избран кандидатом в члены Политбюро.

Я, как и все столичные жители и как большинство более чем миллионного отряда московских членов КПСС, воспринял отставку Гришина как новость хорошую, но отнюдь не сенсационную. К этому все были готовы в свете практики первых месяцев правления Горбачева. Разумеется, не было никакого сожаления: высшие кадры брежневской закваски уходили - всех это только радовало. Но и первые назначения, сделанные Горбачевым, за исключением, может быть, перевода в Москву Шеварднадзе (как и в свое время Алиева при Андропове), не производили никакой сенсации. Этих новых людей мы просто не знали. С уверенностью утверждаю, что первые два месяца пребывания Ельцина в должности первого секретаря Московского горкома КПСС никаких перемен в нашу жизнь не внесли. Мало кто вообще заметил нового начальника. Назначили и назначили.

И лишь на XXVII съезде КПСС, состоявшемся в конце февраля 1986 года, Ельцин привлек к себе внимание не только всех, кто интересовался политикой, но и собственно москвичей. Дело в том, что это был первый съезд КПСС в период перестройки и уже наступившей гласности (и как потом оказалось, предпоследний в истории этой партии). Предыдущий состоялся еще при Брежневе, а потому контраст между ними был очевиден и всем бросался в глаза. В первую очередь - в невиданных до тех пор по содержанию и даже по форме выступлениях некоторых участников съезда. Среди самых запоминающихся выступлений было и ельцинское. Он сказал несколько слов, которые сделали его одним из если и не героев этого съезда (не станем забывать, что гласность только-только была разрешена и далеко не у всех вошла в привычку, а большинство просто не решалось ею воспользоваться), то фигурой заметной, политической, передовой. Словом - ударником перестройки.

Вот эта небольшая речь, по всем параметрам достойная того, чтобы быть приведенной практически полностью. Ибо именно с нее, на мой взгляд, Ельцин начал свою сознательную, а не стихийно складывающуюся, лишь подчиненную ходу событий и воле начальника, политическую карьеру на всесоюзном, то есть общенациональном, уровне.

(Привожу речь в том виде, в каком она напечатана 27 февраля, на третий день после выступления Ельцина на съезде, в газете "Правда", - с указанием мест, прерываемых аплодисментами. Я опустил лишь одно место, содержавшее цифровые показатели, на которые планировалось вывести промышленность Москвы.)

Речь товарища ЕЛЬЦИНА Б. Н.

(Первый секретарь Московского городского комитета КПСС)

Товарищи! На одном из съездов партии, где были откровенные доклады и острые обсуждения, а затем делегаты выразили поддержку единства, Владимир Ильич Ленин наперекор скептикам с воодушевлением воскликнул: "Вот это я понимаю! Это - жизнь". Много лет минуло с тех пор. И с удовлетворением можно отметить: на нашем съезде снова атмосфера того большевистского духа, ленинского оптимизма, призыва к борьбе со старым, отжившим во имя нового. (Аплодисменты.)

Апрельский (1985 г.) Пленум ЦК КПСС, подготовка к XXVII съезду, его работа идут как бы по ленинским конспектам, с опорой на лучшие традиции партии. Съезд очень взыскательно анализирует прошлое, четко намечает задачи на 15 лет и дает далекий, но ясный взгляд в будущее.

Проекты новой редакции Программы и изменений в Уставе партии активно обсуждались, и москвичи полностью одобряют их. (Аплодисменты.)

XXVI городская отчетно-выборная партийная конференция показала, что коммунисты Москвы поверили в реальность поставленных задач, в правомерность происходящих в партии и стране перемен и полностью поддерживают эту линию. (Аплодисменты.)

Именно исходя из новых требований делегаты конференции, отметив положительное в итогах работы, в первую очередь выразили особое беспокойство тем, что слишком долго откладывался этот взыскательный разговор, что в городе существуют застойные явления в экономике, что наслоились проблемы в развитии городского хозяйства, в отставании социальной инфраструктуры (общественного транспорта, торговли, здравоохранения и т.д.), в капитальном строительстве, в идеологической сфере, что уже в разряд политических перешел вопрос о потере своеобразия архитектуры Москвы, особенно ее центра.

Причин этому, как отмечено и в докладе, немало. Но главное, все это явилось следствием порочных методов руководства, прежде всего проявления благодушия, парадности, празднословия, стремления ряда руководителей к спокойной жизни.

Такой стиль работы делегатами был отвергнут. Об этом сказано честно и откровенно. На конференции был одобрен поворот к активной, творческой, конкретной деятельности, к постоянной рабочей связи с трудовыми коллективами, рабочим классом, со всеми людьми.

Политбюро ЦК КПСС, рассмотрев на своем заседании итоги конференции, поддержало настрой делегатов. Потребовало от городского комитета партии осуществить решительное и коренное улучшение уровня партийного руководства.

Мы не собираемся окунуться в трясину потребительства. И считаем - правильно отметили члены Политбюро: ЦК КПСС и Совет Министров СССР будут помогать, но главное москвичи должны решать сами. Сейчас нам надо решительно действовать. (Аплодисменты.)

Авторитет Москвы, ее партийной организации, возможности мощного экономического, научного, трудового, идеологического потенциала столицы обязывают горком партии оправдать надежды, доверие, моральный кредит и Политбюро ЦК, и москвичей. И мы, делегаты съезда от 1120 тысяч коммунистов города (мне поручили это сказать),

стр. 99

заверяем Центральный Комитет, что за словом последует дело. Таков наш долг, так требует время, так требует наша партийная совесть. (Аплодисменты.)

Товарищи, каждый съезд партии должен иметь практическое значение для сообщения нашему движению сильного толчка вперед. Так считал Владимир Ильич Ленин. "Уроки правды", призыв в докладе быть всегда до конца откровенными и называть вещи по существу вызвали большие размышления. Они возникли также и после изучения материалов ряда съездов партии, и из общения, встреч в коллективах с людьми.

Хочу откровенно высказать беспокойство по ряду вопросов. Много возникает "почему". Почему из съезда в съезд мы поднимаем ряд одних и тех же проблем? Почему в нашем партийном лексиконе появилось явно чуждое слово "застой"? Почему за столько лет нам не удается вырвать из нашей жизни корни бюрократизма, социальной несправедливости, злоупотреблений? Почему даже сейчас требование радикальных перемен вязнет в инертном слое приспособленцев с партийным билетом? Мое мнение: одна из главных причин - нет у ряда партийных руководителей мужества своевременно объективно оценить обстановку, свою личную роль, сказать пусть горькую, но правду, оценивать каждый вопрос или поступок - и свой, и товарищей по работе, и вышестоящих руководителей - не конъюнктурно, а политически.

Темпы роста общественного производства в последние годы замедлились, что является результатом плохо скоординированной работы отраслей народного хозяйства, отсутствия эффективного механизма влияния. Надо бы своевременно спросить с Совмина. Но нет. Постановления же совместные. И опять единственная сила, которая не дает "растащить" общее дело по своим ведомственным квартирам, - это партийные органы. Но и они уже настолько глубоко "влезли" в хозяйственные дела, что стали порой утрачивать свои позиции как органы политического руководства.

Не случайно постепенно структура отделов ЦК стала чуть ли не копией министерств. Многие в отделах просто забыли, что такое истинно партийная работа. Идет сплошное дублирование Госплана, Совета Министров. В согласованиях, которые по простым вопросам длятся годами, захлебываемся.

Остро необходимы укрепление и повышение роли отдела организационно-партийной работы. Да, видимо, в новых условиях назрела необходимость и изменения структуры аппарата Центрального Комитета партии в целом. (Продолжительные аплодисменты.) Убедился - с разной нагрузкой работают отделы ЦК. Например, ослабление партийного влияния на развитие литературы и искусства - во многом результат, так сказать, "невмешательства" отдела культуры. Его руководителей не видят годами на партийных собраниях.

А вот отдел организационно-партийной работы явно перегружен. Чем он только не занимается - и вагоны, и корма, и топливо. Все, конечно, важно. И все же важнее всего кадры. А как раз эта работа и была упущена. Партийные кадры в отделе знали плохо. Контроль за их работой осуществлялся слабо. Вовремя принципиальной оценки многим не давалось. А иначе чем объяснить те провалы, которые допущены в ряде партийных организаций областей, краев и республик страны? Неужели в ЦК КПСС никто не видел, к чему идут дела в Узбекистане, Киргизии, ряде областей и городов, где шло, прямо скажем, перерождение кадров?

Слабый контроль за работой кадров, почивание на лаврах годами и безынициативность ряда первых секретарей партийных комитетов, участившиеся отступления и злоупотребления, отсутствие самокритики и подлинной коллегиальности - здесь скрыты причины спадов и провалов в работе целых регионов. И получается у нас: на каждом этапе много мы приобретаем и обязательно что-то теряем.

И вполне правомерно связать спады в темпах экономического развития страны в течение последних пятилеток с руководством партии и государства. Ошибки отдельных лиц слишком дорого обходятся стране, авторитету партии и социализму в мире. Когда мы вынуждены признать, что появились, как сказано в докладе, "зоны вне критики", это ведь значит - появились должности, люди вне критики. Но напрашивается вопрос: каковы причины, кто же виноват? А кто как не мы, члены Центрального Комитета партии? Видимо, временами просто теряем партийную бдительность. А нас не должна размагничивать постоянная политическая стабильность в стране. Сколько раз можно допускать одни и те же ошибки, не учитывая уроки истории? Сколько раз можно некоторых руководителей партийных комитетов выставлять в роли чудотворцев, принижая при этом коллективный разум - самое главное оружие нашей партии? (Аплодисменты.)

стр. 100

Как этого избежать? Лекарство есть - контроль каждого постоянно сверху и снизу, причем неформальный. Сделать скромность культом в работе и поведении, замечать, не допускать даже начинающийся начальственный синдром в отношениях с людьми. Резко повысить требовательность, спрос, дисциплину. Давать принципиальные, пусть иногда жесткие, оценки положению дел и работе лично каждого руководителя, этим помогая им оставаться настоящими партийцами и на работе, и наедине со своей совестью. (Аплодисменты.)

Непререкаемость авторитетов, непогрешимость руководителя, "двойная мораль" в сегодняшних условиях - нетерпимы и недопустимы. Должна быть наконец в ЦК КПСС выработана система периодической отчетности всех руководителей и на всех уровнях. Считаю, что это должно касаться и отчетов секретарей ЦК КПСС на Политбюро или Пленумах Центрального Комитета партии.

Делегаты могут меня спросить: почему же об этом не сказал, выступая на XXVI съезде партии? Ну что ж. Могу ответить, и откровенно ответить: видимо, тогда не хватило смелости и политического опыта (выделено мной. - В. Т.). (Аплодисменты.)

Товарищи! В докладе убедительно прозвучал раздел о значении социальных факторов. Продолжая тему, хотел бы добавить один момент. Наверняка делегатам приходилось сталкиваться в трудовых коллективах с вопросами социальной справедливости. Обсуждаются они всегда остро, так как затрагивают большой круг самых жизненных интересов человека. Неуютно чувствуешь, слушая возмущение любыми проявлениями несправедливости - сегодняшней или уже застарелой. Но особенно становится больно, когда напрямую говорят об особых благах для руководителей. Если коммунист-руководитель теряет свои необходимые качества: справедливость, партийную скромность, полную самоотдачу, использует блага не по труду, то, выражаясь словами Ленина, это "нарушает демократизм и является источником разложения партии и понижения авторитета коммунистов", чего допустить мы не можем. Поэтому мое мнение - там, где блага руководителей всех уровней неоправданны, их надо отменить. Это обязательно приведет к росту трудовой и общественной активности людей, не будет давать повода для различных спекуляций нашим идеологическим противникам. (Аплодисменты.) Для нас критерием социальной справедливости должны быть всегда интересы прежде всего рабочего класса. (Аплодисменты.) <...>

Делегация коммунистов столицы всецело поддерживает выводы Политического доклада ЦК КПСС, с которым выступил Генеральный секретарь Центрального Комитета партии Михаил Сергеевич Горбачев, практическую линию глубоких преобразований, проникнутую верой в партию, в творческие силы народа, его разум, талант и труд. И мы будем твердо и страстно убеждать, передавать идеи и дух съезда миллионам москвичей во имя успехов в этом необычайно трудном деле, во имя правды социализма в мире, во имя человека. (Продолжительные аплодисменты.)

Уровень остроты, равно как и стандартной, но уже в духе перестройки, партийной риторики, содержащихся в этом выступлении Ельцина, в полной мере могут оценить лишь те, кто жил в то время. Я хотел бы отметить три момента.

Во-первых, многочисленные, но строго дозированные (например, не названо ни одной фамилии) критические замечания, в том числе - и в адрес партийных органов вплоть до ЦК КПСС. Обычно в самом же ЦК КПСС готовились, а затем раздавались доверенным участникам съезда "критические абзацы", которые затем каждый инкорпорировал в свое выступление. Так что здесь никакой доблести лично Ельцина нет - такие же, хоть и на иные темы, "островки критики" содержались в выступлениях и всех других делегатов.

Но, и это во-вторых, здесь можно отметить, что случайно или по желанию Ельцина в списке этих критических акцентов из его речи оказалось и пока еще очень легкое упоминание о привилегиях партийных руководителей. В скором будущем в откровенной форме эта тема станет главным пропагандистским коньком Ельцина. Но тогда, в начале 86-го, тема привилегий была почти полностью табуирована. Не случайно Ельцин даже не употребляет само слово "привилегии", а заменяет его эвфемизмом "блага", выражая мнение, что нужно отменить не все "блага" для руководителей, а лишь те, что "неоправданны".

На этот пассаж из речи Ельцина все обратили внимание, но все-таки не он стал ключевым, тем, что привлек общественный интерес к фигуре нового партийного руководителя Москвы.

Третьим и самым существенным откровением Ельцина на XXVII съезде КПСС стали выделенные мною его слова, последовавшие за рядом критических замечаний, адресованных многим инстанциям.

Процитирую эти слова еще раз: "Делегаты могут меня спросить: почему же об этом не сказал, выступая на XXVI съезде партии? Ну что ж, могу ответить, и откровенно ответить: видимо, тогда не хватило смелости и политического опыта".

Что касается "политического опыта", то это уж явно и преднамеренно

стр. 101

работало на определенное понижение замечательно и впервые прозвучавшей из уст партийного руководителя такого ранга мысли: и я виноват, и на мне лежит ответственность - причем не только за ошибки, но и за отсутствие смелости о них публично сказать.

Система коллективного руководства и коллективной политической ответственности (точнее, очень часто - безответственности), сложившаяся в КПСС и СССР в брежневский период, совершенно исключала публичное признание чьей-либо, если речь шла о руководителях, персональной вины за ошибки, промахи, неудачи. Ельцин здесь одним махом преодолел то табу, которое он же не осмелился преодолеть, не назвав "блага" "привилегиями".

Я уверен, что этот пассаж в своем выступлении Ельцин сочинил сам, без подсказки идеологического отдела ЦК КПСС. Ибо у него, безусловно, в тот период было то чувство границы дозволенного, которую сегодня еще нельзя переходить, но завтра уже будет можно. И был инстинкт передовика, радикал-конформиста, ударника, инстинкт, который на день раньше позволял ему сделать (а чаще - сказать) то, что всем можно будет завтра.

Это было новаторство, вдохновленное гордостью за ответственное задание - возглавить Москву - и благодарностью за высокое назначение (ведь еще год назад он сидел в Свердловске).

Тема привилегий будет официально растабуирована (кстати, по воле случая не без моего участия) лишь два с половиной года спустя. Ельцин не был революционером или диссидентом, поэтому он не сказал слишком много (не назвал привилегии "привилегиями", хотя самой темы коснулся), но он был модернизатором, ударником, лучшим из лучших в системе - поэтому он признал свою вину.

Эффект от слов Ельцина был тем не менее очень велик - и велик еще и потому, что в зале и в президиуме съезда сидели партийные руководители всесоюзного уровня, ставшие ими не два месяца назад, как Ельцин, а годы и десятилетия назад. И они - молчали. И о своей ответственности, и о своей несмелости, и о своей неопытности.

Получалось, что относительно молодой и только что вошедший в руководство страны Ельцин уже и смел, и достаточно опытен, и не боится ответить за общие ошибки, а они, куда более опытные и просто старше его по возрасту, - нет.

Став по выбору Горбачева первым секретарем Московского горкома КПСС и кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, Ельцин получил шанс. И он им воспользовался. Несколько слов, произнесенных им 25 февраля 1986 года, сделали его известным всем или почти всем в стране, которая тогда еще называлась Советский Союз.

Как поссорились Борис Николаевич и Михаил Сергеевич

Полтора года, пролетевшие с выступления Ельцина на XXVII съезде КПСС, были, возможно, самыми романтическими годами того, что сначала в Советском Союзе, а потом и во всем мире стали называть перестройкой и сестрой ее гласностью. Кстати, именно между этими двумя понятиями, между "перестройкой" и "гласностью", было не только кровное родство, но и, как со временем оказалось, развернулась не менее кровавая вражда. Жертвой этой вражды, по моему глубокому убеждению, пали первоначально добрые, хотя и неравноправные отношения Ельцина и Горбачева.

Оба понятия ввел в оборот лидер партии и главный двигатель реформ генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев. Он же, естественно, претендовал на то, чтобы самому определять границы того и другого, а главное - следить, чтобы зазор между обоими понятиями не был слишком велик.

Но так получилось, что перестройкой пришлось заниматься Горбачеву, а гласность очень стремительно монополизировал Ельцин. То есть самое трудное, черновое досталось отцу перестройки-гласности, а самое сладкое и популярное - Ельцину, вырванному Горбачевым из уральской "глуши".

Все противоречия, которые только могут возникнуть между лидерами и политиками, не только родились, но и бурно расцвели в паре Горбачев-Ельцин в 1986 - 1987 годах. Все, вплоть до личной неприязни.

А разгоралось это так.

В течение 1985 года Горбачеву удалось, используя власть и авторитет генсека ЦК КПСС, обновить большинство высших партийных кадров. Во всяком случае, те, которые, как оказалось, было легче всего поменять. В основном это были русские партийные лидеры старой школы в центре и на местах. Труднее оказалось с руководителями союзных республик в составе СССР.

Это была особая когорта, одновременно и зависимая, и независимая от Москвы. В своих национальных вотчинах, опираясь на местные этнические кланы, они были более свободны от власти генсека. И прежде всего потому, что каждый из них мог спровоцировать весьма неприятные события на окраинах многонационального государства. Очень скоро Горбачев убедился в этом, причем на примере, казалось бы, самой благополучной в этом отношении и дисциплинированной, к тому же наполовину русской по населению республики - Казахстана. Именно здесь осенью 1986 года начались сопровождавшиеся насилием выступления националистически настроенной молодежи - из-за смещения с поста первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Динмухаммеда Кунаева.

В этих условиях Горбачеву нужна была в Москве, в руководстве ЦК КПСС, этом политическом штабе перестройки, единая, сплоченная, исключительно четко и синхронно работающая команда.

Ельцин очень скоро выпал из этого ряда. И потому, что это был Ельцин. И потому, что полем его деятельности была Москва, город, который был готов пойти по стезе гласности гораздо дальше, чем остальные регионы страны.

В чем же заключалась деятельность Ельцина в Москве в 1986 году? В собственно деловом плане - в очень немногом.

Можно на пальцах одной руки перечислить те дела, которыми первый секретарь МГК КПСС Ельцин стал известен москвичам.

Первое - продовольственные ярмарки осени 1986 года, когда помимо обычных рынков, которых особенно не хватало на окраинах Москвы, практически на всех крупных площадях города у станций метро были развернуты временные. Их-то и назвал Ельцин ярмарками. Прежде всего потому, что помимо собственно торговли овощами и фруктами (по-прежнему, кстати, отсутствовавшими в приспособленных для торговли ими магазинах) на этих рынках устраивались и некоторые увеселительные мероприятия. В основном, впрочем, это сводилось к трансляции музыки.

Такие ярмарки Ельцин устраивал еще в Свердловске, где они, видимо, были оправданны, ибо магазинов не хватало ни в одном советском городе, а в Москве их было если и не в переизбытке, то, во всяком случае, на порядок больше, чем в других местах страны. Столичные же скептики сразу отметили,

стр. 102

что ярмарочное изобилие, устроенное Ельциным, гораздо логичнее и удобнее было бы видеть в плодоовощных магазинах, а не на площадях.

Второе дело Ельцина в Москве - превращение Арбата - старинной улицы в центре города - в пешеходную зону. Правда, многие отмечали, что опять же товаров от этого в арбатских магазинах не прибавлялось, а установленные здесь новые фонари слишком безвкусны, но все-таки эта акция, особенно в ее начале, не только наделала много шуму и вызвала симпатии горожан, но и стала предметом подражания во многих других городах.

Еще одна инициатива Ельцина пользовалась безусловной симпатией москвичей: он отменил печально знаменитые - хотя и всегда весело, с выпивкой, проходившие - традиционные осенние работы городской интеллигенции (инженеров, научных работников, журналистов и т.п.) на плодоовощных базах столицы. Эти работы были связаны с осенним массовым завозом овощей и фруктов, которые плохо оборудованные и нерационально устроенные системы хранения просто не успевали "переваривать" в короткие сроки.

Вот, кажется, и все.

Гораздо значимей были политические дела Ельцина.

Во-первых, что уже отмечалось, он сделал то, ради чего был поставлен на свой пост, - провел радикальную смену партийных и хозяйственных кадров в Москве.

Во-вторых, Ельцин, поставив во главе главной городской газеты "Московская правда" Михаила Полторанина, человека радикально-демократических (по тем меркам) взглядов, ввел в повседневную практику прессы публикацию резко разоблачительных статей на некоторые (далеко не все) актуальные для общества темы. Что, кстати, стимулировало Горбачева на то, чтобы перехватить инициативу в этой сфере: в два до того довольно посредственных медийных органа - журнал "Огонек" и газету "Московские новости" - были назначены новые главные редакторы, соответственно Виталий Коротич и Егор Яковлев. Скоро оба эти издания оставили "Московскую правду" далеко позади, получив неофициальные титулы "трибуны гласности". Справедливости ради надо сказать, что Михаил Полторанин после отставки Ельцина был снят со своего поста и не смог продолжать соревнование на журналистском поприще.

Но главное, что принесло Борису Ельцину безусловную известность на всесоюзном уровне и за рубежом, - это его знаменитые выступления перед широкими аудиториями с откровенными (в смысле критики существующих недостатков) ответами на сотни записок из зала. Гораздо позже, уже на излете президентской власти Ельцина, изгнанные из круга его ближайших друзей и соратников люди, тот же Михаил Полторанин, признали, что самые острые из этих вопросов были составлены самими организаторами таких встреч, то есть политическими друзьями Ельцина. Ответы на них Б. Н. готовил заранее, то есть он был полностью посвящен в эту не слишком честную, но, впрочем, вполне допустимую в политике игру по собственной раскрутке. В тот период, видимо, всего лишь как политического лидера Москвы.

Дело в том, что работа Ельцина в Москве все-таки не очень ладилась. Столица была агломерацией с двумя мощными бюрократиями - всесоюзной и собственно московской, городской. В брежневские времена обе эти бюрократии жили на основе негласного "договора о разделении ответственности". Власти Москвы должны были демонстрировать столицу стране и всему миру как "город коммунистического будущего", что с большим или меньшим успехом им удавалось (Москва, безусловно, жила лучше других городов страны). За это они получали невмешательство центральных властей в дела столицы. Более того, при всем консерватизме московских властей столица была островком свободолюбия в СССР. Даже в интеллигентном Ленинграде запрещалось, в частности - в искусстве, то, что разрешалось в Москве. Но все равно лидерство Москвы было лидерством консервативным или даже ретроградским. Оно демонстрировало всей остальной стране то, что никому, кроме Москвы, нельзя .

С началом же перестройки эта система, оставаясь формально той же, по сути резко изменилась. Москва стихийно стала образцом того, что теперь можно всем, но на что не решаются власти иных городов и регионов страны.

Поскольку Горбачев постоянно, пусть и хаотично, инициировал все новые и новые идеи, которые не очень-то охотно подхватывались партийными руководителями на местах, радикал (ударник перестройки) Ельцин со своей откровенностью казался наиболее верным сторонником Горбачева. Более того, по слухам того времени, человеком, специально выпущенным генсеком на московскую сцену, чтобы давать зримое воплощение той границы новаторства, к которой должны стремиться все. Даже более того, Горбачев якобы специально уравновесил радикалом-демократом Ельциным консерватора Лигачева.

Как стало известно потом, во-первых, именно Лигачев инициировал приглашение Ельцина в Москву, а во-вторых, Горбачев совсем не рассчитывал на то, что Ельцин будет забегать вперед, во всяком случае - столь стремительно, отрываясь не только от массы партийных бюрократов, но и от самого лидера перестройки.

На этой почве у них и начались первые столкновения.

Как кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Ельцин, выполняя свои общепартийные функции, приехал на пленум ЦК Компартии Узбекистана в Ташкент. Далее привожу описание этой поездки и того, что случилось после возвращения Ельцина в Москву, из его "Исповеди".

"В городе многим стало известно о моем прибытии, и потому очень скоро вокруг гостиницы собрались люди, требовавшие, чтобы их пустили ко мне для разговора. Их, конечно же, стали прогонять, но я сказал, что в течение двух дней буду принимать всех.

Первым ко мне пришел сотрудник КГБ, рассказал о страшном взяточничестве, которое здесь процветает. <...>

А потом был второй посетитель, третий, четвертый, и так два дня подряд я слушал, казалось бы, неправдоподобные, но на самом деле более чем реальные истории о взятках в высшем партийном эшелоне республики. <...>

Прилетев в Москву, я внимательно изучил все документы, которые мне передали, и пошел к Горбачеву. Я достаточно подробно рассказал ему обо всем, что удалось узнать, в заключение сказал, что необходимо немедленно принять решительные меры. И главное, надо решать вопрос с Усманходжаевым. Вдруг Горбачев рассердился, сказал, что я совершенно ни в чем не разобрался, Усманходжаев - честный коммунист, просто он вынужден бороться с рашидовщиной и старая мафия компрометирует его ложными доносами и оговорами".

А вот второй эпизод, описанный Ельциным в "Исповеди", эпизод, посвященный лидеру другой южной

стр. 103

советской республики - Гейдару Алиеву из Азербайджана: "Он (Горбачев. - В. Т.) не хотел решать вопрос с Алиевым, когда всем уже было ясно, что держать этого погрязшего в своих мелких и крупных корыстных делах человека в составе Политбюро просто невозможно. Я специально пришел к Горбачеву с папкой документов и почти час уговаривал: Михаил Сергеевич, стыдно сидеть вместе с ним, мы не можем так позорить Политбюро. Так он меня тогда и не послушал".

Правда, ирония судьбы состоит в том, что, уже свергнув Горбачева, Ельцин вскоре вновь (и не раз) оказывался за одним столом с Гейдаром Алиевым, ставшим президентом независимого Азербайджана. Но к этому и другим подобным парадоксам мы еще подойдем в свое время.

Почему сердился и даже кричал Горбачев, когда Ельцин, совсем недавно приехавший из провинции и только что ставший первым секретарем Московского горкома партии и кандидатом в члены Политбюро, говорил ему о таких вещах? Конечно, не потому, что он лучше, чем Ельцин, думал об Усманходжаеве или Алиеве (позже их обоих Горбачев снял с постов) или чего-то не знал.

Горбачев, работавший в Москве с 1978 года, конечно же, знал все, включая и еще то многое, что не было известно Ельцину. Но плюс к этому Горбачев знал, как сложно лишить лидеров союзных республик власти без последствий для политической стабильности в них. Кроме того, очень трудно было найти замену снятым первым секретарям ЦК республиканских компартий, некоторые из них сидели на своих постах почти весь период брежневского правления и сумели полностью коррумпировать в свою пользу буквально все кадры территорий, которыми они управляли, формально будучи наместниками Москвы, но фактически - полностью распоряжаясь там всем, кроме вооруженных сил и отчасти органов госбезопасности. К тому же в южных республиках, как правило, процветал трайбализм, существовали никак не вписывавшиеся в социалистическую систему в теории, но реальные в жизни региональные этнические кланы.

Стронуть все это с места было не только сложно, но и опасно - ситуация могла реально выйти из-под контроля, что, кстати, вскоре и произошло в Алма-Ате.

Горбачев не хотел, чтобы в это крайне деликатное дело вмешивались, тем более до срока, посторонние люди. К тому же такие, которые судят о проблеме, глубоко политической и этнической, всего лишь по поверхностной для вопроса о власти схеме: есть взятка - снять, нет взяток - повысить. И, видимо, Горбачев опасался, что Ельцин, с его очевидным политическим недержанием речи, начнет выдавать свои рекомендации генсеку публично, чем просто подожжет ситуацию.

Сам Горбачев вел на этом фронте тонкую, дифференцированную по разным направлениям игру. В конечном итоге - удачную, ибо, несмотря на все проблемы в этой сфере, лидеры среднеазиатских республик до самого последнего момента, даже после ликвидации СССР, были готовы к тому, что Москва не допустит выхода их лично и их территорий из-под своего контроля.

О коррупции на самом высоком уровне говорили применительно ко всем южным республикам СССР. Но Горбачев всякий раз действовал по-разному, в том числе - и учитывая персональные особенности каждого из первых секретарей республиканских ЦК.

Первого секретаря ЦК компартии Грузии Эдуарда Шеварднадзе Горбачев сделал министром иностранных дел СССР и проработал с ним до конца 1990 года, когда Шеварднадзе сам ушел в отставку.

Гейдара Алиева, первого секретаря ЦК компартии Азербайджана, тоже перевел в Москву на повышение: сделал одним из первых заместителей председателя Совета министров СССР, а лишь затем отправил в отставку (на пенсию).

Упоминавшегося Усманходжаева из Узбекистана - снял с позором, найдя ему удачную замену в лице Ислама Каримова. Без особых последствий, хотя позже в Узбекистане и начались кровавые выступления на национальной почве.

А вот в Казахстане, где волнения начались сразу же после снятия с поста Динмухаммеда Кунаева (первый опыт такого рода), Горбачев назначил первым секретарем республиканского ЦК вопреки сложившейся традиции не местного "национального кадра", а русского, причем не из самой республики, - крайне энергичного Геннадия Колбина. Но этот эксперимент оказался неудачным.

Тогда, в 1986-м, Борис Ельцин в отличие от Горбачева всех этих тонкостей не знал, не видел и не понимал. Однако

стр. 104

и советы генсеку давал, и обижался на него за то, что тот к этим советам не прислушивается, и винил Горбачева за нерешительность.

Зато сам Ельцин становился все более и более решительным. Со смелостью неофита и отсутствием сомнений, что свойственно всем профанам, к тому же не преуспев в основном деле - в постепенном наращивании системных и последовательных реформ в Москве (впрочем, они буксовали и в целом по стране), он бросился в две крайности - радикализм и популизм, нанося и тем и другим удары по Горбачеву и его делу.

Но сначала все это выглядело, да и Ельцин воспринимал это так, как искренний (что было верно) ударный труд на благо перестройки. Ибо слова, особенно высокого начальника, формулирующие то, о чем думают и даже говорят простые люди, кажутся этим простым людям не словами, а делом. И даже подвигом. Особенно если самого дела нет.

Ельцин говорил о том, о чем говорили все, кроме крупных партийных и государственных чиновников. А потому он казался и смелым, и своим.

Газета "Московская правда", орган МГК КПСС, который возглавлял Ельцин, печатала довольно смелые статьи.

Сам Ельцин выступал на многочисленных встречах с трудовыми коллективами, как это тогда называлось, отвечал на десятки и сотни записок, говоря о волнующих людей проблемах. Молва многократно умножала и смелость, и радикальность ответов партийного лидера Москвы, тем более на фоне того, что остальные члены высшего партийного руководства никогда не переходили в речах той грани, которую очерчивал в своих выступлениях Горбачев.

Кроме того, Борис Ельцин несколько раз сыграл роль Гаруна аль-Рашида, пользуясь тем, что его еще мало кто знал в лицо в Москве. Он предпринял ряд походов в обычные магазины, проехал на рейсовом автобусе. Об этом и об увиденном он рассказывал на встречах с людьми. Не говоря им ничего нового, но поражая их самим фактом того, что кандидат в члены Политбюро это сделал, это знает, об этом говорит.

Для меня большой загадкой является степень наивности Ельцина. Действительно ли он не представлял всю глубину проблем, существовавших в Москве, или только играл удивление от знакомства с ними? Если не знал, то это могло быть только в трех случаях. Либо дела в Свердловске обстояли гораздо лучше, чем в Москве, - но это не так. Либо он не знал реальной жизни простых людей и в самой Свердловской области - что неудивительно для человека, многие годы проработавшего первым секретарем обкома, пользовавшегося соответствующими привилегиями, а потому изолированного от проблем обычных людей и никогда этими проблемами не интересовавшегося. Это похоже на правду. Во всяком случае, это был обычный для областных начальников "стиль жизни" и жизненный кругозор. Либо, наконец, Ельцин верил пропаганде партии, одним из первых лиц которой был, и верил, в частности, в то, что "Москва - это образцовый город коммунистического будущего", а потому испытал шок, увидев, что это не так. Последнее предполагает какую-то уже запредельную степень наивности и незнания жизни.

Я предполагаю, что Ельцин, несмотря на свое трудное детство, действительно очень наивный человек, оказавшийся в силу не только высокого партийного поста, но и собственного эгоизма настолько изолированным от жизни простых людей уже в Свердловске, что столкновение с этой жизнью в Москве, казавшейся ему, как романтику-эгоисту, подобием коммунистического царства на земле, да еще в гигантских, намного превышавших свердловские, масштабах, оказалось для него потрясением. Ельцин был верующим в социализм и коммунизм, верующим без всякого сомнения. Жизнь, познанную в детстве, он забыл и вновь узнал ее только в Москве, когда, подражая Горбачеву и выполняя его партийное задание, "пошел в люди".

Ему, верующему, сказали свыше (Горбачев): иди - разрешено видеть все. И он открыл глаза...

Вот почерпнутые из "Исповеди" примеры его удивления.

"Узнаю, в магазин завезли телятину, иду и встаю в очередь, первые месяцы меня еще в лицо не так хорошо знали. Доходит очередь до меня - говорю: "Мне килограмм телятины". Отвечают: "Говядина есть, телятины - нет". "Неправда, пригласите директора". Кое-кто начал понимать, поднялся шум. Настоял пройти в подсобку, а там телятина в отдельной комнате и ее уже куда-то через окно выгружают. <...>

Продовольственный магазин, в кабинете директора несколько свертков с деликатесами. "Кому?" - "По заказам". - "Может заказать каждый?" - молчание. Тогда с директором начинают разбираться. Вынуждена признаться, что заказы по иерархии распределяются райисполкому, МИДу, райкому партии, городским ведомствам и др. и все разные, и по весу, и по ассортименту, и по качеству.

стр. 105

Посмотрел общий баланс по городу ряда деликатесных продуктов. Странно. По каждому наименованию на несколько тонн привозят больше, чем съедают с учетом официальной "усушки-утруски".

Систему никто не раскрывает. И тут повезло. <...> Выхожу из магазина, иду пешком, догоняет молодая женщина. Говорит: "Мне надо вам рассказать что-то архиважное". <...>

До сих пор не могу вспомнить без чувства возмущения ее рассказ о системе взяток, подачек. <...> Продавец "должен" обсчитать покупателя и дать определенную сумму в сутки материально ответственному лицу, тот - часть себе, часть руководству магазина. Дальше общий дележ по руководству снизу доверху, а если едешь на базу - там своя такса. Каждый знает двух-трех лиц, с кем связан. Есть еще и оптовая, крупная система взяток. <...>

Обсудили узким кругом и решили менять не по одному провинившемуся, а целыми секторами, блоками, магазинами, секциями. Цехами на базах. Ставить "незараженную" молодежь. Суды привлекли к уголовной ответственности за год с небольшим около 800 человек.

Но ведь это только часть мафии. До теневой экономики, а она доходит до 15%, до мафии, связанной с политикой, не дошли, не дали".

Интересно, что при власти Ельцина уже в целом в России уровень теневой экономики достиг, по множеству оценок, 40%. Вернемся, однако, в 1986 год. Вот еще один эпизод:

"Москва задыхалась от перегруженности. Мне захотелось убедиться воочию, а не только по статотчетности, что ситуация с транспортом сложилась крайне напряженная. Ставил себе задачу не просто проехаться в метро, автобусе, пусть даже в часы "пик", а захотел, так сказать, на своих боках прочувствовать, как москвичи добираются до места работы.

Например, я знал, что многие рабочие завода имени Хруничева живут в Строгино, новом микрорайоне столицы. Приехал в шесть утра в Строгино, вместе с заспанными рабочими сел в автобус, дальше - пересадка в метро. По дороге усталые, напряженные, заведенные люди много чего говорили мне о нас, начальниках, разваливших страну... потом еще пересадка на автобус и в 7 часов 15 минут, то есть точно к началу рабочего дня, я у ворот этого предприятия. Это только один эпизод, таких поездок было несколько".

Все это замечательно и производило большой эффект на жителей Москвы, но отнюдь не на организацию жизни, работы и торговли в городе. Полное ощущение, что Ельцин узнавал в Москве то, что знали все москвичи и без него, а он почему-то к своим более чем 50 годам не знал. Ельцин явно отнесся к перестройке серьезно, но в силу своей интеллектуальной ограниченности углубился в детали, в мелочи, в следствия, а не в причины. Горбачев, конечно же, в тот период мыслил более масштабно, системно, но при этом, наоборот, не обращал внимания на мелочи, не опускался до них. Разрыв, непонимание начались именно на почве этой разницы подходов. В реальности успех перестройки обеспечило бы сочетание обоих подходов, но для этого Горбачеву и Ельцину нужно было бы работать вместе, а они очень скоро разошлись. Вот что пишет по этому поводу Ельцин:

"Секретари ЦК и члены Политбюро первое время старались помогать. Тем более что Горбачев постоянно их настраивал на это, особенно в первый год".

"Реакция Политбюро на эти мои путешествия в общественном транспорте была своеобразная. Явно, вслух, неодобрения никто не выражал, но отголоски раздражения до меня докатывались".

"Несмотря на, казалось бы, явные перемены к лучшему, на эмоциональный всплеск, подхлестнувший страну, я чувствовал, что мы начали упираться в стенку. Что просто новыми красивыми словами про перестройку и обновление на этот раз отделаться не удастся. Нужны конкретные дела, и нужны новые шаги вперед. А Горбачев эти шаги делать не хочет, и больше всего он боится прикасаться к партийно-бюрократической машине, к этой святая святых нашей системы. Я в своих выступлениях на встречах с москвичами явно ушел дальше. Естественно, ему обо всем докладывали, отношения стали ухудшаться".

"Постепенно я стал ощущать напряженность на Политбюро по отношению не только ко мне, но и к тем вопросам, которые я поднимал. Чувствовалась какая-то отчужденность. Особенно ситуация обострилась после нескольких серьезных стычек на Политбюро с Лигачевым по вопросам льгот и привилегий. Также остро поспорил с ним по поводу постановления о борьбе с пьянством и алкоголизмом, когда он потребовал закрыть в Москве пивзавод, свернуть торговлю всей группы спиртных напитков, даже сухих вин и пива".

"Я все-таки надеялся на Горбачева. На то, что он поймет всю абсурдность политики полумер, что его прагматизма и просто природной интуиции хватит на то, чтобы понять - пора давать бой аппарату, угодить и тем и другим, номенклатурщикам и народу, не удастся.

Я попросился к нему на прием для серьезного разговора. Беседа эта продолжалась в течение двух часов двадцати минут".

"Последний, как говорят в театре, третий звонок прозвенел для меня на одном из заседаний Политибюро, где обсуждался проект доклада Горбачева, посвященного 70-летию годовщины Октября. <...>

Обсуждение шло по кругу, довольно коротко. <...> В основном оценки были положительные, с некоторыми непринципиальными замечаниями. Но когда дошла очередь до меня, я достаточно напористо высказал около двадцати замечаний, каждое из которых было очень серьезно. Вопросы касались и партии, и аппарата, и оценки прошлого, и концепции будущего развития страны, и многого другого.

Тут случилось неожиданное: Горбачев не выдержал, прервал заседание и выскочил из зала. Весь состав Политбюро и секретари молча сидели, не зная, что делать, как реагировать. Это продолжалось минут тридцать. Когда он появился, то начал высказываться не по существу моих замечаний по докладу, а лично в мой адрес. Здесь было все, что, видимо, у него накопилось за последнее время. Причем форма была крайне критическая, почти истеричная. Мне все время хотелось выйти из зала. Чтобы не выслушивать близкие к оскорблению замечания.

Он говорил и то, что в Москве все плохо, и что все носятся вокруг меня, и что черты моего характера такие-сякие, и что я все время критикую и на Политбюро выступаю с такими замечаниями. <...>

Безусловно, в этот момент Горбачев просто ненавидел меня. Честно скажу, я не ожидал этого. Знал, что он как-то отреагирует на мои слова, но чтобы в такой форме, почти как на базаре, не признав практически ничего из того, что было сказано!.. Кстати. Многое потом в докладе было изменено, были учтены и некоторые мои замечания, но, конечно, не все.

стр. 106

Остальные тихо сидели. Помалкивали и мечтали, чтобы их просто не заметили. Никто не защитил меня, но никто и не выступил с осуждением. Тяжелое было состояние. Когда он кончил, я все-таки встал и сказал, что, конечно, некоторые замечания и продумаю, соответствуют ли они действительности, то, что справедливо, - учту в своей работе, но большинство упреков не принимаю. Не принимаю! Поскольку они тенденциозны, да еще и высказаны в недопустимой форме. Собственно, на этом и закончилось обсуждение, все разошлись довольно понуро. Ну, я тем более. И это было началом. Началом финала. После этого заседания, встречаясь со мной на Политбюро и еще на каком-нибудь мероприятии или совещании, он старался даже руки не подавать, молча здоровался, разговоров тоже не было.

Я чувствовал, что он уже в это время решил, что надо со мной всю эту канитель заканчивать. Я оказался явным чужаком в его послушной команде".

Нет, команда Горбачева не была такой послушной, как утверждал или как думал Ельцин. В ней боролись по крайней мере три линии. И Ельцин олицетворял, правда в одиночестве, всего лишь одну их них. Ее можно было бы назвать радикальной, если бы Ельцин ставил какие-то иные, нежели Горбачев, цели. Но этого, по крайней мере в тот период, не было. Ельцин отличался от Горбачева стремлением к скорости, к форсированию реформ. Он хотел быстро.

Горбачев - и это вторая линия - был сторонником постепенного реформирования. В частности, потому, что лучше Ельцина понимал, а точнее - знал, каким может быть сопротивление системы.

Третью линию олицетворяли как раз такие люди, как Егор Лигачев. Они думали не о реформировании, а о рационализации Системы. В основном путем изъятия из нее и из общества очевидных недостатков. Таких, как, например, алкоголизм. Методы и механизмы рационализации были неизменные - командно-административные и убеждение, воспитание, пропаганда.

Поэтому борьба с алкоголизмом и свелась, во-первых, к ограничению производства спиртного, во-вторых, к запрету использования алкогольных напитков на официальных мероприятиях и, в-третьих, к пропаганде трезвого образа жизни.

Фактически так же сторонники этой линии предполагали решать и все остальные, в том числе и чисто политические и экономические проблемы: плохое запрещать, хорошее - пропагандировать. "Рационализаторов" было едва ли не большинство в Политбюро и государственном аппарате в целом, что понятно, ибо это была их Система, а они были ее детьми и столпами одновременно.

"Революционеры" даже по методам (о революционерах по целям тогда и речи еще не было), каким представлялся и был Ельцин, пугали рационализаторов в принципе. Горбачев же был вынужден лавировать между теми и другими.

Нужно учесть и еще два важных момента.

Первый. С приходом Горбачева началось обновление правящей элиты в СССР, как в низших, так и в высших ее слоях. Всем было ясно, что, с одной стороны, для многих появился шанс сделать карьеру, занять начавшие наконец освобождаться после брежневского кадрового застоя места наверху. Но, с другой стороны, претендентов, как всегда, было гораздо больше, чем мест. Те, кто чересчур резво шел вперед, представляли опасность для других.

Лидерство позволялось Горбачеву, ибо он был генсеком ЦК КПСС, то есть официально титулованным лидером. Все другие должны были идти вровень друг с другом. Ельцин выламывался из этого официально и традицией установленного ранжира. Он - по крайней мере на словах, а кое в чем и поведенчески - обгонял не только других, равных себе по чину, но и самого генсека.

Второй момент тоже связан с устоявшимися традициями функционирования советского государства - партии. Оно было кастовым. Смешение высших каст с низшими не приветствовалось, более того - фактически запрещалось. Но главное в кастовой советской системе - запрет не на смешение кровей, а на смешение идей, мыслей, слов, информации. Низшим кастам не разрешалось знать то, что знают высшие, а высшим не разрешалось передавать низшим свои знания и информацию, которая была известна наверху. Одно дело обсудить в кругу членов Политбюро некоторые сложные или деликатные проблемы страны (и то в рамках идеологии и даже терминологии марксизма-ленинизма), и другое дело - говорить о том же самом и в тех же формулировках с подчиненными, а тем более - с "народом".

Горбачев несколько поломал эту традицию, он начал более или менее откровенный разговор с народом (первый такой случай произошел весной 1985 года в Ленинграде) - так постепенно рождалась гласность.

Ельцин перепрыгнул этот барьер. Он вдруг начал обсуждать с массами то, что не было принято обсуждать публично. Не потому, что это была неправда. Члены Политбюро ничуть не хуже, а судя по всему, гораздо лучше Ельцина знали реальности жизни. Просто говорить правду публично в СССР считалось идеологическим преступлением, диссидентством. А член руководства партии диссидентом не мог быть по определению.

Если же это случалось, то самое мягкое определение (оно же оправдание) этому было одно - поиск "дешевой популярности" в массах, популизм.

Обвинение в популизме очень скоро приклеилось к Ельцину намертво.

Другой ярлык, который был повешен на Ельцина, оказался гораздо более обидным. Во-первых, из-за того, что слово "лимитчик" являлось уничижительным в русском (точнее, московском) языке того времени. А во-вторых, потому, что Ельцин был провинциалом, то есть формально относился как раз к той группе людей, из которых московские лимитчики и рекрутировались. То есть здесь обвинение попало в самое уязвимое место - в комплекс неполноценности почти всякого провинциала, оказавшегося в Москве.

"Политический лимитчик" помимо этого внешне обидного смысла подразумевало и нечто не менее оскорбительное - намек на политическую незрелость Ельцина, на то, что он недостоин в силу своих низких профессиональных и политических качеств, в силу своей безответственности, в силу своей провинциальности тех высоких должностей, которые получил в Москве.

Между прочим, проблему лимитчиков в строгом смысле этого слова Ельцин попытался решить. Вот что он об этом пишет:

"За время моей работы было выработано несколько принципиальных решений по Москве. Например, было принято внесенное нами постановление Политбюро о концепции развития столицы. В нем содержалось очень важное решение о прекращении набора рабочих по

стр. 107

лимиту. Лимит просто терзал Москву. Руководители предприятий, имеющие возможность набирать таким образом рабочих, использовали их на самых неквалифицированных работах. Порочная практика лимита тормозила модернизацию предприятий, потому что гораздо легче было набрать бесконечное число иногородних, чем усовершенствовать производство.

Лимитчики по сути своей оказались рабами развитого социализма конца ХХ века, не имеющими практически никаких прав. Они были привязаны намертво к предприятию временной московской пропиской, общежитием и заветной мечтой о прописке постоянной. С ними можно было вытворять все, что угодно, нарушая закон, КЗОТы, они не пожалуются, никуда не напишут. Чуть что - лишаем временной прописки, и катись на все четыре стороны. А свое унижение, несправедливость многие заливали водкой. Там, где располагались общежития "лимитчиков", криминологическая обстановка была одной из самых напряженных. Кстати, уже через несколько месяцев после моего ухода прописка по лимиту для некоторых организаций была опять возрождена".

То, что "лимит" снова ввели, - неудивительно. А описание Ельциным всей этой истории демонстрирует две вещи. Во-первых, всю поверхностность понимания Ельциным общественных и экономических проблем. Во-вторых, неглубину его радикализма - ведь проблему лимитчиков он собирался решить так же, как Лигачев проблему алкоголизма, - запретом.

В чем суть "лимита"? В том, что в Москве, самом развитом промышленно и самом обеспеченном социально регионе страны, не хватало рабочих рук. В Москве был особенно многочисленным советский средний класс, выходцы из которого не хотели идти на низкооплачиваемые, грязные и непрестижные рабочие места, особенно в строительстве.

Но существовавшая в СССР система обязательной прописки затрудняла естественную миграцию рабочей силы из депрессивных регионов в бурно развивавшиеся. Поэтому требовались специальные государственные решения о санкционировании лимитированного (отсюда "лимитчик") набора рабочих из провинции с предоставлением им временной прописки в столице.

То есть плохо было не то, что людям разрешалось работать в Москве, а то, что естественная миграция рабочей силы была невозможна без дозволения государственных органов. Кстати, в той Москве, в которой Ельцин жил и работал уже как президент России, людей, находящихся фактически в таком же статусе, что и лимитчики в советское время, жило и работало раза в два-три больше, чем тогда, когда Б. Н. начал бороться с "лимитом". А их бесправность по сравнению с 1986 годом лишь усилилась.

Лимитчиками в Москве больше всего были недовольны сами москвичи. И сдается, что не забота о лимитчиках, которых Ельцин своим решением просто лишил заработков и перспектив укорениться в Москве, чего все они страстно желали, а как раз требования москвичей побудили тогдашнего первого секретаря горкома партии бороться с лимитом. Хотя, быть может, в данном конкретном случае Ельцин испытывал и какие-то особые сентиментальные чувства к самим лимитчикам.

Нельзя не упомянуть еще об одной нашумевшей истории - о встрече Ельцина с членами общества "Память". Вот как этот случай в "Исповеди" описывает сам Б. Н.:

"Мне позвонили по телефону руководители УВД и почти паническим голосом сообщили, что в центре Москвы собралась "Память" с лозунгами и чего-то требует.

В Москве это был первый массовый несанкционированный митинг. На площадь 50-летия Октября вышло человек триста - четыреста, может быть, даже пятьсот. Стояли они там долго, развернули лозунги вполне пристойного характера: что-то про перестройку, Россию, свободу, загнивание аппарата и еще был лозунг "Требуем Ельцина или Горбачева". Сайкин несколько раз ездил к ним, но демонстранты не расходились. Прошло несколько часов. Толпа начала разрастаться. Нужно было принимать меры.

Поскольку в нашей реальной жизни, несмотря на Конституцию, дарующую нам многое, были разрешены всего две демонстрации - на Первое мая и Седьмое ноября, существовал испытанный и надежный способ справиться с подобным явлением. Надо было вызвать милицию, окружить демонстрантов и в последний раз потребовать разойтись. А если бы не разошлись, начать разгонять, крутить руки, арестовывать, и в результате все закончилось бы привычно и хорошо. Я решил действовать по-другому. Сказал, что встречусь с ними. И с тех пор мои,

стр. 108

мягко выражаясь, недоброжелатели обвиняют меня в дружбе с "Памятью". Если бы демонстранты получили дубинками по голове, это бы устроило моих оппонентов.

Я сказал Сайкину, чтобы он передал их лидерам, кажется, тогда во главе "Памяти" стоял Васильев, что я согласен встретиться с ними, и предложил на выбор три адреса: Дом Советов, горком партии или Дом политического просвещения. Они выбрали Дом Советов и пешком пошли туда, в Большой зал, он почти на тысячу мест. Когда все расселись, я предложил им высказаться, чтобы разобраться, чего же они хотят. Выступили несколько человек. Какие-то мысли и идеи были здравыми, например, о необходимости бережного отношения к русскому языку, о проблеме извращения русской истории, о необходимости охраны памятников старины и т.д. Были и экстремистские высказывания. В конце встречи выступил я. Сказал, если вас действительно волнует судьба перестройки, страны, а не собственные амбиции, вы сами сможете справиться с экстремизмом в своих рядах, приносите свою программу, устав, и если вы собираетесь действовать в рамках Конституции, регистрируйтесь как общественная организация и начинайте работать. Собственно, на этом все мое общение с "Памятью" и закончилось. Такие скучные вещи, как рамки Конституции, устав и т.д., их мало интересовали. Здоровая часть группы откололась от них. Но мне самому встречаться с группой "Память" больше не пришлось..."

Решение Ельцина встретиться с "Памятью", в данной ситуации абсолютно оправданное, вызвало бурную неофициальную дискуссию в интеллигентских и номенклатурных кругах Москвы. Тем более что тогда такие события, теперь привычные, были в новинку.

Кстати, сразу же был запущен или сам собой родился слух о том, что Ельцин - русский националист, потому он и встретился с "Памятью". Этот слух, между прочим, активно поддерживался тогда и западными средствами массовой информации.

Но Б. Н. в данном случае поступил просто как "хозяин" города, как человек, отвечавший за все происходившее в нем.

Однако такое поведение для кандидата в члены Политбюро выглядело крайне необычным прежде всего для партийного руководства, привыкшего не брать на себя ответственность, тем более в таких политически деликатных делах.

Готовность Ельцина к принятию самостоятельных (не важно, правильных или неправильных) решений сразу же была зафиксирована всеми его недоброжелателями.

А их у Ельцина становилось все больше и больше - в партийной среде. В народе же, напротив, стала возрастать популярность Ельцина.

Добивался ли этого Ельцин сознательно? Да, но на том этапе, уверен, не из эгоистических соображений главным образом.

Всерьез отнесясь к идее перестройки, ударнически взявшись за выполнение ее задач - так, как он их понимал, - Ельцин не нашел ни общего языка с коллегами по Политбюро, ни взаимопонимания, а тем более дружбы, к которой явно стремился, с Горбачевым.

Вот здесь-то и произошло замыкание Ельцина в самом себе. В Москве у него не было друзей, очень мало знакомых. А члену высшего партийного руководства нелегко было завести их вне своей среды. И Ельцин вынужденно пошел "в народ", который ждал кого-то себе подобного, еще более близкого и радикального, чем Горбачев.

Опасность, исходившую от Ельцина, быстрее всего почувствовали как раз его коллеги по высшему руководству партии. Но эту опасность тогда они оценили чисто внешне: одни как конкурентную, другие - как политический анархо-популизм человека, не умевшего вдумчиво, по-партийному, ответственно работать, а потому стремившегося к популярности у "незрелой массы".

Горбачев видел то, что Ельцин лезет со своими советами туда, куда сам генсек еще не решил как подобраться. Кроме того, Горбачева, естественно, не могло не раздражать то, что Ельцин постепенно обретал образ лидера еще не перестройки, но уже гласности.

Политическим соперником себе Горбачев Ельцина не считал (он таковым не считал Б. Н. даже в начале лета 1991 года, но об этом речь впереди).

Сам Ельцин не видел себя в тот момент ни соперником Горбачеву, ни лидером более радикальных, чем у генсека, идей.

Он просто чувствовал человеческий и политический дискомфорт: работа в Москве не складывалась, несмотря на то что он, казалось бы, делал все, что требовал Горбачев, делал даже больше того, лучше, активнее. И народ его понимал.

В чем же проблема? В некоторых коллегах по Политбюро и в нерешительности Горбачева, который боится того, что предлагает Ельцин, не решается отказаться от тех, кто мешает перестройке и гласности, им же провозглашенным. И Ельцин решился. На что?

На действие, ибо он на самом деле грешил многим, но только не покорностью. Рано или поздно он переставал контролировать себя (как это не раз было и в Свердловске) - это просто свойство его характера. И начинал делать то, чего делать не полагалось.

В собственно советское время - до Горбачева - за это либо наказывали, либо прощали, сделав соответствующее внушение, и человек "исправлялся".

В новые же времена это оказалось тем, о чем раньше не позволялось даже подумать, ибо новые времена внесли новый смысл даже в привычные поступки.

То, что сделал Ельцин, оказалось бунтом. Но он сам этого сразу не понял. Ему объяснили это другие. Позже.

1998 - 1999 гг.

Продолжение в следующем номере

Постоянный адрес данной публикации: