Через посредство Института советско-американских отношений профессор Мичиганского университета (США) Артур Мендель обратился к советским историкам с просьбой ответить на ряд вопросов, касающихся исторической теории марксизма. Нам представляется полезным ознакомить читателей с анкетой американского ученого и ответами, которые дали на нее сотрудники сектора по разработке методологии истории Института истории АН СССР.

Вопросы Артура Менделя*

1. Главный пункт советской аргументации в споре с нашими историками - отрицание последними закономерности в истории. Как вы могли бы объяснить понятие "закономерность"?

2. Общее понятие закономерности нам кажется недостаточно ясным вследствие ограничения роли экономического фактора в истории. Я имею в виду частое пользование письмом Энгельса к Й. Блоху и разными цитатами из произведений Ленина и Маркса, которые подчеркивают влияние политических и идеологических факторов. Судя по этому, политика и идеология иногда влиятельнее экономического фактора. В таком случае справедливо было бы принять эти стороны общественного развития вместо экономического фактора как критерий объективного изучения истории. И чем руководствоваться в выборе? Существует ли мета-закономерность, закономерность, разные критерии закономерности?

3. Не правда ли, ваши методы изучения истории и выбора тем более или менее сходятся с нашими? Я это говорю вследствие всего сказанного вами относительно взаимодействия разных факторов в истории, а также ввиду того, что теперь делается упор на конкретные факты и требуется более объективно подходить к источникам.

4. Многие историки у нас разделяют ваше отрицание неопозитивизма, релятивизма и религиозного истолкования истории, не отрицают возможности объективного познания, исключают трансцендентальное влияние и даже сосредоточиваются на материальных отношениях. Где же тот высший критерий, который помог бы сделать выбор между такими истолкованиями и вашим?

5. Есть что-то неясное в советских понятиях о взаимоотношении между общими законами и конкретными фактами. С одной стороны, утверждается, особенно в последние годы, что марксистские законы вполне обоснованы фактами, а с другой стороны, говорится, что те же законы действуют в качестве критерия для выбора и классификации этих фактов.

* Текст вопросов составлен А. Менделем на русском языке.

6. Часто говорят, что главным подтверждением марксистской теории истории является Русская революция семнадцатого года. Но в то же время указывают на особенные условия, вызвавшие эту революцию, и считают знаком превосходства Ленина над меньшевиками его правильную оценку этих особенностей. Таким образом, казалось бы, что общая теория марксизма была подтверждена исключением.

7. Если единственной и объективно правильной теорией закономерности является советская, как в таком случае объяснить существование разных советских подходов к основным проблемам? Например: к проблеме роли вождей и народов; к проблеме соотношения надстройки и базиса; к проблеме соотношения генерализации и отдельных конкретных фактов?

8. Нам кажется несовместимым понятие о классовом происхождении общественной мысли с вашей уверенностью в объективной, научно правильной собственной теории истории и общества, особенно когда эта теория так очевидно совпадает с интересами вашего общества.

9. По поводу того же вопроса меня интересует марксистское понятие идеологии, особенно стремление относительные и временные идеалы часто возвышать до уровня универсальности и вечности и вместе с тем мнение о том, что эти идеалы являются отражениями материальных и временных условий. При изучении советского общества с помощью этих понятий кажется, что идеал коммунизма и ставка на экономические факторы являются идеологическими отражениями современных задач вашего общества. Правильно ли это истолкование?

10. Для нас понятие объективности вряд ли совпадает с требованием партийности в изучении истории. Трудность не в требовании служить обществу. Многие у нас разделяют ваше убеждение, что историк должен обратиться к прошлому, чтобы помочь решению современных задач. Но партийность имеет, кажется, второй смысл: историк должен поощрять преданность стране и партии и враждебность к их врагам. Очевидно, что стремление удовлетворить это требование иногда может повести к искажению. Здесь имеется противоречие. Чтобы понять уроки истории и ими воспользоваться как путеводителем в будущих действиях, необходима строгая объективность. А если распространять желаемые мысли среди населения, особенно среди молодежи, нужно иногда искажать историю. Я сказал бы, что только неверующие в возможность научного использования истории, то есть те, которые отрицают эту возможность, могут требовать от историков служения обществу во втором смысле - служения пропаганде.

11. С развитием советской социологии как науки об основных законах общественного развития какая роль остается историческому материализму?

12. Имеются ли противоречия между понятиями марксизма и другими теориями, как, например, теории кибернетики, в объяснении общественных действий и развития?

13. Остаются ли следы в общественных науках от периода Сталина?

14. Какие главные методологические проблемы обсуждают теперь советские историки?

Ответ Артуру Менделю

Несколько вступительных замечаний.

Анкета профессора Менделя обнимает обширный круг вопросов. Здесь затронуты многие краеугольные проблемы исторического знания. Исчерпывающий ответ потребовал бы слишком много места. К тому же эти вопросы не новы. Один перечень, притом только наиболее крупных работ, посвященных им, занял бы, наверное, целый том. Не раз именно эти вопросы были предметом полемики марксистов с их идейными противниками, а также с учеными, которые, не занимая враждебной позиции в отношении марксизма, вместе с тем не принимают его коренных положений, а нередко весьма неточно представляют себе марксистскую концепцию, знакомясь с ней не по первоисточникам, а по переложениям или псевдокритическим изысканиям.

Нам представляется, что и А. Мендель, стремясь к выяснению и уточнению точки зрения советских ученых, во многих случаях руководствуется сомнениями и предубеждениями, которые могли бы давно исчезнуть в результате непредвзятого изучения марксистской литературы, но продолжают жить, и, конечно, не просто по чьей-то злой воле, а в результате действия причин, имеющих глубокие корни - социальные и гносеологические. С другой стороны, вопросы, поставленные в анкете американского коллеги, являются, на наш взгляд, весьма показательными в том отношении, что они отражают не только его личный, но неизмеримо более широкий интерес к закономерностям развития человечества, к природе исторического познания. В том ли только дело, что здесь "главный пункт", как пишет г-н Мендель, в споре между марксистами и их оппонентами? Может быть, не меньшее значение имеет дух времени, воздействие величайших перемен, изменивших и меняющих на глазах нашего поколения облик мира, притом меняющих именно в том генеральном направлении, суть которого открыли и объяснили впервые родоначальники исторического материализма? Наконец, не в том ли дело, что попытки заниматься исследованием прошлого без идеи закономерного развития общества неизбежно ведут к утрате научной почвы?

Мы не знаем, думает ли так проф. Мендель. Но признания этого рода все чаще встречаются на страницах выходящих на Западе исторических журналов, в дискуссиях и книгах, в студенческих аудиториях, возбуждая интерес к марксистской исторической концепции. Нам хотелось бы, чтобы наши по необходимости краткие ответы на анкету американского профессора хотя бы в небольшой мере удовлетворили этот интерес.

Поскольку ряд вопросов, поставленных А. Менделем, по существу и даже буквально повторяет друг друга, мы сочли целесообразным объединить ответы на них по тематическому принципу.

I

Ответы на 1 - 4 вопросы. Здесь выделяются следующие основные проблемы: а) понятие "закономерность", б) взаимодействие экономического и остальных "факторов" общественного развития, в) проблема объективного критерия в изучении истории, г) соотношение исторической теории марксизма и концепций немарксистской философии истории.

Понятие закономерности - одно из коренных в историческом материализме. Но оно не придумано марксистами, а существует тысячелетия: с того момента, когда на смену представлениям об извечности условий, в которых живут люди, пришла (сначала в смутной, затемненной

мифологией форме) идея развития в истории, понимаемой уже не только как ход событий, но и как изменение состояния людей и народов. Чем более подвижным делался мир, чем острее протекали в его недрах социальные конфликты, тем настойчивее доискивалась философско-историческая мысль общего смысла изменений, связи между внешним, ближайшим поводом событий и их более отдаленными и запрятанными причинами, включая материальные, экономические. Отдельные фрагменты постепенно складывались в картину движения человечества, картину прогресса, в котором передовая мысль - в той мере, в какой она освобождалась от религиозных догм и провиденциалистских воззрений, - усматривала реальный земной процесс, осуществление "естественного закона". Но именно здесь возникало препятствие, казавшееся непреодолимым. Если общественная жизнь зависит всецело от условий, находящихся вне людей (естественно-географической среды и т. п.), то как совместить и примирить с господством железной необходимости, заключенной в природе и обстоятельствах, историческую активность людей, движимых определенными, притом далеко не совпадающими интересами, стремлениями, желаниями? Если же прогресс движется вперед идеями, умственной деятельностью людей, то что, в свою очередь, порождает идеи?

Еще Руссо пытался найти выход из этого порочного круга, сказав, что человек - "машина", которая может "сама себя заводить". Однако ни он, ни кто другой из мыслителей домарксовой эпохи не мог объяснить, как же человек "заводит" себя, и тем более не мог объяснить, как из множества операций такого рода проистекает движение общества в целом, объединяющее и нивелирующее отдельные импульсы и действия. Между тем для исторической науки это был решающий вопрос: существование ее утратило бы смысл, если бы она исключила из поля своего зрения побудительные мотивы каждого сколько- нибудь существенного исторического акта и поступка, но стала ли бы история наукой, не научившись вскрывать побудительные мотивы самих побудительных мотивов, то есть общие объективные причины частных и индивидуальных явлений?

Остается непреложным фактом, что именно марксизм ответил на вопросы, поставленные его предшественниками, и он сумел это сделать не только потому, что привел наиболее веские доказательства закономерного характера исторического развития, но и потому, что самое понятие закономерности наполнилось при этом неизмеримо более глубоким, качественно новым содержанием.

Самым сжатым образом ответ марксистов можно сформулировать так: не абстрактная "история", а живой человек - вот кто подлинный строитель общественного здания, однако он возводит это здание не по своему произволу. Люди делают историю, преодолевая сопротивление природы, окружающего их внешнего мира, стремясь подчинить его себе, удовлетворить таким образом свои нужды, прежде всего материальные, и подлинная наука об обществе призвана объяснить, как производство и воспроизводство непосредственной жизни определяет характер общественных отношений людей, все виды их деятельности, вплоть до самых сложных и тонких. Открытие, сделанное Марксом, не случайно уподобляют дарвиновскому. Применительно к обществу Маркс сделал то же и даже больше: он раскрыл механизм самодвижения человеческой истории, показав, что "обмен веществ между человеком и природой", являясь первичным, основой всего, в свою очередь, протекает так или иначе в зависимости от социальной формы производства, то есть сам должен быть объяснен развитием общества. Если труд в известном смысле создал человека, то без общественного человека не мог возникнуть специфически человеческий труд - противоречие, которое принадлежит не только мысли, но и реальной истории. Существовал, очевидно, какой-то исходный

"пункт" (измеряемый многими тысячелетиями), когда первые трудовые акты предков современного человека носили полуинстинктивный характер. Вопрос о времени и конкретных чертах перелома, отделяющего преимущественно биологическую эволюцию от преимущественно социальной, - вопрос, еще не выясненный до конца наукой. Однако с тех пор, как этот перелом совершился, движение человечества протекает в тех наиболее общих рамках, о которых Маркс сказал, что если речь идет о производстве, то всегда о производстве на определенной ступени общественного развития - при господстве определенного типа отношений между людьми, возникающих в процессе общественного труда.

Конечно, и после того, как была сформулирована марксова идея исторической закономерности (40-е годы XIX в.), сохранялись громадные трудности в выявлении отдельных форм материального производства, в конкретном анализе систем социальных, производственных отношений. Стоит напомнить, что целую эпоху истории, притом самую продолжительную, - эпоху всеобщего распространения первобытнообщинного строя, Маркс и Энгельс как бы заново обнаружили и ввели в свою историческую концепцию только в 60 - 80-е годы, после изысканий Г. Маурера, М. Ковалевского и многих других, кто исследовал остатки архаической общинной организации в условиях разных стран Азии, Европы, Америки, и особенно после знаменитого труда Льюиса Моргана. Но раз существовала путеводная нить, был открыт выход из лабиринта - к познанию единства в многообразии общественной жизни, преемственности в историческом развитии и качественного своеобразия каждой его ступени. Понятое общественно-экономической формации (совокупность доминирующих в данных условиях производственных отношений и соответствующих им общественных институтов и форм сознания) - понятие, со времен Маркса прочно вошедшее в научную социологию, воплощает в себе статику и динамику исторического процесса одновременно, позволяя видеть в отдельных обществах самостоятельные социальные организмы и вместе с тем звенья в цепи исторического развития, ступени закономерно обусловленного прогресса человечества. В этом (и только в этом смысле) марксисты рассматривают всемирную историю как последовательную смену общественно-экономических формаций. Марксизм сделал главное: он вооружил историческое знание методом научного исследования, позволяющим выяснить как необходимость данных общественных отношений, так и объективную логику их изменений, ведущих к необходимости других общественных отношений, другого строя, который неизбежно должен вырасти из предыдущего путем его отрицания.

Что, как не это открытие революционного характера, который внутренне присущ развитию общества, и делает материалистическое понимание истории неприемлемым в глазах представителей противостоящих ему течений общественной мысли, хотя далеко не все из них решаются откровенно провозгласить своим принципом апологию существующих порядков? Сам Маркс предвидел взрыв "возмущения" по поводу того, что он кощунственно сорвал покров с тайны истории. Он писал: "Раз понята связь вещей, рушится вся теоретическая вера в постоянную необходимость существующих порядков, рушится еще до того, как они развалятся на практике. Следовательно, тут уже безусловный интерес господствующих классов требует увековечения бессмысленной путаницы"¹ .

Но, может быть, Маркс ошибался, недооценивая научную добросовестность и возможность прозрения своих противников? Увы, он оказался прав. Это весьма авторитетно засвидетельствовал, например, Э. Карр в своих лекциях по философии истории, прочитанных в 1961 г.

¹ Маркс - Л. Кугельману. 11 июля 1868 г. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 32, стр. 461 - 462.

в Кембридже. Карр говорит: "В XIX в. британские историки почти без исключения рассматривали ход истории как проявление принципа прогресса; они выражали идеологию общества, находящегося в состоянии необычайно быстрого развития. Для британских историков история была полна смысла, поскольку им с ней было по пути. Теперь, когда история пошла по "неверному" пути (по-видимому, каждому ясно, что имеет в виду Карр. - Авт. ), вера в осмысленность истории стала ересью. После I мировой войны Тойнби сделал отчаянную попытку заменить теорию линейного развития истории циклической теорией - характерной идеологией общества, находящегося в стадии упадка. После неудачи Тойнби британские историки большей частью просто разводят руками и заявляют, что в истории вообще нет никакой закономерности (general pattern)"² .

Имеет смысл привести еще одно современное свидетельство относительно последствий, которые породило пропагандируемое субъективно-идеалистической философией (особенно ее крайними иррационалистическими направлениями) "освобождение" от таких "предрассудков", как идея исторической закономерности. "Результатом этого было то, - пишет П. Загорин, - что историк почувствовал свою работу в целом лишенной разумного оправдания... Неспособный убедительно обосновать свои притязания на подлинное знание, он отдался скептицизму, в свете которого он мог продолжать свою работу только на основе акта веры"³ .

Такова альтернатива, выдвигаемая самим развитием науки и требующая от историка выбора, если он заинтересован в познании истины. Можно, правда, попытаться уйти от этого выбора и даже объявить себя стоящим над "крайностями" материализма, с одной стороны, субъективистских и релятивистских воззрений - с другой. Не случайно столь велика и характерна для буржуазной науки тяга к плюралистскому мышлению, к концепциям, рассматривающим развитие общества как результат одновременного, параллельного действия независимых друг от друга "факторов", среди которых экономический - один из многих. Плюрализм кажется его сторонникам всеобъемлющим и объективным. Так ли это?

Разумеется, историческое исследование предполагает более или менее автономное изучение отдельных сфер общественной жизни в пределах одной или даже нескольких эпох. Вопрос же, который мы рассматриваем, иной. Речь идет о методе реконструкции исторического целого в соответствии с его собственной природой. С этой точки зрения автономные исследования - только подготовительная ступень к решению более высокой задачи, да и эффективность этих исследований зависит в громадной мере от широты поля зрения историка, от того, насколько органически удается ему выявить место отдельного и частного в общей картине движения истории и вместе с тем "включить" это общее в анализ отдельного. Во всяком случае, вряд ли можно оспорить, что признание множественности факторов само по себе не объясняет истории, ибо открытым остается все тот же вопрос: что и как соединяет разные факторы в определенную взаимосвязанную и развивающуюся систему, которая придает историческому движению целостность и направленность, не зависящую от взглядов историка? Потому, видимо, и проф. Мендель, отдавая дань плюрализму, ставит вопрос о возможности существования "мета-закономерности". Что ж, не будем спорить о терминах, ибо признание "мета- закономерности" равносильно признанию необходимости монистического взгляда, который может быть либо теологическим

² E. H. Carr. What is History? The G. M. Trevelyan Lectures Delivered in the University of Cambridge, January-Mareh, 1961. L. 1962, p. 37,

³ P. Zagorin. Carl Becker on History. Professor Becker's Two Histories: a Sceptical Fallacy. "The American Historical Review", 1956, Vol. LXII, N 1, p. 6.

(в широком смысле, включая все формы абсолютного идеализма), либо материалистическим, понимая под последним не метафизический, вульгарный, "линейный" материализм, а именно и только диалектический материализм.

Наши оппоненты не в первый и, наверное, не в последний раз пытаются усмотреть противоречие между марксистским тезисом о примате экономики и неоднократными заявлениями марксистов об огромной, иногда решающей роли политики и идеологии в общественной практике людей. Однако это противоречие мнимое, ибо сторонники марксизма никогда не отождествляли исторический прогресс с автоматическим движением экономики. Да и экономику (о чем мы уже сказали вначале) они отнюдь не понимают обезличенно, вне активных действий людей, притом в первую очередь масс населения, человеческих коллективов и сообществ, из которых определяющую роль на большем протяжении истории играют классы. В этом состоит главное различие между марксизмом и другими школами и направлениями, которые хотя и исключают, говоря словами А. Менделя, "трансцендентальное влияние и даже сосредоточиваются на материальных отношениях", но понимают эти материальные отношения чисто экономически и даже только технологически.

Мы учитываем, что экономический материализм может быть для того или иного исследователя шагом вперед и даже промежуточной ступенью, ведущей к последовательно материалистическому мировоззрению; в специальной области истории хозяйства представители этого широкого и весьма неоднородного течения не раз давали ценные конкретные Исследования. Но нередко, или, точнее, не менее часто, этот же взгляд и метод являлся и является своего рода ответом на марксизм, формой "обезвреживания" его путем принятия только тех положений исторического материализма, которые позволяют констатировать и утверждать сущее, необходимость данной системы отношений, данного процесса, чаще всего понимая под ним капитализм (современные построения типа "теории экономического роста" в этом отношении отнюдь не новы: русские легальные марксисты и другие катедер-социалистские школы могли бы настаивать на своем приоритете). Экономических материалистов такого рода с давних времен называют еще "объективистами", имея в виду их претензию на беспристрастность, нейтральность исследования. Оставляя сейчас в стороне вопрос о классовых корнях этой претензии, отметим лишь, что в гносеологическом плане объективист как раз недостаточно объективен, ограниченно объективен, ибо, конструируя схемы прогресса в виде последовательного ряда технических переворотов, вырванных из общего контекста истории, он упускает как их социальные предпосылки, так и их социальные последствия. Он забывает, что главной и наиболее динамичной производительной силой всегда были не сами по себе орудия труда, а те, кто их создавал и применял, - трудящиеся массы, что "экономический рост" на протяжении многих веков совершался через смену форм собственности и способов присвоения чужого труда, то есть менее всего представлял собой идиллию хозяйственной эволюции. Но если так жестоко и беспощадно, оплаченная несчетным числом человеческих жизней, эта эволюция осуществляется в определенных исторических, социальных условиях, то разве не очевидно, что сопротивление данным условиям, борьба за их изменение не просто "дополнение" к картине экономического прогресса, а необходимая и самая важная ее часть? Можно ли, минуя ее, понять, почему человечество, начиная с времен своего детства, не застревало долго на месте, почему для сохранения плодов цивилизации (как выразился некогда Маркс⁴ ), для удержания

⁴ См. Маркс - П. В. Анненкову. 28 декабря 1846 г. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 27, стр. 403.

ранее достигнутого уровня оно должно было непременно идти вперед по пути общественного обновления, которое, в свою очередь, не могло быть не чем иным, как равнодействующеймногообразных социальных, политических, идейных конфликтов, составляющих живую ткань истории?

Мы подходим здесь к одной из самых глубоких проблем философии истории (занимавшей умы еще в древности). Это проблема возможности и действительности в историческом процессе, взятая под углом зрения закономерности его. Вульгарный материалист, хочет он этого или не хочет, неизбежно приходит к фатализму, исповедующему предуготованность истории, - взгляду, ничего общего не имеющему с марксизмом. Для последнего из признания необходимости, строгой обусловленности общественного развития отнюдь не вытекает, что человечеству не остается ничего другого, как маршировать по заранее вычерченному маршруту, безропотно повинуясь неумолимым законам истории. Да, люди не свободны в выборе направления, в котором развивается общество, но, кроме общего направления прогресса, есть еще форма его: он может быть осуществлен раньше или позже, более или менее последовательно, с большими или меньшими издержками и жертвами. "Выбор" же этой формы есть реализация одной из ряда закономерных возможностей самой действительности, социально-экономическая основа которой не только обуславливает политический и духовный процессы, но и изменяется под их воздействием.

Лишь при таком диалектическом подходе к процессу развития материалист может объяснить историческую активность людей, не изменяя своему мировоззрению и вместе с тем не "уступая" этой проблемы (как было всегда до Маркса) представителям идеалистической мысли. Напомним, например, замечательно глубокие слова Гегеля: "... В существовании развитие является движением вперед от несовершенного к совершенному, причем первое не должно рассматриваться как нечто несовершенное, а как нечто такое, что в то же время содержит в себе свою собственную противоположность, так называемое совершенное, как зародыш, как стремление. Точно так же возможность, по крайней мере путем рефлексии, указывает на нечто такое, что должно стать действительным, и, точнее, аристотелева dinamis есть и potentia, сила и мощь"⁵ . Нельзя не видеть, что Гегель, рассматривая необходимость развития как превращение возможности в действительность, подошел близко к пониманию решающего, объективно-революционного содержания истории. Но это содержание лишено в его конструкции самостоятельного существования, не зависимого от "духа", рефлексии. После Маркса в поисках смысла истории уже нет нужды возвращаться в сферу абсолютной идеи, заключающей в себе наперед все начала и концы. Мы можем теперь, опираясь на факты, на изучение и опыт истории, представить ее как процессов котором "вторичное", субъективное - именно потому, что оно рождено объективными потребностями материального развития и в той мере, в какой оно им отвечает, - само, в свою очередь, материализуется, переходит, притом в нарастающей (несмотря на все отклонения) степени, в сферу объективного. Иначе говоря: всемирная история представляет собой процесс перехода от начальных ступеней прогресса, когда разные возможности создавались не столько сознательной деятельностью людей, сколько различием стихийно складывавшихся естественноисторических условий, к более зрелому состоянию, для которого характерно приближение общественного сознания к действительности и, что особенно важно, превращение передовых идей в более или менее организованные и целенаправленные действия прогрессивных сил общества, революционных классов и партий, аккумулирую-

⁵ Гегель. Философия истории. Соч. Т. VIII. М. 1935, стр. 54.

щих интересы и чаяния, протест и почин угнетенных масс, подавляющего большинства человечества.

Эта сторона истории настолько выпукло выступает в наш век, что мимо нее не может пройти всякий серьезный и добросовестный ученый. Не потому ли сейчас более затруднительно, чем в прошлом, отличить марксистов от немарксистов по сюжетам, темам их исторических исследований? И марксисты и немарксисты много пишут о революциях и о рабочем движении, но пишут по-разному - не только и даже не столько в смысле непосредственной оценки, распределения симпатий и антипатий, но в более широком методологическом смысле.

Поскольку и для экономического материалиста и для плюралиста история представляет как бы конгломерат различных "сторон" или "факторов", и тот и другой, как правило, неспособны обнаружить в классовой борьбе, в массовых движениях и их высшей форме - социальной революции - средоточие истории, фокус, в котором перекрещиваются и сталкиваются все стороны и моменты предшествующего эволюционного развития, синтезируется и рождается новая действительность: от экономической структуры общества до его политической и духовной надстройки. Марксисты же делают упор на творческую роль революционных переворотов и преобразований, нисколько не забывая при этом, что человечеству пришлось проделать немалый и нелегкий путь, чтобы "доработаться" до сознательно-революционной формы общественного прогресса. Менее всего последователи Маркса и Ленина склонны иконизировать любое проявление социального протеста, закрывать глаза на исторические слабости, свойственные многим из движений угнетенных масс, присутствие в них консервативных и иных примесей, религиозных, монархических и тому подобных предрассудков, которые не раз делали эти движения слепым орудием в руках их явных и скрытых противников, своекорыстного меньшинства общества. Но и в отношении более развитых движений, по крайней мере большинства буржуазных революций XVII - XIX вв., изучение исторического опыта позволяет сформулировать закон своеобразной повторяемости в их развитии, связанной с тем, что эти революции, движимые энергией и порывом "низов", по своему социальному содержанию оставались революциями меньшинства. Поэтому первые же победы над старым порядком приводили к расколу в революционном лагере; вовлечение в действие более широких слоев трудящихся сопровождалось одновременным отходом "умеренных" слоев и партий, консолидацией контрреволюционных сил, которые в конечном счете брали верх. Они казались победителями, хотя даже врагов революции историческая необходимость заставляла чаще всего быть ее душеприказчиками - парадоксальная разновидность прогресса в тех условиях, когда он объективно не мог идти дальше изменения форм эксплуатации и классового господства.

Однако каков бы ни был непосредственный исход, поступательное движение общества определялось не им, а высшим подъемом революционной волны. Прочнее всего сохранялось именно то, что было завоевано в периоды, которые не только консерваторы, но и иные буржуазные либералы любят именовать "безумными". Разве факты не доказывают, что никакая реставрация не могла забрать землю у французского крестьянина после тринадцати месяцев якобинской диктатуры, как никому не удалось бы восстановить институт рабства в Соединенных Штатах после Геттисбергского сражения. Наконец, и это самое главное: чем беспощаднее расправлялись эти народные движения и социальные революции со старым и отжившим, чем дальше выходили они за пределы достижимого в данный исторический момент, тем глубже взрыхляли они (своими завоеваниями, опытом, ошибками и поражениями) почву для будущего, подготавливая в перспективе всемирно- исторический перелом, совершающийся на глазах нынешних поколений, когда социаль-

ная революция - уже не единичный акт, а целая эпоха - становится и субъективно и объективно революцией большинства для большинства, непосредственной движущей силой эволюции,общечеловеческого прогресса во всех его сферах.

Вот тот угол зрения, который играет для нас наиболее важную роль как в отдельных исследованиях, так и особенно при воссоздании исторического процесса в целом. Это и есть, собственно, тот "высший критерий" в познании исторической закономерности, который является водоразделом между марксистами и немарксистами. Поэтому, когда проф. Мендель усматривает какие-то уступки, сделанные ныне советскими историками буржуазной методологии, он поддается, на наш взгляд, искушению принять желаемое за действительное.

II

Поскольку пятый и седьмой вопросы проф. Менделя перекликаются между собой, отвечаем на оба вопроса сразу.

Нет, разумеется, ни малейшего противоречия между признанием общих законов исторического развития и необходимостью конкретного изучения фактов. Думать иначе, отграничивать закон от фактов, значило бы прежде всего придавать какой-то мистический смысл самому закону, который - если это действительно научный закон - представляет собой отражение реальной действительности (то есть не отдельных, изолированных фактов, а их совокупности, системы, воплощающей в себе движение целого) и вместе с тем результат познания, логически обобщенный итог предшествующего изучения фактов. Именно поэтому закон, в свою очередь, служит критерием "для выбора и классификации фактов" - общее правило, которому следуют все науки, естественные и общественные в равной мере. Так, исследуя реальные свойства известных науке его времени химических элементов, их взаимосвязь, Д. И. Менделеев сформулировал знаменитый "периодический закон", а уже руководствуясь им, ученые открыли десятки новых элементов, заполнив пустые клетки менделеевской таблицы; в свою очередь, закон Менделеева получил со временем более всестороннюю интерпретацию, видоизменившись в свете открытий XX в. (прежде всего радиоактивности). Не так ли обстоит дело ив изучении общества, конечно, с учетом особенностей, отличающих эту область человеческого познания и связанных, в частности, с ее социальной функцией (о чем ниже)?

Что касается марксизма, то его творцы неизменно подчеркивали, что их теория - "руководство к изучению", которое не заменяет самое изучение. По словам В. И. Ленина, материалистическое понимание истории было вначале гениальной гипотезой и стало научной социологией лишь в результате детальнейшего исследования Марксом одного, определенного общества - капитализма, исследования, которое по своей основательности, фактической обоснованности поистине не знает равных. Когда мы говорим, что марксистско-ленинская теория является объективно правильной, то имеем в виду не только то, что эта теория подтверждена (и не один раз) общественной практикой, но и то, что ее основоположниками выработан, притом не умозрительно, а в ходе предметного исследования, научный метод, открывающий возможность безграничного углубления в природу исторического процесса, охвата его во всех связях и опосредствованиях.

Последнее особенно важно для исторической науки, имеющей дело с наиболее подвижным из всех возможных объектов, развитие которого характеризуется быстротой качественных изменений, а также необычайно большим спектром многообразия: даже самые широкие категории, такие, как "общественно-экономическая формация", выражают лишь ведущую тенденциюразвития, а не всю действительность - многоуклад-

ную в пределах одной эпохи и одной страны и тем более в рамках всемирной истории. А к этому надо прибавить множество вариаций и оттенков, создаваемых уже не одним различием материальных условий, которые можно констатировать с естественнонаучной точностью, но и воздействием массы привходящих обстоятельств, "случайностей", включая и такие, как ошибки, заблуждения, личные качества исторических деятелей и т. п. Марксисты хорошо понимают значение, какое имеют для реального хода истории воля, страсть, фантазия, увлечения и даже иллюзии отдельных людей и тем более целых общественных слоев. В истории, как и в природе, немало неразумного и неудавшегося. Мы считаемся с неожиданностью иных исторических поворотов, с "шутками" истории и "злобной иронией", ей свойственной. Проблема расхождения между оптимальной и реальной формами прогресса, несовпадения цели и результата исторической деятельности людей не только не чужда марксизму, но именно он поставил эту проблему на объективную основу, видя решение ее в материалистической трактовке возможности и действительности, в диалектическом взгляде на прогресс, как на движение "по спирали", с возвращением к пройденному на более высокой ступени развития, с отступлениями в сторону и даже целыми полосами временного регресса, торжества реакции, не раз ставившей под удар судьбы народов (события второй мировой войны, злодеяния фашизма у всех еще перед глазами).

Отсюда проистекают и важные гносеологические выводы. С нашей точки зрения, в равной мере несостоятельны как попытки выделить философию истории в обособленную область чисто абстрактных положений, не меняющихся с развитием науки, так и вытекающая отсюда и близкая по существу к телеологическим воззрениям тенденция свести изучение реальных исторических объектов к поискам подтверждений заранее высказанных положений, к описанию тех или иных модификаций процесса, характер и закономерности которого уже выявлены в наиболее общей, логической форме. Еще в 90-х годах прошлого века Энгельс критически отзывался о тех молодых социалистах, которые применяли направо и налево слово "материалистический", пользуясь им в виде своеобразной отмычки. "Всю историю надо изучать заново",⁶ - писал тогда Энгельс, ясно сознавая, что историкам-материалистам еще предстоит огромная работа по выявлению и исследованию множества фактов, относящихся ко всем эпохам, к историческим судьбам всех стран и народов. Как ни значителен объем работы, проделанной с тех пор, задача, поставленная Энгельсом, сохраняет свое значение. Ибо не стоит на месте само общество, порождая своим движением новые проблемы и бросая новый свет на старые. Выявление и накопление свежих фактов (а их число, как хорошо известно всем исследователям, возрастает в геометрической прогрессии) приводит к дальнейшему развитию исторических представлений, порождает новые гипотезы, требует сопоставления с ними прежних выводов и концепций, побуждает в конечном счете к уточнению, развитию самой теории, совершенствованию и обновлению метода исторического исследования.

Глубоко неверным является представление, будто у историков-марксистов имеется всегда лишь одно-единственное, "узаконенное", так сказать, мнение по всем историческим проблемам - большим и малым. Если бы это было так, то наша наука, наши знания не могли бы развиваться. Советские исследователи имеют зачастую различные мнения и суждения и по отдельным вопросам истории (в том числе и очень существенным) и относительно способов их изучения. Свидетельства тому - разнообразные дискуссии последних лет в научных учреждени-

⁶ Энгельс - К. Шмидту. 5 августа 1890 г. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 37, стр. 371.

ях, высших учебных заведениях, на страницах советских журналов, которые, видимо, и породили вопрос проф. Менделя. Но если творческая научная дискуссия, во время которой высказываются различные суждения, - закон развития науки, то также естественно, что в результате открытых и равноправных дискуссий отпадают точки зрения, неверность или неполнота которых доказана фактами, движением мысли, и вместе с тем сближаются между собой взгляды людей, руководствующихся общим для них всех мировоззрением и методом познания. Самым же важным результатом является более глубокая трактовка обсуждаемых проблем. В конце концов дискуссии не самоцель, а средство приближения правильной, научной мысли к абсолютной истине, которая никогда не может быть познана вся и сразу, но которая существует в относительных истинах, существует реально. В данном случае мы делаем акцент на последнее, хотя никогда не забываем и об относительности знания и, следовательно, о постоянной необходимости искать, не удовлетворяться достигнутым, проверять и уточнять свои взгляды.

III

Вопрос о предпосылках и причинах Октябрьской революции в России в свете исторической теории и теории исторического познания представляется крайне важным. Вместе с тем в самой постановке вопроса проф. Менделем коренится явное противоречие. Из правильной мысли, что в революции 1917 г. выявилось сочетание общих закономерностей с особенностями исторического развития России, делается совершенно неожиданный вывод: "Таким образом, казалось бы, что общая теория марксизма была подтверждена исключением".

Почему же исключением? Не потому ли, что русская революция оказалась первой в ряду победивших социалистических революций? Но в таком случае мы вправе задать вопрос нашему оппоненту: что же он считает правилом, какое содержание вкладывает в это понятие? Видимо, иное, чем Маркс и Энгельс, считавшие, что социальная революция пролетариата возможна и необходима в результате развития противоречий капитализма, как итог классовой борьбы в его недрах. Может быть, в России не было "настоящего" капитализма и отсутствовали специфические для него формы классовой борьбы? Если так полагали в свое время революционеры-народники, то историческим оправданием им в 70 - 80 годах XIX в. служила неразвитость буржуазных отношений и прежде всего крайняя замедленность, замаскированность роста капитализма в условиях пореформенной деревни. Но заблуждение, простительное в одних условиях, становится предрассудком в других.

Русские марксисты как раз и начали с того, что доказали, в частности, в хорошо известной полемике Плеханова и Ленина с эпигонами народничества, что Россия, при всем своеобразии ее общественно-экономического и политического строя, развивается в том же направлении, что и страны Западной Европы и Северной Америки, что ее социальная структура в конце XIX и начале XX в. принципиально не отличается от структуры этих стран. Для марксистов решающим было при этом не количественное преобладание отдельных укладов, а выделение тех, которые своим ускоренным развитием и концентрированной экономической силой накладывали отпечаток на всю эволюцию, модифицируя так или иначе старые, исконные формы хозяйства и социальных отношений. Там, где поверхностный взгляд замечал только островки крупного капиталистического производства среди океана атомизированных натуральных крестьянских хозяйств, научный марксистский анализ, выполненный прежде всего Лениным, обнаружил сложный процесс проникновения во все поры жизни товарно- денежных отношений, создавших в

России целую гамму переходных ступеней и форм - от "чистого" крепостничества к "чистому" капитализму - и соответственно колоссальную армию полупролетариев, "наемных рабочих с наделом", которые представляли питательную среду для роста индустриального пролетариата, а в своей социальной борьбе объективно не могли не тяготеть к нему⁷ .

Преодоление иллюзий самобытничества имело еще одно, огромное по важности последствие: оно позволило молодому рабочему движению России опереться на опыт западноевропейского пролетариата, социалистического движения передовых в этом отношении стран XIX века. Ленин многократно отмечал этот факт, объясняя происхождение большевизма и условия его победы. Но Ленин и большевики также отчетливо понимали, что быть верным наследству не значит ограничиваться им. Наоборот, верность марксизму требует на каждом новом этапе, в каждых данных условиях поиска тех особенных, специфических форм, в которых реализуются общие закономерности исторического развития, общие законы социальной революции.

Нельзя не обратить внимания в этой связи на то, что абсолютизация уже миновавшей в основном исторической ситуации - эпохи восходящего развития буржуазного общества, опыта и уроков европейских революций XVIII - XIX вв. (к тому же односторонне понятых) - явилась одной из наиболее глубоких причин поворота к оппортунизму таких видных представителей марксистской мысли, какими были в свое время Каутский или Плеханов. Превосходство Ленина над его оппонентами и идейными противниками внутри социалистического движения состояло прежде всего в том, что он правильно оценил характер всего мирового развития, последствия тех перемен и малоприметных вначале сдвигов, которые нарастали в капиталистическом мире с конца XIX столетия и приняли к кануну войны 1914 г. более или менее завершенную форму империализма - высшей стадии капитализма Америки, Европы и Азии. Когда в России 1917 года, только что сбросившей царскую монархию, Ленин призвал к социалистической революции, то он сделал это не потому, что сам был русским и хотел социализма прежде всего для своего народа. Призыв к революции вытекал у него из учета крайне своеобразного и во многом противоречивого сочетания двух решающих моментов. Один - объективная материальная подготовленность буржуазного мира, включая Россию (хотя она и была в ряде отношений одной из наиболее отсталых среди капиталистических стран), к социальной революции, которая на данной ступени развития могла реально осуществить обобществление средств производства и обращения в ключевых отраслях народного хозяйства, то есть к такой революции, в которой удовлетворение непосредственных интересов эксплуатируемых масс могло совершаться на пути к социализму. Ужасы войны, военные поражения, разруха и голод лишь ускорили революционный взрыв, но сами по себе, разумеется, не способны были определить его характер, внутреннее содержание и перспективу. Иначе легко прийти к выводу, что революции этого рода было бы место и во время, скажем, Тридцатилетней войны.

Но возможность социалистической революции еще не есть действительность. В действительность ее превращают усилия передового клас-

⁷ Советские историки в последние годы оживленно обсуждали весь комплекс вопросов об общих чертах и особенностях социально-экономического развития России в период, который в широком смысле слова был историческим прологом Октябрьской революции. См. материалы этих обсуждений в книгах: "Особенности аграрного строя России в период империализма". М. 1962; "Об особенностях империализма в России". М. 1963; "Рабочий класс и рабочее движение в России. 1861 - 1917". М. 1966. Историографический обзор некоторых из дискуссий дан в статье А. Л. Сидорова "Некоторые проблемы развития российского капитализма в советской исторической науке" ("Вопросы истории", 1961, N 12), в книге К. Н. Тарновского "Советская историография российского империализма" (М. 1964) и в сборнике "Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. История СССР" (М. 1962).

са, обладающего решимостью идти на жертвы во имя победы и способностью объединить вокруг себя в решающий момент большинство народа. Именно в России того времени рабочий класс обладал этими качествами. Именно Россия была первой страной, где пролетариату удалось осуществить роль гегемона в революции. Именно в этом смысле она была не отсталой, а наиболее передовой среди всех стран - политический момент, который имел свои социально-экономические корни и вместе с тем содержал в себе принципиально новую "экономическую потенцию": возможность ускоренного преодоления отсталости и движения к прогрессу на социалистической основе.

Предоставим слово самому Ленину и процитируем его высказывание из публичной полемики с меньшевиками и другими мелкобуржуазными демократами. В июле 1917 г., после поражения пролетариата и временного торжества контрреволюции, он писал: "Объективное положение таково: громадное большинство населения страны мелкобуржуазно по своему жизненному положению и еще более по своим идеям. Но в стране царит крупный капитал, через банки и через синдикаты в первую голову. В стране есть городской пролетариат, достаточно развитый, чтобы идти своим путем, но еще не способный привлечь сразу на свою сторону большинство полупролетариев"⁸ . Исходя из этих посылок, из анализа всех сторон необычайно пестрой, быстро меняющейся действительности, Ленин предвидел неизбежность нового подъема революции, который приведет к окончательному прозрению масс, к окончательному разрыву между ними и господствующими классами. Не потому победит пролетариат, считал он, что страна на грани катастрофы, а потому, что спасти от катастрофы может лишь его победа. Не потому только обречена на банкротство русская буржуазия, что все историческое прошлое связало ее с живым трупом русского крепостничества, но потому также, что задачи, стоявшие перед Россией, уже нельзя было решить обычными средствами буржуазных революций, не выходя за их рамки⁹ . В глазах Ленина пролетарские революционеры были якобинцами новой формации - эпохи машинной индустрии и железных дорог, монополий и финансового капитала. "В XX веке, в капиталистической стране, - повторял он накануне Октябрьского восстания, - нельзя быть революционным демократом, ежели бояться идти к социализму"¹⁰ .

Такими последовательными демократами явились большевики. Напротив, боязнь нового, неспособность к революционному творчеству сыграли не последнюю роль в грехопадении меньшевиков, в их измене не только социализму, но и демократии. Заявляя себя на словах сторонниками социалистической революции в России, на деле они ставили ее победу в зависимость от таких идеальных условий, которые фактически сложиться попросту не могли. Вот как, например, представлял себе в 1917 г. переход от капитализма к социализму один из русских меньшевиков, Б. Кибрик: "Мы считаем, что гибель буржуазного мира - победа над господствующими классами - может наступить только при соответствующем развитии производительных сил страны, при соответствующем

⁸ В. И. Ленин. Три кризиса. ПСС. Т. 32, стр. 432.

⁹ Укажем только на одно обстоятельство: уже накануне первой мировой войны 44,5 млн. десятин частновладельческих, преимущественно помещичьих земель (примерно половина всех земель, принадлежавших помещикам) были заложены в банках, из них 30,6 млн. десятин - в акционерных банках, то есть фактически находились под прямым контролем финансовой олигархии (см. "Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г.". Птгр. 1915). Таким образом, без национализации банков невозможна была и радикальная аграрная реформа: национализация земли, уничтожение самого крупного остатка средневековья - дворянских латифундий.

¹⁰ В. И. Ленин. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. ПСС. Т. 34, стр. 190. См. также резолюцию VI съезда РСДРП (б) "Об экономическом положении" (август 1917 г.). "Шестой съезд РСДРП (большевиков)". Протоколы. М. 1958, стр. 257 - 260.

развитии капиталистического общества, когда оно дойдет до своего отрицания, когда средний класс распадется, когда действительно на вершине будет незначительная группа, в руках которой сосредоточится вся власть над миром". И далее еще добавлялось, что "мы представляем себе этот переворот даже не в национальном масштабе, считаем, что это дело международное..."¹¹ . В такой постановке возможность социалистической революции отодвигалась в необозримо далекое будущее, если вообще сохраняла реальное значение.

Практическим же следствием таких взглядов было бы сохранение господства имущих классов, которые предпочитали задушить революцию "костлявой рукой, голода и народной нищеты" и призвать, "немецкого вахмистра", бросив ему под ноги Петроград, чем отказаться от монополии на собственность и власть. Как известно, опор между большевиками и социал-реформистами о возможности и необходимости пролетарской революции в одной стране и именно в России был решен исторической практикой, с чем следовало бы посчитаться и некоторым западным социологам и историкам (например, Сиднею Хуку в США), которые продолжают повторять избитые доводы о "неправомерности" русской революции.

Конечно, в революции 1917 г. и в последующей истории нашей страны были особенности, связанные и с ее историческим прошлым и с ее положением пионера в прокладывании нового пути общественного развития. Естественно, что перевод теоретических положений на язык практики требовал особых усилий и непрестанных поисков, не всегда безошибочных. Советским людям пришлось испытать гигантские трудности, принести огромные жертвы. Но ведь марксисты никогда не утверждали, что все революции должны целиком и в деталях повторить русский опыт. Стоит вспомнить, что уже после Октября Ленин проводил различие между значением нашей революции в широком смысле, в смысле воздействия на все мировое развитие, и значением в узком смысле слова, понимая под последним историческую неизбежность повторения некоторых ее основных черт. История конкретизировала эту формулу. Она подтвердила и дополнила ее примером революционных и социалистических преобразований в других странах. При этом самый опыт первой страны социализма в сочетании с экономической и политической поддержкой, которую она оказывала и оказывает народам, вступившим на путь строительства нового общества, позволяет им добиваться поставленных целей с меньшими издержками, а революционным силам дает импульс для новых творческих поисков. И это вновь убеждает в правильности одного из коренных положений философии марксизма: нет абстрактных истин, истина всегда конкретна, и в ее конкретности воплощена во всем богатстве своего внутреннего содержания реальность всеобщего.

IV

Вопросы, стоящие в анкете проф. Менделя под номерами 8 - 10, принадлежат к числу наиболее устойчивых, мы бы сказали, традиционных заблуждений наших оппонентов, для которых всякая идеология субъективна, а понятия объективности и партийности науки несовместимы всегда и во всех случаях. Сплошь и рядом это искренние заблуждения, но нередко, скрывать не стоит, это также форма сознательной защиты определенной, именно буржуазной идеологии в ее борьбе с идеологией коммунистической. Если любая идеология субъективна, то нет смысла говорить об истинности ее: "Все правы, и никто не прав". Такая позиция отражает, разумеется, неуверенность в правоте собственных взглядов, в их объективности. Сложность коллизий современного мира, как и проти-

¹¹ "Известия Московского Совета Рабочих депутатов", 28.IV.1917.

воречивость самого познания, наконец, особые трудности познания исторического питают подобную неуверенность и служат ее известным оправданием. Но нельзя самым решительным образом не возразить против универсализации этого пессимистического, релятивистского взгляда, ибо он с неизбежностью ведет, хочет или не хочет этого проф. Мендель, к отрицанию возможности всякого научного, в том числе и исторического, знания. А это вопрос, существенно затрагивающий не только профессионалов-историков, но и общество в целом, для которого изучение истории - форма самопознания и стимул к действию.

Поэтому имеет смысл более подробно рассмотреть вопросы проф. Менделя. Чтобы было ясно, о чем идет речь, нужно уточнить самые понятия, кратко напомнив исходные марксистские положения на этот счет. Идеология, или совокупность политических, правовых, нравственных, философских, религиозных, художественных взглядов, является духовным выражением коренных материальных интересов, экономических условий жизни классов, социальных групп. Это не означает, что идеологами той или иной социальной группы обязательно должны быть представители только этой группы. Часто ими являются выходцы из других слоев населения; например, образованные интеллигенты - дворяне или буржуа по происхождению - нередко выступали и выступают как идеологи рабочего класса. Далее. Идеология, с нашей точки зрения, только в конечном счете отражает экономические интересы. Она обладает своими специфическими закономерностями, а также значительной самостоятельностью по отношению к породившим ее условиям жизни, что обусловлено прежде всего тем, что движение мысли имеет в качестве непосредственного источника "мыслительный материал" - свой собственный и доставшийся в наследство от предшественников. Не учитывать это - значит впадать в вульгарный социологизм, против которого марксисты всегда боролись. Наконец, классовый характер идеологии не исключает наличия в ней общенародного и общечеловеческого содержания, лишь преломленного так или иначе через сознание определенного класса. Все это крайне осложняет анализ как истинного классового смысла того или иного идеологического явления, так и взаимосвязи его с объективными условиями общественной жизни.

Говоря о несовместимости понятия о классовом происхождении идеологии с уверенностью марксистов в объективности материалистического объяснения истории, г-н Мендель имеет в виду, по существу, вопрос об истинности марксовой теории. Ответить же на этот вопрос можно, лишь выяснив, соответствует ли содержание теории главным тенденциям развития человеческой цивилизации, конкретными носителями которых являются определенные классы.

Идеология может отражать действительность с разной степенью точности и полноты, не переставая при этом выполнять функцию общественного сознания своего времени и класса. История знает формы сознания, идеи и представления, в которых, несмотря на то, что они были иллюзорными, несостоятельными в научном смысле, отражалось поступательное движение самой действительности (таковы, например, разные формы религиозных ересей и социальных утопий). Но общим правилом, особенно по мере приближения к современности, является: степень научности идеологии зависит от прогрессивности представленного ею класса, общественной группы, и, напротив, необходимой чертой и даже условием этой прогрессивности становится научность классового самосознания.

Маркс и Энгельс иногда употребляли понятие "идеология" в отрицательном смысле для обозначения извращенного отражения общественного бытия в представлениях тех или иных классов и их теоретиков. Однако ни Марксу, ни Энгельсу не приходило в голову утверждать, что сознание людьми своих интересов и связанных с ними конкретных за-

дач ни при каких условиях не способно принять научную форму и не может внушить теоретикам обоснованное убеждение в правильности своих выводов. Марксисты именно потому высоко ценят идеологов революционной буржуазии, что они сумели выразить интересы восходящего, передового в определенный исторический период класса в форме, приближающей общественное знание к объективной действительности. И столь же закономерно, что возможностью наиболее адекватного отражения этой действительности обладает идеология пролетариата - класса, самое положение которого обязывает его быть бесстрашным перед истиной и заинтересованным в познании ее до конца.

С другой стороны, из того очевидного факта, что общественное сознание, как правило, отстает от общественной жизни, вовсе не вытекает, что оно является всего лишь бледным слепком действительности. История убеждает в том, что научная мысль способна в большей или меньшей степени опередить практическую деятельность людей, то есть выразить созревшую необходимость изменения общественного бытия до того, как эта необходимость примет форму массового действия. Мыслители Возрождения и Просвещения предвосхитили в идеализированной форме буржуазное общество. Маркс и Энгельс открыли путь к социализму намного раньше, чем он стал воплощаться в действительность.

Нельзя отрицать вместе с тем, что вопрос, заданный г-ном Менделем, отражает определенную трудность. В самом деле, если считать истинным лишь такое содержание наших представлений, которое соответствует вещам и процессам "самим по себе", то можно ли говорить об истинности идеала? Если же специфическая особенность идеала состоит в том, что в нем выражено не только сущее, но и должное, то, к чему стремятся люди, можно ли рассматривать идеал в качестве отражения действительности?

Марксизм решает этот вопрос, исходя прежде всего из анализа неоднородности, противоречивости самой действительности, которая, как уже отмечалось выше, всегда несет в себе (долгое время находящиеся в скрытом виде) элементы будущего, которые включены в настоящее и вместе с тем отрицают его. Когда марксисты говорят, что они убеждены в неизбежности смены капитализма социализмом, то они исходят из того, что "долженствование" обусловлено всем механизмом развития и специфическими особенностями капиталистического способа производства: он не только создал материальные предпосылки собственного отрицания, но и сформировал те социальные силы, в действиях которых реализуется историческая необходимость нового общества. Опираясь на эти реальные элементы будущего, Маркс и Энгельс создали в самых общих чертах научный идеал коммунистического строя. Он включает в себя не только представление об общественной собственности как основе нового уклада жизни, но и представление о высоком уровне развития производительных сил, о материально- обеспеченном существовании каждого человека, о широком участии масс в управлении обществом, о подлинной свободе творческой деятельности во всех сферах жизни, об очищении духовного облика человека от уродующих его пороков, порожденных конкурентной борьбой и индивидуалистической моралью. Таким образом, Маркс и Энгельс ставили вопрос о коммунизме, как "естествоиспытатель поставил бы вопрос о развитии новой, скажем, биологической разновидности, раз мы знаем, что она так-то возникла и в таком-то определенном направлении видоизменяется"¹² .

Поэтому и передовой идеал представляет собой на данной ступени прогресса не только предвосхищение, определение конечной цели, но также движение, ведущее к цели, притом движение мысли и практического действия в их сложном, диалектическом единстве. Коммунистов не раз

¹² В. И. Ленин. Государство и революция. ПСС. Т. 33, стр. 85.

упрекали в том, что они будто бы изменили принципам Маркса, приспосабливая свою общую концепцию к преходящим фактам и временным интересам. Но это обвинение не выдерживает критики. С точки зрения марксизма, противопоставление "интересов" или "современных задач" идеалу неправомерно по той простой причине, что самое развитие коммунистических идеалов объясняется развитием "интересов", понимая этот термин не в узком смысле себялюбия, а в широком смысле общественной экономики и общественных отношений. Мы отлично понимаем, что идеал коммунизма невозможно очертить во всех деталях, а также невозможно достигнуть сразу, минуя целый ряд промежуточных ступеней. Если в СССР делают сегодня упор на экономический фактор или, как принято говорить, на создание материально-технической базы коммунистического общества, то при этом вовсе не забывают об остальных условиях движения к коммунизму, среди которых не менее важны и условия политические, идейные - развитие социалистической демократии и изменение общественного сознания, психологии, норм поведения. Здесь имеет место и более широкая закономерность: взаимодействие цели и движения не исчерпывается конкретизацией, уточнением цели по мере ее осуществления. Действительность, в свою очередь, нуждается в том, чтобы ее поверять идеалом и приводить в соответствие с ним (в этом мы видим, в частности, функцию социалистической теории и основанной на ней политики). Так понимая и так борясь за ближайшие цели, советские люди отстаивают будущность всего коммунистического движения. Постольку и в отстаивании конечной цели нет ничего от мистификации, утопии, обожествления.

V

Имеет ли вышесказанное отношение к исторической науке? Безусловно, поскольку она часть идеологии, одна из форм общественного сознания. И хотя историк занят прошлым, он обращается к нему не в последнем счете ради того, чтобы помочь решению вопросов, которыми человечество занято в настоящем.

В признании актуальности исторического знания, видимо, нет особых разногласий между нами и проф. Менделем. Но у него вызывает сомнение возможность объективного исторического исследования, если автор его, исходя из определенных общественных, политических позиций, отстаивает свои убеждения, стремится, чтобы они были восприняты широкими слоями общества, всем народом. Разделим вопрос на две части. Прежде всего отметим (вряд ли против этого будет возражать и наш оппонент), что "требование служить обществу" разделяется далеко не всеми представителями немарксистской историографии. Но значит ли это, что они не служат - так или иначе, прямо или косвенно - своему обществу, а если это общество представляет социально противоречивое целое, то определенной части этого целого или, иначе говоря, определенному классу? Мы знаем, что провозглашение "надклассовости" исторического знания не раз являлось добросовестным заблуждением и даже попыткой ученого отстоять перед лицом реакции свое право на беспристрастное научное исследование. И, конечно же, мы не станем смешивать такого рода заблуждения с притязаниями на аполитичность, которые чаще всего появляются там и тогда, где и когда становится особенно невыгодным обнажать связь исторических воззрений с современностью, с господствующей идеологией и политикой. Как не вспомнить, например, что признанный глава "объективной" историографии XIX в. Л. Ранке, ратуя за превращение истории в "чистую науку", был весьма далек от постулируемых им принципов и достаточно определенен в своих политических - реакционных и пруссофильских - симпатиях, когда переходил к конкретному исследованию. Он готов был изменить требованию

строгого отбора и критики источников, если только источник позволял, например, очернить идеолога и вождя восставших крестьян Томаса Мюнцера. Любопытно, что один из крупных немецких буржуазных историков, сам вышедший из школы Ранке, Генрих фон Зибель, нашел нужным отмежеваться от идеи политического нейтралитета науки. Всякий историк, писал он, "имеет свою окраску, свои религиозные, атеистические, либеральные или консервативные убеждения. Историки бывают различных партий, но не бывает беспристрастного историка"¹³ ... Вопрос, стало быть, не в субъективном признании партийности, то есть социальной функции исторического знания, а в том, каково в данный момент, в данных условиях конкретное наполнение этой функции, подлинное содержание исторических идей, концепций, представлений: совпадают ли они с прогрессивной тенденцией самого общественного развития, выражают ли они эту объективную тенденцию или они выражают (сознательно или неосознанно) иную, реакционную или консервативную тенденцию, тоже имеющую свои корни в действительности, в той сфере общественной жизни, которая тяготеет к прошлому, к миру уходящему, но не сдающемуся. Историки-марксисты открыто рассматривают свою деятельность как часть революционной, организованной, планомерной деятельности народа во имя торжества нового общественного строя. Мы сознательно стоим на позиции партийности исторического знания, поскольку она создает постоянное взаимодействие между опытом прошлого и борьбой, созидательным трудом сегодняшнего дня.

Мешает ли это строгому историческому исследованию? Тут мы вновь возвращаемся к уже затронутой выше проблеме специфики отражения действительности в научном исследовании прошлого. Как часто из уст наших оппонентов слышится призыв: воспроизводить факты как таковые, не примешивая к ним собственные взгляды, минуя мировоззрение исследователя. Но ведь это явно необоснованное требование, притом необоснованное в любом случае - обращено ли оно к ученому-обществоведу или к ученому-естествоиспытателю. Когда биолог впервые обнаруживает под линзой микроскопа новую разновидность живого или когда физик-экспериментатор с помощью сверхмощных ускорителей "засекает" еще одну элементарную частицу, то разве в этом таинстве первооткрытия не присутствует незримо вся предшествующая история науки - не только в виде инструментария, но и в виде идей или гипотез, ради подтверждения или пересмотра которых совершался эксперимент, в виде накопленных знаний, благодаря которым сокращается расстояние между наблюдением, описанием и обобщением? Отличие общественного, исторического знания от естественнонаучного состоит лишь в том, что историк, с одной стороны, лишен, как правило, возможности непосредственно наблюдать изучаемый объект, проверить правильность выводов с помощью прямого эксперимента. С другой стороны, и это самое существенное: в то время, как перед естествоиспытателем (какие бы изменения ни вносила в это эволюция науки и производственная практика людей) всегда стоит внешний по отношению к человеческому обществу мир природы, в историческом исследовании общество встречается с самим собой. Потому и исторический факт, имеющий независимую от сознания исследователя объективную основу, вместе с тем как бы вдвойне "субъективен". Мы имеем дело с источниками, которые чаще всего окрашены определенной идеологией и отражают какую-то частичку, сторону социально неоднородной действительности (как часто, например, в памятниках прошлого "молчит" народ, угнетенная масса и не потому, конечно, что она молчала в реальной жизни)¹⁴ .

¹³ H. V. Sybel. Uber den Stand der neuen deutschen Geschfchtsschreibung. In: "Kleine historische Schriften". 3. Aufl. Bd. I. Stuttgart: 1880, S. 355.

¹⁴ Интересные соображения на этот счет высказаны польским историком Ц. Бобиньской: C. Bobinska. Historyk fakt, metoda. Warszawa. 1964.

В свою очередь, историк, сталкивающийся со множеством фактов, крупных и мелких, существенных и несущественных, всегда производит определенный отбор, руководствуясь тем или иным критерием. Вначале им служит изучаемая проблема. Но ведь самый выбор или, точнее, постановка проблемы определяется тем, что обычно называют интересом исследователя, и хотя в этом выборе немалую роль играет индивидуальность ученого, решающее значение имеет все же не она. Здесь вступает в действие веление времени. Каждый из нас в конечном счете отвечает на вопросы, поставленные современностью, от нее получая наиболее мощные импульсы - не только как человек и гражданин, но и как исследователь прошлого, поскольку в современном мире, современном человечестве воплотилась, откристаллизовалась в самых существенных чертах вся предшествующая история, - и кто будет утверждать, что она воплотилась в виде какого-то "среднеарифметического", одинаково распределенного между всеми существующими классами и обществами? Наконец, даже первичную операцию выявления фактов историк производит, иногда не замечая сам, под углом зрения ранее сложившейся концепции, в соответствии с методом, которому он следует, - обстоятельство, роль которого возрастает в ходе исследования, по мере включения отдельных фактов в сложное историческое целое. Мы отнюдь не сбрасываем со счетов значение других моментов, таких, как объем доступных источников, уровень современных знаний, наконец, талант ученого. Но вся эволюция исторического знания убеждает, что определяющими условиями его объективности, фактической достоверности, глубины и всесторонности исследования являются характер отношения историка к современной ему действительности, характер мировоззрения, степень научности метода. Вот почему и конфликт идей в области истории не есть что-то внешнее по отношению к собственно исследовательской стороне науки, а органически необходимый элемент исторического познания, ибо оно движется, как все на свете, внутренне присущими ему противоречиями, по-своему отражающими противоречия самой истории. Конечно, это труднее заметить, пока мы находимся в области частных исследований и проблем. Но там, где речь идет о больших обобщениях, где наука вступает в самую сложную свою сферу, сферу исторического синтеза, там роль мировоззрения выявляется с особенной силой. И можно ли считать случайностью, что именно в этой сфере - источник непреодолимых затруднений для немарксистской историографии, с тревогой отмечаемых многими ее современными представителями?

Марксистская историография (особенно если иметь в виду профессиональную) значительно моложе буржуазной. Она родилась в борьбе с социальным "гнетом. Общественно-политическая заостренность, соединенная с научностью метода, позволила молодой науке быстро продвинуться вперед прежде всего в решении кардинальных проблем социологии и истории человечества, - так, например, оценивают советскую "Всемирную историю" не только наши единомышленники, но и некоторые критики из среды немарксистов, в том числе американских. Мы напоминаем об этом не для того, чтобы уйти от признания своих недостатков или упущений, касающихся, в частности, аспекта, затронутого проф. Менделем. Да, была определенная полоса становления нашей историографии в условиях ожесточенного классового и военного столкновения со старым миром, когда актуальность нередко трактовалась в духе прямолинейного и наивного социологизма, "опрокидывания" политики сегодняшнего дня в прошлое. Имели место и более серьезные случаи отклонения от исторической истины, подмены точного классового анализа произвольными оценками под предлогом ложно понятой политической необходимости. Но всякий добросовестный исследователь должен будет признать, что детские болезни роста нашей науки, как и отклонения от марксистско-ленинского принципа единства, тождества объективности и

партийности, не составляют правила, а противоречат ему. Доказательством может служить разносторонняя критика, которой подверглись в советской исторической литературе последних лет ошибки и извращения, связанные с культом личности Сталина.

Однако из уроков прошлого мы отнюдь не склонны делать вывод "подальше от политики". Напротив, мы убеждены, что никогда не было столь необходимым активное вторжение науки, именно науки, вооруженной правильным, объективным методом изучения исторической действительности, в действительность сегодняшнего дня. Конечно, не с целью абстрактного морализирования и резонерства, не с помощью грубых аналогий и неоправданных исторических параллелей. Задача в другом: вооружить человечество, решающее ныне самые сложные задачи, какие ему когда-либо приходилось решать, вооружить его и идейно - пониманием законов общественного развития и морально-обоснованной, трезвой уверенностью в превосходстве сил, воплощающих прогресс, в том, что и в нынешний атомный век люди не беспомощные жертвы "рока" истории, а ее творцы. Вот почему историки и социологи-марксисты придают сейчас особое значение борьбе против всевозможных форм исторического фатализма. Отвергая модные циклические построения с их идеалистической мистикой и пессимистическими пророчествами, мы отнюдь не считаем второстепенной проблему повторяемости, как в плане теоретическом, так и общественно-практическом, под углом зрения не использованных в прошлом возможностей и вариантов развития, поиска более прямых, "экономных" путей прогресса. Наконец, гигантские революционные изменения мира, резко усилившаяся взаимосвязь между развитием отдельных стран и процессом поступательного движения человечества в целом, вовлечение в активную историческую жизнь народов, долгое время рассматривавшихся их колониальными угнетателями лишь как объект истории, - все это делает исключительно актуальными для современной марксистской методологии истории проблемы всемирности,соотношения интернационального и национального, общего и особенного, требуя интенсивной разработки и большей, чем в прошлом, дифференциации соответствующих категорий и понятий, усовершенствования в этом направлении логического аппарата науки.

Если так понимать роль исторической науки в общественной жизни, то становится очевидной искусственность противопоставления "строгой ?объективности" "пропаганде", то есть распространению в массах выводов, к которым ^пришла историческая наука. Не поддаются ли наши оппоненты, иной раз, быть может, и невольно, уловкам тех людей, которые видят, притом с полным основанием для себя, серьезную опасность в том, что масса населения и прежде всего молодежь научится за внешним хаосом противоречивых событий распознавать их подлинный смысл, связь с прошлым и будущим, то есть общую историческую линию развития? Правомерно ли в любом случае вкладывать в понятие "пропаганда" отрицательный смысл? Очевидно, что неправомерно, ибо пропаганда пропаганде рознь. Есть пропаганда в защиту подлинной эмансипации человека, и есть пропаганда свободы эксплуатации, неизбежности и целесообразности деления общества на "инертную" массу, способную только к исполнению и механическому повторению, и элиту "управляющих", "технократов", "организаторов", обладающих монополией на руководство, творчество, власть. Есть пропаганда мира и гуманизма, и есть пропаганда "права на убийство" и всяких расистских мерзостей. Вряд ли наши потомки одобрят поведение тех представителей науки, которые не захотели сегодня вступить в бой с реакционной пропагандой и поставить свои знания - сознательно и убежденно - на службу подлинным, коренным интересам своего народа и всего человечества.

Более сотни лет назад наш соотечественник, молодой мыслитель и революционер А. И. Герцен, бросил вызов "буддистам науки", пытаю-

щимся укрыться в надысторической сфере мнимо беспристрастных абстракций: "Кто им велит променять обширную храмину, в которой делать нечего, а почетно, на нашу жизнь, с ее бушующими страстями, где надобно работать, а иногда погибнуть?"¹⁵ . Разве этот упрек не справедлив и ныне?

*

Мы включили в текст ответа на вопросы 8 - 10 анкеты проф. Менделя также ответ на вопросы 13 - 14. Что касается вопросов 11-го и 12-го, то они относятся к числу тех, которые живо обсуждаются последнее время в среде советских ученых. Из-за недостатка места трудно воспроизвести разные точки зрения и их аргументацию. Известное представление об этом дает сборник "История и социология", выпущенный издательством "Наука" (это стенографический отчет дискуссии, имевшей место в январе 1964 г.). Более свежие данные можно почерпнуть в наших теоретических и исторических журналах¹⁶ .

Мы не льстим себя надеждой, что можем легко убедить в своей правоте всех наших оппонентов и тем более переубедить тех из них, кто придерживается прямо противоположных воззрений и методологических принципов. Но внесение ясности всегда есть плюс в научном споре ив борьбе идей.

¹⁵ А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах. Т. III. М. 1954, стр. 69.

¹⁶ Ю. А. Левада. Точные методы в социальном исследовании. "Вопросы философии", 1964, N 9; П. В. Таванец и В. С. Швырев. Некоторые проблемы логики научного познания. "Вопросы философии", 1962, N 10; В. А. Глушков. Гносеологическая природа информационного моделирования. "Вопросы философии", 1963, N 10; П. П. Маслов. Моделирование в социологических исследованиях. "Вопросы философии", 1964, N 3; И. Д. Ковальченко, В. А. Устинов, З. Г. Карпенко, Ю. Ю. Кахк. Новую вычислительную технику - на службу исторической науке. "История СССР", 1964, N 1; А. В. Гулыга. О предмете исторической науки. "Вопросы истории", 1964, N 4; И. Д. Ковальченко и В. А. Устинов. Применение электронных вычислительных машин в исторической науке. "Вопросы истории", 1964, N 5; М. А. Барг. Структурный анализ в историческом исследовании. "Вопросы философии", 1964, N 10; Сборник "Методологические и историографические вопросы исторической науки". "Труды" Томского университета. Т. 173, вып. II. 1964; В. А. Устинов. Применение вычислительных машин в исторической науке. М. 1964; Ф. Константинов, В. Келле. Исторический материализм - марксистская социология. "Коммунист", 1965, N 1; А. Берг, И. Новик. Развитие познания и кибернетика. "Коммунист", 1965, N 2; Х. Момджян. Философия общественного развития. "Коммунист", 1965, N 4; Ю. Левада. Кибернетические методы в социологии. "Коммунист", 1965, N 4; О. Яхот. Закон больших чисел и социальная статистика. "Вопросы философии", 1965, N 12; А. Я. Гуревич. Общий закон и конкретная закономерность в истории. "Вопросы истории", 1965, N 8; М. Я. Гефтер и Е. Э. Печуро. Методология истории. "Советская историческая энциклопедия". Т. 9. М. 1966, и др.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - М. Я. ГЕФТЕР, В. Л. МАЛЬКОВ:

Комментарии: