Автор: Верена Штольке

 Верена Штольке (доктор философии, Оксфордский университет) - профессор социальной антропологии, ее адрес: Departamento de Antropologia Social у Prehistoria, Universidad Autonoma de Barcelona, Spain, email; verena@cc.uab.es. Она проводила полевые и архивные исследования в Латинской Америке. Среди ее многочисленных публикаций - изыскание "Соотносится ли пол с родом точно так же, как раса с этносом?", опубликованное в "Gendered Anthropology" под редакцией Терезы дель Балле (1993) и недавняя статья, связанная с нынешней, "Природа национальности", опубликованная в "Citizenship and Exclusion" под редакцией Вейта Бадера.

В последнюю декаду распространение в Европе враждебности и насилия против иммигрантов из "третьего мира" вызвало большую переоценку восприятия возрождения прежнего демона расизма в новом обличий. Если ранее в качестве критериев расовых различий использовались утверждения о врожденных, изначальных и неизменных особенностях отдельных народов, то с начала 70-х годов возникла риторика исключения и включения, которая подчеркивает отчетливость культурной идентичности, традиций и наследия среди общностей и отстаивает территориальную замкнутость культуры (Soysal, 1993).

В данной статье я намерена, во-первых, исследовать этот сдвиг в том ключе, в котором разводятся европейские антииммигрантские сантименты. Затем я выявлю его социальные и политические истоки. В заключение я дам сравнительный анализ тех различных методов, с помощью которых задействованы национальные политические репертуары Великобритании и Франции, чтобы легитимизировать возрастающую враждебность против иммигрантов.

Строительство Европы - двойственный процесс. В то время как внутриевропейские границы становятся все более проницаемыми, внешние границы все более плотно закрываются(2). Введен жесткий легальный контроль, чтобы исключить то, что стало известно как экстракоммунитарные иммигранты, которые оказываются

составными частями правого призыва к электоральной поддержке в виде лозунга "Вон иностранцев!". Сама идея о национальной культурно интегрированной Европе и пространство, отводимое национальным и региональным культурам и общностям, становятся проблемами жарких дискуссий из-за вызова национальным суверенитетам, ибо в формулировке они ощущаются по-разному. Тем не менее есть растущее ощущение того, что европейцы нуждаются в развитии восприятия совместной культуры и общности цели для того, чтобы поддержать Европейский экономический и политический союз. И наоборот, иммигранты, в особенности выходцы с бедного Юга (а совсем недавно также выходцы с Востока), которые ищут пристанища на богатом Севере, стали восприниматься по всей Западной Европе как нежелательные, опасные пришельцы, чужаки. Выражения типа экстракоммунитарные иммигранты уже "среди нас" становятся мишенями усиливающейся враждебности и насилия по мере того, как правые и консервативные правительства разжигают страхи с помощью риторик исключения, которые превозносят национальную идентичность, основанную на культурной исключительности.

В обывательском восприятии Европы усиливается предрасположенность к тому, чтобы за все социально-экономические бедствия, возникающие из-за спада и капиталистических

стр. 31

усовершенствований - безработицу, нехватку жилья, рост преступности, дефицит социальных услуг - обвинять иммигрантов, которые не обладают "нашими" моральными и культурными ценностями. Адвокаты пресечения иммиграции еще больше накалили обывательскую враждебность к иммигрантам тем, что раздули сам масштаб "проблемы". Намеки на растущий "иммигрантский поток" и "иммигрантскую бомбу" способствуют усиленному распространению обывательских страхов, отвлекая тем самым выразителей социального недовольства от реальных причин, связанных с экономическим спадом. К этому присовокупляется еще и демографическое рассуждение, которое увязывает необходимость покончить с "бомбой демографического взрыва", существующей в "третьем мире", со ссылками на собственную недальновидность иммигрантов. Это маскирует сами экономико-политические корни современной бедности и используется для оправдания контроля за программами народонаселения на бедном Юге. Адвокаты пресечения иммиграции толкуют о "пороге терпимости", апеллируя к тому, что этнологи называют территориальным императивом - настойчиво повторяемый факт о том, что популяции (среди животных) стремятся защищать свою территорию от "незваных гостей", когда их численность начинает превышать некую пропорцию, оцениваемую в пределах 12-25%, -поскольку в ином случае неизбежно возникают серьезные социальные потрясения. Средства массовой информации и политики намекают на опасность культурного разрыва или отчуждения. Другими словами, сама "проблема" заключена не в "нас", а в "них". "Мы" являемся мерилом достойной жизни, которую "они" угрожают взорвать, и происходит это только потому, что "они" являются иноземцами и культурно "иными".

И хотя вполне очевидно, что иммигранты не несут никакой вины за рост безработицы, нехватку жилья и дефицит социальных услуг, "их" все-таки умело превращают в козлов отпущения за "наши" социально-экономические проблемы. Такая линия рассуждения предстает довольно убедительной потому, что она апеллирует к "национальному характеру", нотации исключительной принадлежности и политических и экономических прав, выраженной в современной идее о нации-государстве (Elias, 1991), сердцевину которой составляет постулат о том, что иноземцы, пришельцы извне не должны включаться в совместное использование "национальных" ресурсов и богатства, особенно тогда, когда они становятся явно скудными. Но при этом умышленно умалчивают, например, о том, что чаще всего иммигранты занимаются именно теми видами работ, которыми местные жители не хотят заниматься. Точно так же переоцениваются и слишком частые иные причитания о причинах "обвала" народонаселения на богатом Севере, которые влияют на жизнеспособность индустриальных наций и благосостояние государств, т.е. весьма низкие коэффициенты рождаемости в дряхлеющей Европе. Но если существует дефицит работы, то сам вопрос о том, а почему же нетерпимость и агрессивность не направляются против своих собственных сограждан, вообще никогда не поднимается.

Иммигранты: угроза культурной интеграции нации

В начале 80-х годов Дамметт дал определение изменениям в Великобритании в виде идиомы, в которой был выражен отказ от иммигрантов, при этом внимание концентрировалось на тенденции больше увязывать социальные напряженности с самим присутствием иммигрантов, обладающих чуждыми культурами, чем с расой (Dummett, Martin, 1982, р. 101). Не ранее конца 60-х годов правая группировка в Великобритании усиленно превозносила "британскую культуру" и "национальную общность", тем самым отстраняясь от расовых категорий и энергично утверждая, что ее враждебность к иммигрантским сообществам, равно как и ее призыв к обузданию иммиграции, никак не связаны с расизмом. Она была убеждена, что люди, по своей сути, предпочитают больше всего

стр. 32

жить не среди поликультурного, а среди собственного типа общества. Ибо огромные массы иммигрантов способны уничтожить "гомогенность нации", создавая угрозу ценностям и культуре большинства и возбуждая социальный конфликт. Это были иррациональные, инстинктивные страхи, возведенные вокруг восприятия лояльности и принадлежности (Barker, Beezer, 1983, р. 125). В 1969 г. Энок Пауэлл утверждал, что "инстинкт сохранения идентичности и защиты территории оказывается самым глубинным и сильным, имплантированным в человечество..., а ...его благотворные проявления неисчерпаемы" (Baker, 1981,р. 22).

Вплоть до конца 70-х годов с подобными националистическими заявлениями выступали лишь немногие, избравшие этот путь, чтобы дистанцироваться от откровенного расизма Национального фронта, морально дискредитированного из-за своей причастности к нацистской идеологии. К 80-м годам, в связи с усилением экономических потрясений и ростом враждебности против иммигрантов, партия тори, стремясь добиться поддержки избирателей, приняла постулат об исключении, инспирированный выражениями страха за интеграцию национального общества, образа жизни, традиций и лояльности, которые оказались под угрозой со стороны иммигрантов. Одним из примеров подобной блокировки партии тори с правой группировкой служит часто цитируемое заявление 1978 г. Маргарет Тэтчер о том, что "люди действительно весьма напуганы тем, что эта страна может быть поглощена людьми иной культуры. А вы ведь знаете, что британский характер свершил слишком много для демократии, закона, и причем совершил много во всем мире, отсюда, если есть страх по поводу того, что он может быть поглощен, то люди готовы действовать и стать жесткими по отношению к тем, кто сюда прибывает" (Fitzpatrick, 1987, р. 121).

Сходный сдвиг в риторике исключения был также выявлен и среди французской политической правой группировки. Она приняла то, что Тагъефф выразил термином "дифференциальный расизм", т.е. доктрину, которая превозносит изначальное и неустранимое культурное отличие неевропейских иммигрантских сообществ, угрожающих национальной идентичности принимающей страны. Стержневым элементом этой доктрины исключения является отказ от "культурного смешения рас", чтобы сохранить свою собственную биологическую идентичность. В отличие от прежнего "инэгалитарного расизма" (термин Тагъеффа) вместо того, чтобы обращаться к примитивному "иному", она превозносит абсолютное, неустранимое отличие "самости" и несопоставимости различных культурных идентичностей. Ключевым тезисом этой новой риторики становится нотация об enracinement (укорененности). Для сохранения как французской идентичности, так и идентичностей иммигрантов в их многообразии последние должны оставаться дома или же вернуться туда. Коллективная идентичность все больше и больше воспринимается в терминах этнической общности, культуры, традиции, памяти и отличия, лишь изредка обращаясь к "крови" и "расе". Как утверждал Тагъефф, "дифференцированный расизм" составляет стратегию, разработанную французской правовой группировкой, чтобы маскировать то, что уже превратилось в "скрытый расизм" (Taguieff, 1991, р. 330-337).

Аналитики во Франции и Великобритании относят данный культурологический постулат исключения к своеобразному типу политической диалектики между клеймением расизма за его причастность к нацистским расовым теориям и попытками правых добиться политической респектабельности, маскируя расистские подтексты своей антииммигрантской программы. В научном плане ранжирование людей иерархически по расам стало уже бездоказательным, но даже тогда, когда эта новая риторика не прибегает к расистским категориям, она обосновывается обращениями к основным человеческим инстинктам, т.е. в терминах какой-то псевдобиологической теории. Даже если сам термин "раса" может отсутствовать в этой риторике, она тем не менее является расизмом, своеобразным "расизмом без расы" (Rex, 1973, р.191-192).

стр. 33

Культурный фундаментализм: новое истолкование исключения

Сам термин "фундаментализм" был традиционно зарезервирован для описания антимодернистских, неотрадиционалистских религиозных феноменов и движений, воспринимаемых как некая реакция на социально-экономическую и культурную модернизацию. Превозношение правыми в современном секулярном культурном фун-даментализме исконных национальных идентичностей и лояльностей не является, однако, несовременным, ибо допущения, на которых оно основывается, формируют противоречивую сторону современности. Есть что-то по-настоящему отличное от традиционного расизма в концептуальной структуре этой новой доктрины, призванной иметь дело с явно анахроническим возрождением, правда, уже в современном, экономически глобализованном мире с его обостренным чувством исконной идентичности, культурного отличия и исключительности. А то, что отграничивает обычный расизм от данного типа культурного фундаментализма, так это способ, с помощью которого воспринимаются те, кто якобы угрожает социальному миру нации.

Отличие между этими двумя доктринами состоит, во-первых, в способе, с помощью которого анализируются те, кто представляет их соответствующие цели. То ли они воспринимаются как естественно низшие члены, то ли как иноземцы, чужаки для государства, будь то государство, империя или какое-то содружество. Культурный фундаментализм легитимизирует исключение иностранцев, иноземцев. Как правило, расизм обеспечивает рационализацию для классовых прерогатив с помощью натурализации социально-экономической неполноценности непривилегированных (чтобы разоружить их политически) или же притязаний на национальное превосходство. Во-вторых, несмотря на то что обе доктрины составляют идеологические темы, которые "натурализуют" и тем самым стремятся нейтрализовать определенные социально-политические расколы, чьи реальные корни являются экономико-политическими, они реализуют это концептуально различными способами. В обоих случаях равенство и различие стремятся выстраиваться друг против друга, но само отличие, к которому взывают, и само значение, которое ему придается, оказываются различными. Возможны отдельные ссылки на "кровь" или "расу", но такое присуще больше всего данному культуралистическому рассуждению, чем идее о непреодолимых изначальных культурных отличиях или какому-то типу биологического культурализма (Lawrence, 1982, р. 83), а именно допущению того, что отношения между различными культурами, по природе, враждебны и взаимно деструктивны, ибо быть этноцентричными заключено в человеческой природе и надо различные культуры сохранять порознь ради их же собственного блага.

Homo xenophobicus

В 1984 г. Европейский парламент, впервые попытавшись разобраться с расизмом и сущностью антииммигрантской враждебности, создал комитет по расследованию и поручил ему подготовить отчет о росте фашизма и расизма в Европе. В 1985 г. комитет пришел к выводу, что "новый тип фантома ныне обитает в европейской политике: ксенофобия". Отчет описал ксенофобию как ""латентное негодование" или "ощущение", своеобразное состояние, которое предшествует фашизму или расизму и способно подготовить для них почву, но само по себе оно не подпадает под сферу действия закона и легального задержания" (Evregenis, 1985, р. 60). Утверждалось, что, по общему признанию, его компоненты трудно идентифицировать, но одним из элементов оказались "освященные веками подозрение к иноземцам, страх за будущее в сочетании с рефлексом самозащиты" (р. 92). Одним из результатов деятельности комитета стала Декларация против расизма и ксенофобии, обнародованная в 1986 г. (European Parliament). В 1989 г. Парламент создал уже другой комитет по расследованию, на этот раз расизма и ксенофобии. Его задача состояла в том, чтобы уже оценить дейст венность

стр. 34

упомянутой Декларации и обновить информацию по экстраевропейской иммиграции в свете решения о расширении свободы передвижения в рамках Европы, которую наметили ввести в 1992- 1993 годах (European Parliament, 1990). Именно так нотация о ксенофобии стала составной частью манеры языкотворчества Европейского Парламента без всякой дальнейшей попытки рассеять ее двусмысленности. В равной мере средства массовой информации и политики сразу же подхватили саму идею, а она уже сумела овладеть европейским воображением в целом.

Термин "ксенофобия" буквально означает "враждебность к иноземцам и всему тому, что является заграничным" (Le Petit Robert, 1967). Кэшмор в своем "Словаре расовых и этнических отношений", изданном в 1984 г., данный термин опустил как "некое смутное психологическое понятие, описывающее какую-то предрасположенность человека к страху (или же ненависти) к иным лицам или группам, воспринимаемым как чужаки , из-за нечеткости понятия и отсюда его ограниченной аналитической ценности, поскольку он предваряет усиленное внимание к явлениям, которые он никак не анализирует; вот почему составитель словаря полагал (как оказалось, весьма ошибочно), что "термин уже выпал из словаря современных расовых и этнических отношений" (р. 314).

И в данном случае корневые причины такого подхода либо вообще никак не определяются, либо считаются само собой разумеющимися, что люди обладают "естественной" склонностью к страху и отрицанию чужаков лишь потому, что они иные. Сахлинс (1976) был среди тех, кто неоднократно подвергал критике научные слабости нотаций о человеческой природе, основанной на биологических принципах, таких как территориальный императив и племенной инстинкт, в соответствии с которыми люди подобно животным обладают естественной склонностью создавать социальные группы и проявлять враждебность

стр. 35

к чужакам. Здесь, однако, суть состоит в том, чтобы показать, почему вера в Homo xenophobicus оказывает такое значительное влияние на здравый смысл.

Притворная враждебная ксенофобия ни в коей мере не ограничивается научным или политическим правом. Кон-Бендит и Шмидт (1991, р. 5), представляющие Партию зеленых в Германии, утверждают, например, что возмущение против ксенофобии (Fremdenhass), которое рекомендует в качестве противоядия политику открытых границ, в определенном смысле является ложным и опасным. Уж если история преподала нам какой-то урок, то суть его такова: ни в каком обществе гражданское общение никогда не было враждебным. Многое указывает на то, что резерв vis-a-vis с иноземцем составляет антропологическую константу видов: современность с ее растущей мобильностью превратила данную проблему в более общую, чем она была прежде. Насколько это заявление представляется опасным политически, настолько оно оказывается и научно несостоятельным. По крайней мере, насколько позволяет судить наше современное понимание человеческого опыта, история по сравнению, скажем, с биологией, неспособна доказать человеческие универсалии.

Ксенофобия, состояние, предположительно врожденное по отношению к человеческой природе, образует идеологическую основу культурного фундаментализма и полагается на мнимую человеческую склонность оценивать свои культурные достижения через призму исключения любой инакости и, по этой причине, лишает их способности существовать бок о бок. Современный культурный фундаментализм основывается на двух постулатах: на том, что различные культуры несопоставимы, и на том, что, поскольку от рождения люди являются этноцентричными, по своей природе отношения между культурами оказываются враждебными. Для культурного фундаментализма ксенофобия играет ту же роль, что и биоморальное понятие "раса" для расизма, а именно естественной константы, которая легитимизирует соответствующие идеологии.

Переход от расизма к культурному фундаментализму

Системный анализ концептуальных структур традиционного расизма и упоминавшегося культурного фундаментализма может помочь четче определить характерность того, что представляют собой альтернативные доктрины исключения(3). Общим для них является то, что они обращаются к противоречию между нотацией, провозглашающей, что все люди рождаются равными и свободными, и самим фактом дискриминации и исключения, однако проявляются они так по-разному.

Современный расизм Запада рационализирует притязания на национальное превосходство или социально-политическую дисквалификацию и экономическую эксплуатацию групп индивидов в рамках государства, приписывая им определенные моральные, интеллектуальные или социальные изъяны, предположительно основанные на их "расовой" способности, которые в силу их врожденности, оказываются неизбежными. Нормы, применяемые для идентификации "расы", могут быть фенотипическими или же надуманными.

Культурный фундаментализм, наоборот, оперирует набором симметричных контрконцепций, которые характеризуют иноземца, чужака, иностранца в ипостаси противника патриоту и гражданину. Люди по своей природе являются носителями культуры. Однако человечество состоит из множества отдельных культур, по сути несовместимых между собой, поэтому отношения между их соответствующими представителями носят изначально конфликтный характер, поскольку ксенофоб-ское свойство заключено в самой природе человека. Мнимая общечеловеческая черта - естественная склонность людей отвергать чужаков - обусловлена культурным партикуляризмом. По понятиям современной либерально-демократической этики, явное противоречие между обращением к совместной человечности, основывающейся на идее всеобщности в такой степени, чтобы ни один человек не воспринимался исключенным, с одной стороны, и культурным

стр. 36

партикуляризмом, сформулированным в национальных терминах, - с другой, преодолевается идеологически. Вместо выстраивания различных культур иерархически культурный фундаментализм определяет местонахождение для каждой культуры. При этом не принимается во внимание сам факт того, что в культурном отношении нации-государства отнюдь не являются единообразными. Локализованные политические образования считаются как бы культурно гомогенными. Предполагаемые врожденные ксенофобские склонности - несмотря на то, что они противоречат условно принятой укорененности культурных сообществ, поскольку они направлены против чужаков "среди нас", - ведут к ретерриториализации культур. Их цели - насильно выселять с места жительства тех, кто не способен к культурной ассимиляции.

Будучи симметричными, эти категории являются логически реверсивными - в мире национальностей любой гражданин воспринимается иноземцем людьми другой нации. Эта формальная концептуальная полярность - граждане против иноземцев - определяется с помощью политического понятия. Манипулируя двусмысленной связью между национальной принадлежностью и культурной идентичностью, нотация о ксенофобии распределяет взаимоотношение между двумя категориями, обладающими специфическим и реальным содержанием. Поскольку склонность проявлять неприязнь к чужакам присуща и иноземцам, становится закономерным опасение того, что последние из-за своей нелояльности способны угрожать национальному обществу.

Парадоксально восприняв как всеобщую традицию Просвещения, так и немецкий романтизм, оказавший значительное влияние на национальные дискуссии XIX столетия, культурный фундаментализм разрабатывает и свою концепцию культуры. Создавая свою версию исключения иммигрантов, которая больше опирается на свойство, равно присущее всем людям, чем на какую-то непригодность, мнимо врожденную, приписываемую экстрасообществам, культурный фундаментализм в отличие от расистских теорий обладает определенной открытостью, которая позволяет нужным иммигрантам, если они желают жить среди нас, пройти культурную ассимиляцию. А поскольку в современной культуре Запада существует еще одна важная идея о том, что все люди рождаются равными и свободными, антииммигрантская риторика становится полемической и открытой вызову до такой степени, что существующие формы исключения, неравенства и угнетения должны быть идеологически обоснованными.

Французская республиканская ассимиляция против британской этнической интеграции

Ради четкости изложения я до сих пор при анализе "проблемы" иммиграции в странах Европы не касалась основных противоречий, на которые часто обращали внимание (Wieviorka, 1993; Lapeyronnie, 1993). Хотя современные государства регулируют поток людей через свои национальные границы, осуществлять это можно различными способами. Правительства Голландии и Великобритании стали первыми, заявившими о наличии в своих странах так называемых этнических меньшинств. К 80-м годам все западноевропейские государства сдерживали иммиграцию и пытались интегрировать уже находящихся у них иммигрантов. Исходя из своих политических культур и историй, отдельные страны по-разному определяли свою иммиграционную политику. Французская модель, впитавшая традиционную республиканскую формулу ассимиляции, резко контрастировала с англосаксонской версией, которая оставила место для культурного многообразия, правда, в 80-е годы можно было заметить и взаимовлияние между ними.

Въезд и поселение иммигрантов в Европе вновь поднимает вопрос о том, что именно формирует современную нацию-государство и каковы критерии, принятые в качестве предварительных условий, для доступа к национальности и гражданству.

стр. 37

Как правило, в современных нациях-государствах для причисления к гражданству применялись три критерия: происхождение (jus sanguinis), место рождения (jus soli) и постоянное местожительство в сочетании с многочисленными процедурами натурализации. Критерий jus sanguinis формирует принцип наибольшего исключения. Однако исторически приоритет, отводившийся тому или иному критерию, зависел не только от демографико- экономических и военных выкладок, но и от концепций о национальном единении и прочности уз государственности. Классическое противоречие между французской и немецкой концепциями государственности часто затеняло изначальный национализм, также существовавший во французской мысли XIX столетия, равно как и ту роль, которую играла республиканская формула ассимиляции во французской концепции республики(4). Сравнительный анализ французского и британского послевоенного восприятия и решений "проблемы" иммиграции позволит прояснить данное положение (Lapeyronnie, 1993).

С 70-х годов дискуссии об иммиграции обнаруживают амбивалентность, делающую упор на республиканскую концепцию национальности и гражданства. По сравнению с Германией, первый настоящий французский гражданский кодекс был введен в действие в 1889 г. в тот момент, когда в стране ощущалось сильное присутствие огромной массы иностранцев, главным образом выходцев из Бельгии, Польши, Италии и Португалии. Кодекс провел резкое размежевание между гражданами и иностранцами. Он освятил jus sanguinis, т.е. происхождение по французскому отцу (и, в случае незаконнорожденного ребенка, по матери, как первостепенный критерий доступа во французское гражданство), но при этом он одновременно усилил и принцип jus soli, по которому дети иностранцев, родившиеся на французской земле, автоматически становятся французами (Brubaker, 1992, р. 94-113, 138- 142). Условное

стр. 38

преимущество, придаваемое в кодексе принципу jus soli, было истолковано как "либеральное". Однако тщательный анализ показывает, что такое сочетание происхождения и месторождения можно также истолковать и как компромисс, вызванный после французского поражения во франко-прусской войне военными и идеологическими причинами в контексте конфронтации из-за Эльзас-Лотарингии между органической и волюнтаристской концепциями, которые, пусть и по-разному, присущи французской концепции нации- государства.

Гражданский кодекс 1889 г. не применялся к французским колониям вплоть до того, как после второй мировой войны французское гражданство было распространено на все колониальные территории. Однако как только Алжир обрел свою независимость, алжирцы стали иностранцами, тогда как жители французских заморских департаментов и территорий остались полноправными французами с правом въезда во Францию. Те алжирцы, которые проживали во Франции, после независимости должны были избрать французское или алжирское гражданство. Большинство из них отказалось от французского гражданства, хотя их дети, родившиеся во Франции, продолжали считаться французами по рождению, каковыми были и родившиеся в этой стране в течение декады после войны за независимость дети многочисленных иммигрантов.

К середине 70-х годов регулирование французского подданства и гражданства стало неотделимым от иммигрантской политики. По мере роста состояния враждебности по отношению к иммигрантам, особенно из Северной Африки, принцип jus soli стал подвергаться все большим нападкам со стороны правых за то, что превращает иностранцев во французов только на бумаге, никак не гарантируя того, чтобы они стали "французами в душе" (Brubaker, 1992, р. 143). Противоречивая реформа законодательства о гражданстве, представленная в 1983 г. и направленная на отмену автоматического обретения французского гражданства родившимися во Франции детьми иммигрантов, требующая вместо этого эксплицитной декларации, была тем не менее провалена в 1986 г. из-за сильной оппозиции проиммигрантских организаций и левых. Однако в 1993 г. новому консервативному правительству удалось, наконец, провести с той же целью реформу, которая ограничивает верховенство jus soli, тем самым отдавая новое преимущество jus sanguinis.

До середины 80-х годов антирасистские и проиммигрантские организации во Франции выступали в защиту поликультуралистской модели интеграции, основанной на уважении культурного многообразия иммигрантов. Сами французские дискуссии о "праве на отличие" иммигрантов достигли высокого накала. В результате этого прогрессивное мнение стало совершать поворот на все 16 румбов и уже "республиканская модель интеграции", которая опирается на гражданство совместных культурных ценностей и настаивает на культурной ассимиляции, превратилась в прогрессивную политическую альтернативу культурному фундаментализму (L'Express, 1991)(5).

Британские дискуссии об иммиграции и опыт развивались совсем иначе. Согласно традиционному законодательству Англии о гражданстве, позже распространенному и на Британию, любой человек, родившийся в границах домена своего короля, становился британским подданным. Французские адвокаты jus sanguinis XIX столетия отвергли как несоответствующий британский безусловный принцип jus soli, потому что для них гражданство, равно как и желание принадлежать к нему, отражало прочную и реальную связь с Францией, а также из-за его слишком широких рамок и феодальных корней (Brubaker, 1992, р. 20).

Неизменная вплоть до 1962 г. традиционная британская концепция подданства, основанная на рождении на британской земле, которая установила индивидуальную вертикальную связь преданности короне и ее парламенту, разрешала иммигрантам из колоний свободный въезд в страну как британским подданным независимо от их культурного и/или фенотипического отличия(6). Несмотря на послевоенные опасения того, что свободная и неограниченная иммиграция способна понизить качество британской жизни. Билль 1948 г. о британском

стр. 39

гражданстве определял, что британское подданство гарантировано преимущественно любому гражданину страны Содружества. Однако после того как прибыли огромные массы иммигрантов и возросли требования о контроле, закон 1962 г. об иммигрантах Содружества ввел первые специальные иммиграционные ограничения. Он эксплицитно не дискриминировал небелых иммигрантов, но дал широкий набор свободы действий иммиграционным чиновникам, которые получили право определять, кто может быть в числе "допущенных" иммигрантов Содружества. В 1981 г. консервативное правительство приняло Закон о британском гражданстве, который привел законодательство о гражданстве в соответствие с иммиграционной политикой и ограничил безусловный принцип jus soli, как бы завершая тем самым процесс "отчуждения" иммигрантов Нового Содружества, превратив их в чужаков (Evans, 1983, р. 46; Dummett, Nicol, 1990). "Черные подданные" стали теперь "культурными чужаками".

Традиция обычного права Британии и отсутствие кодекса о правах гражданства позволяли существовать культурным ценностям иммигрантов. Вплоть до конца 70-х годов терпимость к культурному многообразию составила часть истории Британии, известной как поликультурное государство, когда возникло англоцентричное переписывание ее истории (Keamey, 1991; dark, 1991). Это не означает, что британское послевоенное иммиграционное восприятие не сталкивалось с социальным конфликтом. Антииммигрантский сантимент сохранился, и агрессивные проявления были частыми, но по сути своей они оказались расистскими. До конца 70-х годов полемика об иммиграции выражалась в основном через расистские термины (Dummett, Nicol, 1990, р. 213). Как правило, легальные призывы покончить с дискриминацией были направлены на то, чтобы гарантировать подданным из бывших колоний равные возможности независимо от "расы"(7). Само требование о культурной ассимиляции составляло меньшинство общественного мнения. Либералы отстаивали интеграцию, относясь с должным уважением к культурному многообразию и особым потребностям "этнических" меньшинств. Ключевым инструментом либеральной интеграционной политики стало поликультурное образование.

Однако, когда правительство тори подняло знамя обуздания иммиграции, оно стало ее рационализировать, привлекая, вопреки прежним расистским нотациям, идею национально-культурного единения и призывая иммигрантские сообщества к культурной ассимиляции ради сохранения британских ценностей и образа жизни. Иммигрантские сообщества должны были подвергнуться разрушению так, чтобы их представители, однажды изолированные, оказались бы лишенными возможности создавать какую-либо культурную и политическую угрозу. Детям иммигрантов следовало получать стандартное английское образование, и к ним должны были применяться единые юридические нормы (Раrekh, 1991). По мере того как Европа превращалась в супранациональное государство, из пепла британской поликультурной, пусть и расистской, империи возникло континентальное нация-государство.

Нация в рамках государства

Как уже отмечалось ранее, во Франции дискуссии о "праве на отличие" иммигрантов дали волю своеобразным страстям. Сама полемика обнажает историческую напряженность, присущую французской республиканской концепции современного нации-государства, которая сталкивается с таким вопросом: как создать нацию-государство, обладающее определенными и взаимосвязанными гражданами. Этнические групповые различия в принципе были чужды революционно-демократической точке зрения. Но вот как определял эту проблему Хобсбаум (1990, р. 19):

"Соотношение нация-государство-народ и, в частности, суверенный народ, несомненно, привязало нацию к территории, поскольку структура и определение государств стали теперь изначально территориальными... Но оно мало прояснило то, а что же именно сформировало "народ". В частности, не существовало никакой логической связи между корпусом граждан территориального государства, с одной стороны,

стр. 40

и идентификацией "нации" по этническому, лингвистическому или иным признакам или же по иным характеристикам - с другой, которые привели к коллективному признанию группового членства".

Адвокаты идеи "нации", опирающейся на свободное присоединение к контракту среди суверенных граждан, полагаются, как правило, на знаменитую метафору Ренана "Существование нации является своеобразным каждодневным плебисцитом". По сути труд Ренана "Что такое нация?", впервые изданный в 1882 г., часто привлекается для выражения концепции нации, больше всего соответствующей современному демократическому индивидуализму. При этом, однако, не обращают внимания на то, что в одно и то же время Ренан употребляет и другой культуралистский довод, чтобы разрешить трудности того, как описывать само население или "народ", призванные принимать участие в таком плебисците:

"Нация суть душа, духовная основа. Два свойства, которые в реальности составляют единое целое, формируют эту душу, эту духовную основу. При этом одно существует в прошлом, другое - в настоящем. Одно являет собой совместное обладание богатым наследием памяти; другое - нынешнее согласие, желание жить сообща, воля продолжать подкреплять то наследие, которое каждый получил... Нация, точно так же, как и сам индивид, представляет собой воплощение расширенного прошлого, энергичных усилий, пожертвования и преданности. Культ предков среди всех оказывается самым верным; именно предки сделали из нас то, чем мы являемся..." (1992, р. 54).

Два противоречивых критерия, один политический (свободное согласие), а другой культурный (совместное прошлое), образуют, таким образом, "нацию". Трудности Ренана при определении нации в чисто контрактных, консенсусных терминах оказываются лишь одной из иллюстраций фундаментальной дилеммы, с которой столкнулось строительство континентального европейского государства. Сам "принцип национальности", который идентифицировал государство, народ и законы через идеалистическое видение общества как культурно гомогенного и интегрированного, стал новой, пусть и неустойчивой, формой легитимности в схватках за создание государства.

Современный культурный фундаментализм твердо выводит национальность и гражданственность из совместного культурного наследия, в какой-то мере однобоко опираясь на противоречивую концепцию XIX столетия о нации- государстве. Национализм XIX столетия получил также огромное подкрепление от тщательной разработки самой концепции "расы". По мере нарастания враждебности между нациями-государствами национализм часто активизировался и утверждался через притязания на расовое превосходство определенного национального общества. Но, поскольку в послевоенный период расистские доктрины политически уже дискредитированы полностью, вместо них культурный фундаментализм как современная теория исключения разрабатывает темы культурных границ и различий.

Примечания

1 Это переработанная и сокращенная версия статьи "Рассуждая о культуре: новые границы, новые риторики исключения в Европе", опубликованной в 1995 г. в журнале "Current Anthropology" (36/1, р. 1-24, Chicago University Press). Выражаю признательность издательству "Chicago University Press" за любезное разрешение опубликовать настоящий текст. Ранее, 1 ноября 1993 г., был также представлен доклад под названием "Лекции 1993 памяти Сидни У. Минца" на кафедре антропологии Университета им. Джонса Гопкинса. Он основывался на исследовании, выполненном в 1991-1992 годах, когда я была стипендиаткой Жака Моннэ в Европейском университетском институте во Флоренции. Я выражаю особую признательность

стр. 41

моим коллегам - стипендиатам Микаэлу Гарбс-мейеру, Эрику Гельману и Солу Пиччиото за многие плодотворные дискуссии, которые у нас были по затронутым мною темам, и Рамону Вальдесу из автономного Университета Барселоны за его замечания по ранней версии статьи.

(2) Одним из признаков безотлагательности иммигрантского контроля являются созданные с середины 70-х годов неофициальные межправительственные организации, которые не подотчетны Европейскому Парламенту. Они содействовали, почти втайне, тому, чтобы гармонизировать политику среди стран-участниц (Bunyan, 1991; Ford, 1991).

(3) В данном случае я опираюсь на важный анализ Козеллека (1985) политических контрконцепций.

(4) Проведя разграничение между терминами "этнические движения" (понимаемые как расистские) и "ассимиляторские движения" во французских формулировках XIX столетия Закона о национальности, Брубейкер (1992, особенно глава 5) в своем сравнительном исследовании гражданства во Франции и Германии пренебрегает фундаменталистским постулатом, на котором покоится ассимиляторская идея, а именно о том, что формальное легальное равенство среди граждан предопределяет наличие культурной гомогенности.

(5) С ассимиляторской точки зрения, данный отчет под названием "Dossier Immigre: Les 5 tabous" дает широкий охват французских дискуссий по иммиграции. С противоположной, более ранней позицией, которая анализирует критически реформу 80-х годов законодательства о французской нации, можно также ознакомиться по изданию "Quels discours sur Г immigration" (1988). В 1991 г. правительство социалистов, стремясь содействовать ассимиляции иммигрантов, создало Министерство социальных отношений и интеграции и Государственный секретариат по интеграции.

(6) В конце 60-х годов бывший либеральный министр внутренних дел правительства тори Реджинальд Модлинг прямо заявлял, что "когда кто-то постоянно и справедливо высказывается о необходимости избегать дискриминации между черными и белыми, все-таки остается легко доступной сущность человеческой природы, по которой для народа Британии есть огромная разница в восприятии, скажем, между австралийцами и новозеландцами, которые исходят из британской породы, и народами Африки, Карибского бассейна и Индийского субконтинента, которые являются равными подданными Королевы и, когда они находятся здесь, считаются полностью равными перед законом, но которые по внешнему виду, привычкам, религии и культуре полностью отличны от нас. Проблема балансировки между моральным принципом недискриминации и реальными сущностями человеческой природы оказались не из легких, а опасности, которые возникают из-за ошибок политики в данной сфере, стали, действительно, весьма реальными" (Evans, 1983, р. 21).

(7) Чтобы поставить расовую дискриминацию вне закона в общественных местах, по месту жительства и работы, следующие друг за другом правительства Британии приняли серии Законов о расовых отношениях в 1965, 1968 и 1976 годах. Закон 1976 г. о расовых отношениях аннулировал прежние законы и учредил Комиссию по расовому равенству - административный орган, ответственный за реализацию заложенной в законе политики расовых возможностей.

Библиография

Barker М. The New Racism. L.: Junction Books, 1981.

Barker М., Beezer A. The language of racism: an examination of Lord Scarman's report on the Brixton riot's // International Socialism. 1983. V. 18. N 2. P. 108-125.

Brubaker R. Citizenship and Nationhood in France and Germany. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press, 1992.

Bunyan T. Towards an authoritarian European state // Race and Class, 1991. V. 32. N 3.

Cashmore Е.Е. Dictionary of Race and Ethnic Relations. L.: Routledge, 1984.

dark J.C.D. Britain as a composite state: sovereignty and European integration // Culture and History. 1991. N.9-10. P. 55-84.

Cohn-Bendit D., Schmid T. Wenn der Westen unwiderstehlich wird // Die Zeit. 1991. Nov. 22. P. 5.

стр. 42

Dossier Immigres: Les 5 tabous // L'Express. 1991. Nov. 8. P. 47-48.

Dummett A., Martin L. British Nationalism: The AGIN Guide to the New Law. L.: Action Group on Immigration and Nationality/National Council for Civil Liberties, 1982.

Dummett A., Nicol A. Subjects, Citizens, Aliens and Others: Nationality and Immigration Law. L.:

Weidenfeld and Nicolson, 1990.

Elias N. La societe des individus. P.: Fayard, 1991.

European Parliament. Declaration against Racism and Xenophobia. Brussels: European Parliament, 1986.

European Parliament. Bericht im Namen des Untersuchungsausschusses Rassismus und Auslan-derfeindlichkeit. DOC-DE-RR-93062, Brussels, 1990. July 23.

Evans J.М. Immigration Law. L.: Sweet and Maxwell. 1983.

Evregenis M.D. Report Drawn up on Behalf of the Committee of Inquiry into the Rise of Fascism and Racism in Europe on the Findings of the Committee of Inquiry. PE DOC A 2-160/85. Brussels, 1985. Nov. 25.

Fitzpatrick P. Racism and the innocence of law // Critical Legal Studies / Eds Fitzpatrick P., Hunt A. Oxford: Basil Blackwell, 1987. P. 119-121.

Ford G. There is a rising tide of racism sweeping across Europe // The Courier. 1991. N 129.

Hobsbawm Е J. Nations and Nationalism since 1780. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1990.

Kearney Н. Nation-building - British style // Culture and History. 1991. N 9-10. P. 43-54.

Koselleck R. The historical-political semantics of asymmetric counterconcepts // Futures Past: On the Semantics of Historical Time. Cambridge, MA: MIT Press, 1985. P. 159-197.

Lapeyronnie D. L'individu et les minorites: La France et la Grande-Bretagne face a leurs immigres. P.: Presses Univ. de France, 1993.

Lawrence Е. Just plain common sense: the "roots" of racism // The Empire Strikes Back: Race and Racism in 70s Britain. L.: Hutchinson, 1982.

Parekh B. La Grande-Bretagne et la logique sociales du pluralism // Les Temps Modemes. 1991. V. 46. P. 83-1 Ю.

Quels discours sur Г immigration? // Plein Droit. 1988. N 3. P. 2-37.

Racisme et Modemite / Ed Wieviorka М. P.: Editions La Decouverte, 1993.

Renan Е. Qu'est-ce qu'une nation? P.: Presses Pocket, 1992.

Rex J. Race as a social category // Race, Colonialism and the City / Ed. Rex J. L.: Routledge and Kegan, 1973. P.189-203.

Sahlins М. The uses and abuses of biology // Not in our Genes: Biology, Ideology, and Human Nature / Eds Rose S., Lowentin R.C., Kamin L.J. Harmondsworth: Penguin Books, 1976.

Soysal Y.N. Construction of immigrant identities in Europe. Paper presented at the conference European Identity and its Intellectual Roots. Cambridge, 1993.

Taguieff P.-A. La force du prejuge: Essai sur la racisme et ses doubles. P.: Editions La Decouverte, 1987.

Taguieff P.-A. Face ou racisme. V. 1.: Les moyens d'agir. P.: Editions La Decouverte/Essais. 1991.

Постоянный адрес данной публикации: