Прежде чем стать суверенной, демократия должна быть деприватизирована

  
  
 Генерал! Я боюсь, мы зашли в тупик.  
 Это - месть пространства косой сажени.  
 Наши пики ржавеют. Наличье пик  
 это еще не залог мишени. 
  
 

Иосиф Бродский

Политическая хронология часто не совпадает с хронологией астрономической. Так, например, историки предпочитают говорить о "длинном" XIX веке, начавшемся в 1789 году Великой французской революцией и закончившемся в 1914 году разразившейся Первой мировой войной. В этом смысле 2006 год - в политическом и идеологическом отношениях - можно назвать годом коротким, если в качестве его начальной и конечной дат взять соответственно "Февральские тезисы" и "Национализацию будущего" Владислава Суркова.

Появление "Февральских тезисов" подводило итог растянувшимся на несколько месяцев дискуссиям (тогда еще нерегулярным и локальным, объединявшим, несмотря на очевидный патронаж со стороны Кремля, не слишком широкий диапазон экспертного сообщества) о концепции суверенной демократии, ставшей ответом нашей власти на череду "бархатных революций" на постсоветском пространстве.

Возникнув как идеологическая формула по принципу противопоставлений (демократия, но суверенная; и в то же самое время - суверенная, но все-таки демократия), эта концепция очень скоро стала нуждаться в более основательной смысловой проработке. "Февральские тезисы" предложили эффектный ход - связку суверенитета и конкурентоспособности. И как задел на будущее - поговорку об отсутствии более-менее ясного представления о перспективе ("не выработан подход к нашему будущему"); идентификацию противников ("оффшорная аристократия" и "постсоветская бюрократия"); наконец, подступы к определению субъекта исторического транзита России ("национально ориентированный ведущий слой общества", "инфраструктура воспроизводства национальной элиты").

И главное - после "Февральских тезисов" стало окончательно понятно, что суверенная демократия - это не пробный шар, а окончательный выбор, всерьез и надолго. Кстати сказать, только после этого в спор с суверенной демократией (точнее, с необходимостью какого бы то ни было определения к слову "демократия") подключились политические тяжеловесы. Тогда же пошло брожение среди сторонников данной концепции - стали множиться собственные карманные версии суверенной демократии, подчас весьма проблематично состыкуемые друг с другом.

"Национализация будущего", с одной стороны, дала гораздо более развернутое толкование тех проблем, которые были лишь пунктирно намечены в "Февральских тезисах" в качестве задела для дальнейшей проработки (см. выше), а с другой - фактически превратила концепцию суверенной демократии в достаточно цельный вариант своего рода "практической философии": с приоритетным вниманием к целеполаганию, этике и особенно - к образу будущего как такового (местами чуть ли не с эсхатологической метафорикой).

Гораздо больше внимания, чем в "Февральских тезисах", уделено политическим оппонентам. В промежуток между появлением обоих текстов прозвучало очередное президентское послание, чуть ли не начинавшееся жесткими высказываниями в адрес тех, которые "извлекают незаконную выгоду из особых отношений друг с другом". А на следующий день после выхода в "Эксперте" "Национализации будущего" было сказано еще резче: "<...> хотите служить государству и реализовывать себя на государственной службе - живите на заработную плату..." Значит, все-таки угроза "устранения России из будущего" в результате олигархической или бюрократической реставрации не только не уменьшилась, но и...

Согласен, приведенные рассуждения откровенно смахивают на уже накрепко позабытые схоластические построения о "развитом социализме", с трудом вспоминаемые измышления о "социализме с человеческим лицом", еще свежие в памяти догматы о рыночной сотериологии, распеваемые под мантры "Да. Да. Нет. Да" и "Голосуй сердцем". Что говорить, идеология всегда оказывается крайней - за просчеты оправдываемой ею политики. Особен-

стр. 40

но если эта идеология остается сугубо кабинетной схемой и не получает практического приложения. Но политический 2006 год как раз и закончился тем, что с выходом "Национализации будущего" суверенная демократия дозрела до того состояния, чтобы начать действовать.

Настоящий текст - это попытка, отталкиваясь от "Февральских тезисов" и преимущественно от "Национализации будущего", с одной стороны, проинтерпретировать некоторые пока еще не проясненные смыслы концепции суверенной демократии, а с другой - понять возможный сценарий ее запуска именно как эффективно работающей идеологии. Попытка безусловного сторонника и симпатизанта и потому - придирчивого критика и неисправимого скептика. Однако имея в силу своего статуса возможность ознакомиться с содержанием журнала еще до того, как он вышел из печати, я преднамеренно опускаю те из своих замечаний, которые будут лишь повторять сказанное авторами других статей номера.

Преемственность проблематизации

Национализация будущего" - это, по сути, новая, предпринятая спустя столетие после сборника "Проблемы идеализма" - своего рода манифеста русского политического интеллектуализма начала минувшего века - попытка выработки нашей собственной "практической философии". С той лишь только разницей, что тогда инициаторами такого начинания выступала оппозиционная интеллигенция, а теперь - сама власть в лице Владислава Суркова.

И та и другая попытки представляют собой смысловые восстания против ценностно-мотивационных установок релятивизма. В начале XX столетия - релятивизма позитивистского. Ныне - релятивизма постмодернистского. (Хотя в последнем случае релятивизм отрицается, скорее, стихийно-интуитивно, как стремление ощутить себя в про-

стр. 41

странстве надежной системы морально-этических координат; отсюда - и досадные сбои типа пресловутой "личной выгоды к национальным целям".)

На заре XX века в арсенале такого восстания находилась вся мировая традиция идеалистической мысли. Очертания "практической философии", проглядывающей сквозь семантические и метафорические изыски "Национализации будущего", идентифицировать намного труднее. Это однозначно не философия здравого смысла (не в кавычках, то есть насаждаемого "реставрационными концепциями", а без кавычек, вполне обыденного и банального), хотя, возможно, многие - в том числе, по-видимому, и сам автор - склонны именно к такому пониманию суверенной демократии. Это, скорее, императив ответственности за будущее, нечто наподобие секулярного эсхатологизма (светского мессианизма, порожденного остро прочувствованной потребностью противостояния мировому злу в лице "вселенской бюрократии, всемирного халифата и всеядной мафии").

Если "практическая философия" столетней давности отказывала голой эмпирике, ассоциировавшейся с опытной наукой, в монопольном понимании рациональности, то ее сегодняшняя наследница в принципе не задается вопросом о критериях рационального. "Создать новое общество, новую экономику, новую армию, новую веру" - перечисляется через запятую как само собой разумеющееся. Рациональность стала экзистенциальной, а значит, горизонты самой эмпирики расширились далеко за пределы возможностей опытной науки. Локализация оригинального опыта - в том числе и в социо-гуманитарной сфере - "в каждой новой точке исторического пространства-времени" в принципе снимает оппозицию научной и ненаучной рациональности - по крайней мере так, как она виделась в начале прошлого века.

"Проблемы идеализма" преодолевали позитивистский релятивизм путем активного противопоставления фактически сущего нормативно должному. То есть утверждали онтологическую самоценность этики - равно как и ее обязанность выносить политике моральную оценку. А значит, выдвигали в качестве альтернативы утилитарному эвдемонизму политических радикалов этический индивидуализм. "Национализация будущего" постулирует "представление о справедливом мироустройстве как о сообществе свободных сообществ (суверенных демократий), сотрудничество и соревнование которых осуществляются по разумным правилам". Против подобного "справедливого мироустройства" - "планетарные силовики и монополисты". Этика рационализируется - а не перестает ли она в результате апелляции к "разумным правилам" быть мерилом нормативно должного? Если этическое начало неизбежно должно основываться на экзистенциальной предельности, то где она, эта предельность, в данном случае? А что, разве "планетарные силовики и монополисты" не руководствуются собственными "разумными правилами"? Так, значит, в конечном итоге критерии рациональности все-таки выводятся из практических интересов? "Проблемы идеализма" утверждали прямо противоположное. Выходит, в нашем случае критика релятивизма сама оказалась насквозь релятивистской. Не потому ли, что "Национализация будущего" в принципе игнорирует трансцендентное начало? Но ведь в борьбе с релятивизмом без него никак нельзя!

Философские "ловушки", часть из которых русским интеллектуалам начала XX века удалось преодолеть, а какую-то часть - нет, вновь проявились, как только актуализировалась сама проблема создания "практической философии" политического действия. Во всяком случае, на рубеже прошлого и позапрошлого столетий все-таки удалось докопаться до фундаментальной задачи - по образному выражению народнического идеолога Николая Михайловского, задачи воссоединения "правды-истины" с "правдой-справедливостью". Однако выявление данной задачи еще не гарантировало ее разрешения. Подобная этическая планка оказалась непреодолимой для тогдашней реальной России, а после начавшейся в скором времени кровавой смуты - и подавно стала просто чем-то фантастическим. Сегодняшняя реальная Россия - даже в лице наиболее амбициозной "практической философии" - суверенной демократии - еще дальше от заветной цели. Но без преодоления этого неизбежного для западной культуры раздвоения обеих правд любая "практическая философия" обречена ходить по замкнутому кругу.

Где выход? Выход найдется, как только будет осознана принципиальная невозможность определения в качестве "символов могущества" одновременно "морального преимущества", "личной свободы" и "бытового комфорта". Нет могущества там, где приведенное перечисление воспринимается как естественное.

Реальная политика ни в коем случае не должна в открытую апеллировать к трансцендентному, но обязана никогда не терять его из виду. Вот где подлинное "искусство возможного"! В обыденной жизни функции трансцендентного чаще всего проявляются именно в этических нормах, которые, таким образом, становятся как бы повседневным напоминанием о трансцендентном. Не здесь ли где-то сокрыта определенная подсказка нынешней секулярной культуре, возжелавшей "практической философии"?

Недемократическая демократия

Демократия, несмотря на этимологию самого этого слова, - очень элитарный политический режим. Данная точка зрения на сегодняшний день не является господствующей, однако процессы, протекающие в настоящее время в стра-

стр. 42

нах высокоразвитого Запада, неуклонно увеличивают число ее сторонников. Да, собственно, подобный взгляд на демократию не нов и не порожден лишь настоящим временем. Его, к примеру, высказывал еще Макс Вебер, указывая на институционально-бюрократическую сущность демократии и подчеркивая ее имитационные и профанирующие практики. И не только Вебер, но и многие другие видные политические философы и мыслители. Однако воздержимся от их цитирования, приняв приведенное утверждение в качестве исходной посылки.

В настоящее время в Демократиях "первого мира" развиваются две с виду разнонаправленные, но в основе своей взаимодополняющие друг друга тенденции.

Первая тенденция - это элитизация политики вообще и демократии как инструмента политики в частности. Усиливающаяся прозрачность (с виду) электорального поля и наращиваемый общественный контроль над исполнительскими вертикалями призваны на самом деле маскировать окончательный перенос центров принятия политических решений из сферы публичной политики в пространство закрытых элитарных клубов и аранжирующих их структур (ТНК и т.д.).

Вторая тенденция выглядит противоположной и представляет собой популизацию политики и соответственно демократии. Кстати, Сурков в "Национализации будущего" указывает на данную тенденцию, различая демократию "мажоритарную" и демократию "плюралистическую", то есть демократию электорального большинства и демократию всех групп населения, в том числе и самых малых.

Да, действительно, демократия на Западе поступательно эволюционирует в направлении от мажоритарной к плюралистической. Но от этого она не становится более демократической в исконном смысле этого слова - в смысле народовластия. Плюралистическая демократия, вылившаяся в тоталитаризм этих самых малых групп (национальных и сексуальных меньшинств, феминисток), - это просто более адекватная постмодернистской стилистике нашего времени ширма для клубно-элитарной политики. Или, в терминах Джона Хигли, "вертикальной демократии".

По мнению Суркова, информационно-коммуникационная революция делает "принципы массового правления" безальтернативными и "естественными для массовых культур". Причинно-следственная связь в данном утверждении совершенно неочевидна. Хотя бы потому, что массовая культура, появление которой действительно было во многом обусловлено информационной проницаемостью, а также скоростью и способом коммуникаций, - это лишь среда, сама по себе еще ничего не гарантирующая и не предопределяющая. Минувший век знает яркие образцы тоталитарного и псевдодемократического (манипулятивного) масскультов. А вот примеров демократического (и то - с большими оговорками) масскульта гораздо меньше.

Также сомнительной представляется и следующая логическая связка из "Национализации будущего": "необратимое усложнение механизмов человеческой экспансии", "рост роли интеллектуального превосходства и информационного обмена", наконец, "опутывание властных иерархий саморегулируемыми сетями" - все это тождественно демократии. Перечисленные особенности "дизайна последних социальных моделей" свидетельствуют, скорее, об обратном - о росте значения, а следовательно, и влияния разного рода профессионалов и спецов, обслуживающих прогресс, превратившийся из орудия развития человечества в нечто самоценное и самодостаточное, требующее себе если не человеческих жертвоприношений (хотя и их тоже), то уж, во всяком случае, всеобщего подчинения и поклонения.

Главные инфраструктурные оболочки прогресса, в которых ныне концентрируется реальная концептуальная и политическая власть, пополняют свой кадровый состав за счет точечной профессиональной кооптации, а не электоральным путем. А ведь механизм вертикальной мобильности - лучший индикатор реальной демократичности или недемократичности. И в данном случае отмеченное Сурковым "смягчение политических режимов" на деле означает усиление их вязкости, способности к обволакиванию (ради нейтрализации избыточной (?) общественной энергии), свидетельствует о совершенствовании социальной эластичности как предохранителя от незапрограммированных статусных колебаний.

Основная причина элитизации демократии заключается в происходящей сейчас в странах "первого мира" масштабной революции элит. Настолько масштабной, что ее можно сопоставить с аналогичными революциями при трансформации Поздней Античности в Раннее Средневековье или Позднего Средневековья в Возрождение. К власти приходит новая элита - лидеры постиндустриального производства, фабрик смыслов, или "люди воздуха", как их называет философ Александр Неклесса. У этой новой элиты совершенно иная стилистика и технология реализации своей власти (разнообразные виртуальные практики, управление по тенденциям, матричные оргдеятельностные схемы и др.). Подобный инновационный способ властвования создает иллюзию по-

стр. 43

пулизации политики (плюралистическая демократия) - но лишь иллюзию и не более того. То есть с виду - инфляция элитарной политики и популизация демократии. А на самом деле - все наоборот.

Новая элита оттесняет от рычагов власти старую элиту - бюрократию и лидеров финансово-промышленного мира. У новой элиты своя аксиология. Она ценит не материальные изделия, а адресные коммуникации и информационный эксклюзив, оставляя "непосвященным" прозрачно-доступную "жвачку" Интернета. Старая элита для демонстрации своей исключительности и непреодолимой дистанцированности от всего остального мира эпатировала пренебрежением к нормам общественной морали лишь в своем узком кругу и оказывалась вынужденной наказывать тех из своих представителей, которые позволяли себе делать это публично. Есть все основания предположить, что очень скоро новая элита найдет способы - возможно, как раз используя опыт тоталитарного подавления большинства маргинальными меньшинствами в условиях плюралистической демократии, - легализовать право на собственную этику. Это окажется тем более возможным, что легитимация на основе общественного консенсуса и компромисса будет фактически девальвирована "плюрализмом". Такова возможная траектория эволюции нынешних эталонных демократий в кастовое и иерархическое постдемократическое, или меритократическое, состояние. Не надо полагать, что сетевая модель оказалась более конкурентоспособной, нежели иерархическая. Просто иерархии стали сетевыми, а их многоуровневая структура от этого ничуть не изменилась.

Безусловная заслуга Суркова заключается в том, что он стал первым из официальных лиц российской политики, кто заговорил об этой революции элит и даже попытался спроецировать ее на нашу почву, выводя свою модель меритократии из суверенной демократии. В его представлении "творческое сословие как ведущий слой нации" пополняется путем "свободного соревнования", то есть наша меритократия изначально мыслится организованной иначе. Намерение само по себе замечательное, надо только, чтобы итоги такого "свободного соревнования" не стали объектами купли-продажи... Вот тут-то мы и подошли к главному препятствию на пути построения суверенной демократии.

Формула суверенной демократии: власть и народ versus элита

Так как демократия - режим элитарный, то суверенную демократию (как, впрочем, и любую другую мало-мальски дееспособную политическую систему) в России не построить без серьезного передела наших элит.

Создание суверенной демократии начинается с воспитания и взращивания суверенной элиты. Но здесь сразу надо договориться о том, что следует понимать под суверенной элитой. Например, Татьяна Гурова в статье "Формула нашего суверенитета" выводит суверенитет (и более того, даже саму легитимность) элиты из ее собственности: нет собственности - нет суверенной элиты, а значит, и суверенного государства; есть собственность - тогда с суверенитетом элиты (и, само собой разумеется, страны) все в порядке.

По-моему, реальная жизнь свидетельствует как раз об обратном. Элита, напротив, является единственным устойчивым и неколебимым собственником в России - прямо или (если тому имеется препятствие в виде госслужбы) через подставных лиц. Однако суверенитета ей данный статус фактического собственника-монополиста ничуть не прибавляет. Суверенной элиту можно назвать только с явной издевкой над самим понятием суверенности: она суверенна от народа и от власти в силу взимаемой ею административной ренты, а также суверенна от страны в целом в силу своего оффшорного статуса. Только вот несуверенна в традиционном смысле - в отстаивании национально-государственных интересов.

Такая псевдосуверенная элита представляет собой двуглавую гидру из "служивых" и представителей бизнес-сообщества (в определениях Суркова - "постсоветская бюрократия" и "офшорная аристократия"). Причем способы обеспечения "суверенитета" этой элиты вовсе не предопределены ее принадлежностью к одной или другой "главе". Чиновничество живет не только на ренту (хотя в основном именно на нее), но и имеет оффшорные интересы (правда, здесь "служивым" приходится быть чуть более осторожными и предусмотрительными). Равно как и бизнес, работающий в тесной связке с таким чиновничеством, не гнушается рентными отношениями - естественно, "профильными", по роду своей деятельности. Поэтому подобную элиту правильнее считать рентно-оффшорной - в зависимости от того, где "катит", там и "делается" этот самый "суверенитет".

Более того, в последнее время - уже именно при Путине - у гидры стала появляться надежная опора. Стремительно нарождающийся средний класс - то есть непосредственный резерв для пополнения элиты - оказался не менее оффшорным по своим мотивам и ориентациям. Наглядное тому свидетельство - истеричная скупка недвижимости (причем не только и даже не столько домов - это среднему классу не под силу, - но даже квартир) за границей (где угодно, хоть на задворках Европы в какой-нибудь Прибалтике - как-никак все-таки Запад, НАТО и все такое!) - на случай, "чтобы было куда свалить, когда здесь все навернется". Сопоставимая с сюжетами Петрониева "Сатирикона" разнузданность Куршевеля - это лишь верхушка айсберга. Скандальное, но далеко не самое убийственное доказательство деградации нашей элиты. Гораздо страшнее холодно-расчетливое "бегство капитала" - мол, здесь все равно ничего путного не будет.

стр. 44

И с такой элитой нам строить суверенную демократию?! Увы, приходится признать, что исходный тезис "Национализации будущего" (о потребности людей свободно жить в составе своей свободной нации) не может быть адресован российской элите, которая всеми силами хочет как раз обратного - свободы от своей нации и притом за счет этой самой нации.

При всех зримых успехах Владимира Путина следует с горечью признать, что ему так и не удалось навязать элите иное - правильное понимание суверенности. Точечными ударами по олигархам здесь ничего не добиться - среда гораздо прочнее и устойчивее своих отдельных наиболее одиозных представителей. Эта среда является мощной и консолидированной силой. Причем консолидированной парадоксальным образом. На поверхности - непрекращающийся раздрай кланов и группировок, а в основе - буквально звериная солидарность "своей" стаи. Эта стая по определению едина, какие бы яростные и непримиримые конфликты в ней ни разгорались. Потому что за пределами этой стаи - "ботва", быдло, недочеловеки, с одной стороны, и вроде бы как свой, но в то же время уже и не свой "хозяин" - с другой.

Ставшая притчей во языцех разобщенность российской элиты - это иллюзия, так как в главном - в своем презрении к народу и оппозиционности (явной или латентной) власти - она едина и связана внутрикорпоративной солидарностью.

Так было и раньше. Вспомним советскую эпоху. На поверхности - борьба сырьевиков и промышленников за бюджет, за близость к телу и т.д. А на самом деле - сердечное взаимопонимание на основе номенклатурной общности, диктовавшей унифицированную стилистику быта, интересов, мотиваций. И власть была вынуждена лавировать - но не между враждовавшими группировками элиты (если они действительно находятся в непримиримом конфликте, то их можно просто нейтрализовать поодиночке), а между консолидированной (фактически) элитой и собственно властью как верховным арбитром и одновременно гарантом функционирования всей этой сложной конфигурации интересов. Отсюда - и система сдержек и противовесов, которая по сути своей призвана вовсе не обеспечивать паритетное представительство во власти тех или иных группировок элиты, а именно уже самим регулярным инициированием кадровых перемещений свидетельствовать о незаменимости такого арбитра. И Ельцин здесь был далеко не оригинален, воспроизводя это непреложное правило советского стиля руководства. Кстати, и не только советского. В принципе и в дореволюционный период (особенно в последние два века существования самодержавия) взаимоотношения верховной власти и элиты строились во многом сходным образом. Такая ситуация репродуцировалась в разные исторические эпохи и продолжает повторяться в наше время по одной простой причине - власть противостоит элите в одиночку, без реальной поддержки со стороны народа, который традиционно оказывался (да и до сих пор оказывается) вне пределов пространства принятия политических решений.

Можно даже сказать, что суверенитет (все-таки, говоря о прошлых эпохах, это определение не всегда уместно употреблять в кавычках) российской элиты именно как отдельной корпорации был по-своему демократическим: обеспечивавшийся и гарантировавшийся властью паритет групповых интересов получал воплощение в том или ином пропорциональном представительстве в пространстве принятия политических решений. А нынешняя рентно-оффшорная элита как продукт государственности, сформированной в период между 1991 и 1993 годами, просто приватизировала демократию вкупе с активами, доставшимися в наследство от советской эпохи. В итоге из сословной привилегии демократия стала чем-то вроде акционерной собственности. Борьба за контрольный пакет продолжается вот уже полтора десятилетия, однако, несмотря на как будто вырисовывающиеся контуры его коллективного обладателя, она еще далека от завершения. Возможно, еще и потому, что сам факт существования такого пакета окончательно не подтвержден: даже будучи приватизированной, демократия остается не предметом, а функцией, причем во многом функцией саморазвивающейся.

Став корпоративным акционером демократии, элита получила возможность не просто взимать административную ренту, но и постоянно совершенствовать способы ее сбора именно через демократические процедуры. Практически легально называемые расценки электоральной проходимости разных уровней - далеко не единственный, хотя и, наверное, наиболее яркий пример реалий приватизированной демократии.

"Снизу" элите никто не мешает. Народ раздроблен на множество архипелагов, сформированных преимущественно по профессиональному (в наших условиях определяющему для социального статуса) признаку. Исторический опыт интеграции в рамках единого гражданского общества у него напрочь отсутствует. Да и может ли возникнуть хотя бы нечто, напоминающее гражданское общество, без расширения числа акционеров демократии, на которое нынешняя элита никогда в жиз-

стр. 45

ни добровольно не согласится?.. Те же, кому удалось пробиться в средний класс, озабочены исключительно обустройством своего нового социального статуса и по-лакейски суетливым копированием ценностно-мотивационных установок элиты в надежде закрепиться на ролях младших акционеров.

Именно эти младшие акционеры - уже состоявшиеся или еще только потенциальные - являются сегодня главными плательщиками административной ренты в надежде на превращение со временем в ее получателей. Поэтому и воспринимается рента средним классом не как зло и соответственно выплачивается "наверх" не с совестливо зажмуренными глазами и с презрительно стиснутыми губами, а с каким-то мазохистским удовлетворением, напоминающим почтительное благоговение, испытываемое вассалом при подношении дани своему сеньору в "дремучем" Средневековье, или же боязливое подобострастие, демонстрируемое владельцем того или иного бизнеса при "расчетах" с рэкетирами. "Хозяин", ведомо, грабит, так ведь он же, коли что, и защищает. И впрямь защищает - чтобы было кого обирать.

Как в таких условиях вообще можно говорить о суверенной демократии - если, конечно, говорить всерьез, а не заниматься профанацией? Кто станет субъектом перемен? Кто разрушит эту трогательную унию старших и младших акционеров? Кто, наконец, деприватизирует демократию, пока еще акционерное общество не оказалось выставленным на какой-нибудь глобальный залоговый аукцион или не свалило окончательно в оффшор?

Сейчас приходится много и часто слышать о том, что в нашей стране за последние полтора десятилетия уже сложилась новая общность, которой есть что терять, которая хочет демократии и не хочет реставрации, которая в силу своей инициативности сможет вытянуть на себе модернизацию.

Изо всех сил хочется поверить в такое представление, но не получается. Вожделею увидеть хотя бы небольшой очажок подобной общности, но не нахожу. А кто вообще сказал, что она и вправду есть в России? По каким критериям ее выявлять? Если по принципу "есть что терять", то что потерять - есть у каждого, от олигарха до рядового обывателя. А что касается самостоятельности и инициативности, то эти качества, безусловно, у многих в достатке, но только повернуты они не на утверждение демократии, а на обустраивание собственных гнезд, и хорошо, если не в оффшоре.

Да, действительно, в наших условиях "снизу" элите никто помешать не в силах. Поэтому один из ключевых смыслов суверенной демократии как раз и состоит в том, что этот режим пробивает проклятое средостение между властью и народом и делает последний полноценным компаньоном. Однако такая ситуация станет возможной лишь после радикального обновления, или ротации, элиты.

Если слабая власть традиционно умиротворяла элиту, подыгрывая ей и маневрируя, то сильная власть, и особенно в успешные для России эпохи, начинала с ротации элиты. Достаточно вспомнить многочисленные примеры подобной ротации за всю более чем тысячелетнюю историю нашей страны. Сегодняшний день - не исключение. Так как старая элита никак не хочет становиться суверенной по-настоящему, изо всех сил цепляясь за собственные представления о "суверенитете", то она должна быть заменена на элиту новую.

Каким образом может произойти подобная ротация? Понятно, что время "чисток" и "проскрипций" безвозвратно ушло в прошлое. Да к тому же любая силовая акция в этом направлении чревата масштабными социальными катаклизмами, которых наша и без того неокрепшая государственность и слабый, еще не утвердившийся в полной мере суверенитет просто не перенесут.

Но вместо разговоров о неизбежности ротации элиты раздаются заклинания о необходимости ее консолидации. Элиту, безусловно, нужно консолидировать - но только какую элиту и когда именно? Понятно, что не ту, которая подлежит ротации, - она и без того консолидирована и использует свои внутрикорпоративные конфликты и нестроения (вплоть до самых жестких, то есть до борьбы на уничтожение) во многом именно для урывания дополнительных преференций от власти. Консолидировать нужно молодую элиту, только что возведенную на место старой. Причем консолидировать не пустыми уговорами, под сладкое убаюкивание которых так легко впасть в рентно-оффшорные соблазны, а консолидировать общим делом.

Таким образом, если демократия - это полития элит, то суверенная демократия (после их ротации) - это и есть консолидированная конкуренция элит в пространстве принятия политических решений: в нашем случае - в пространстве власти суверена (гаранта Конституции и фактически верховного легитиматора).

В "Национализации будущего" исключительная социальная роль отводится "гражданской солидарности". Важная мысль, только вот начинать надо с солидарности внутри пространства принятия политических решений. В наших условиях распыленное общество не в состоянии сорганизоваться самостоятельно. Ему нужны как минимум рамочные установки, которым просто неоткуда взяться, кроме как "сверху". А "сверху" сейчас рентно-оффшорная элита, озабоченная лишь собственными интересами. А еще выше?

Уход как возвращение

Еще выше - только Путин, нарочито и даже демонстративно подчеркивающий свой неукоснительный легизм и категорическое неприятие любой чрезвычайщины. Да, впрочем, даже и иных вполне правовых действий, внешне - исключительно внешне! - смахивающих на чрезвычайщину. Все, что говорится и делается президентом, -

стр. 46

правильно. Одна беда - рентно-оффшорной элите эти слова и поступки, судя по всему, ничуть не мешают. Она к ним просто привыкла.

Подобное поведение президента никак не объяснишь его слабостью или нерешительностью. Ему, как никому другому, известно действительное положение дел в стране, равно как и упертое нежелание рентно-оффшорной элиты пойти хотя бы на частичную переориентацию ее ценностно-мотивационных установок. Но сейчас, когда Путин уже многократно и твердо заявлял о недопустимости третьего срока подряд и действительно собирается уйти в 2008 году, его нынешнюю странную умеренность можно объяснить в том числе и самым неожиданным образом - может, он действительно решил пойти до конца в своем намерении деприватизировать демократию?

Каким образом? Будучи вознесенным - тем более совершенно случайно - на самый верх, он был запрограммирован превратиться в элементарное "второе издание" Ельцина. Разве что более современное и более адекватное издание. Но никоим образом не препятствующее реализации интересов элиты. И уж, конечно, не покушающееся на акционированную ею демократию. Но на деле все вышло прямо противоположным образом. Путин фактически объявил войну "корпоративной демократии" и сопутствующим ей рентно-оффшорным отношениям. Судя по всему, президент дошел до предела, который он - именно в качестве верховного арбитра элиты и гаранта созданной под ее интересы политической системы - переступить не в состоянии. Чтобы победить гидру, нужно как минимум перестать сидеть на ней верхом. В противном случае если оставаться наездником (даже опытным наездником), то придется волей-неволей учитывать все телодвижения этой гидры - а значит, быть скованным в своих действиях.

Но можно ли в нашем кратоцентрическом обществе рассчитывать на что-то серьезное бывшему лидеру? Если не принимать в расчет Смуту, междуцарствие конца XVII века и эпоху дворцовых переворотов, то на протяжении последних нескольких веков было лишь четыре случая, когда первые лица государства теряли власть не по причине физической смерти. Это уход Николая II, смещение Хрущева, отставки Горбачева и Ельцина. Каждый из названных четырех лидеров был неуспешным - по крайней мере в глазах современников. Наша история в принципе не знает примера ухода по собственному желанию с первой роли успешной личности. Похоже, Путину предстоит стать первым в этом ряду.

Путин заявил о своем намерении остаться в политике после ухода с поста президента и даже, может быть, возглавить партию. Не намерен ли он напрямую обратиться к народу, не входящему в число акционеров демократии, и на волне его поддержки и с опорой на свою партию запустить непростой процесс ротации элиты? Тогда и нынешний акцентированный легизм, и чрезмерная аккуратность президента станут понятными - элита сама не захотела по-хорошему. Значит, теперь будем разговаривать по-другому.

Безусловно, здесь потребуется изрядное мастерство: сражаться придется исключительно в информационном пространстве, где элита, несомненно, попытается завладеть ресурсами и устроить Путину и его партии обструкцию или хотя бы просто блокаду. Ситуация действительно непредсказуемая и одновременно уникальная.

Партия экс-президента должна будет качественно отличаться от всех существующих на сегодняшний день структур. Отличаться как оргструктурно, так и идеологически. А главное - ей придется стать действительно массовой партией. В противном случае она обречена на вырождение. Энергетика популярности Путина будет улетучиваться еще стремительнее, чем сейчас. Любой промах здесь чреват неисправимыми осложнениями.

Среди возможных способов оставления Путина у власти еще совсем недавно назывался преднамеренный перерыв в сроках, чуть ли не формальные выборы 2008 года, а через полгода-год по договоренности с тогдашним действующим президентом - отставка последнего, досрочные выборы - и хоть еще на два срока подряд.

Такой сценарий лжив. Он предполагает изначальный сговор президента и его преемника при полном неведении общества - в то время как любой большой проект должен начинаться с ответственного целеполагания. "Междуцарствие" не надо искусственно подбивать под те или иные сроки и даты. Есть задача, значит, ее надо довести до конца.

Несомненно, какая-то часть старой элиты также захочет остаться в "обойме" Путина и начнет изыскивать способы демонстрации ему своей лояльности. А это - знаковый симптом. Потянутся некоторые - в среде старой элиты начнутся расколы, и партия Путина одержит победу. Вот тут-то и будет уместно подумать о меритократии с национальной спецификой.

Демократия versus гражданское общество

С каким-то завидным упорством, словно зазубренные в детстве строки Владимира Маяковского, мы говорим "демократия" - подразумеваем "гражданское общество", мы

стр. 47

говорим "гражданское общество" - подразумеваем "демократия". Утверждать нечто противоположное просто абсурдно, хотя бы по соображениям здравого смысла: взаимное переплетение обоих понятий стало фактически непререкаемым смысловым, да и лингвистическим штампом, своего рода аксиомой как для апологетов того и другого, так и для их противников.

Между тем это самое "то" и это самое "другое" - вещи не совсем совпадающие. А значит - дьявол кроется в мелочах! - не совпадающие вовсе. И если на Западе за многие века существования демократии и гражданского общества их смыслы срослись в некий единый и неразделимый конгломерат - воздержимся здесь от оценки данного обстоятельства, ограничившись лишь его констатацией, - то нам вовсе не следует безоговорочно принимать этот - весьма сомнительный по своему химическому составу - конгломерат за бесценный самородок.

Обратимся к любопытным рассуждениям Эрнеста Геллнера. Восточноевропейца по своему происхождению, покинувшего оккупированную гитлеровской Германией Прагу, лишь под конец жизни вернувшегося на родину. То есть человека немонокультурного, а потому не зазомбированного очевидностями политических ценностей Запада и, возможно, именно в силу данного обстоятельства ненароком - или преднамеренно - дезавуировавшего расхожий миф о взаимозависимости демократии и гражданского общества. Оказавшегося, что называется, святее (или откровеннее?) папы римского, проговорив во всеуслышание то, о чем "святой престол" предпочитает не распространяться.

По мысли Геллнера, гражданскому обществу требуется "модульный человек". То есть социально эластичный индивид, не отягощенный устойчивыми привязанностями и способный в силу данного качества мобильно адаптироваться к самым разным человеческим объединениям, существующим в рамках данного гражданского общества. Такой индивид "способен встраиваться в эффективные институты и ассоциации, которые не обязательно должны быть тотальными, ритуально оформленными". "Модульный человек" адекватен среде своего обитания: "Рыночное общество живет в условиях не только изменяющихся цен, но и изменяющихся союзов и мнений. Здесь нет как единой, раз навсегда установленной справедливой цены, так и единого способа распределения людей по тем или иным категориям: все это может и должно меняться, и нормы морали этому не препятствуют. Общественная мораль не сводится здесь ни к набору правил и предписаний, ни к общепризнанному набору деятельностей". Мобильность убеждений - также не грех и не отступничество. Ведь суть гражданского общества, по мысли Геллнера, заключается "в формировании связей, которые оказываются эффективными и в то же время являются гибкими, специализированными, инструментальными". Посему именно "модульность" индивидов гражданского общества позволяет институтам, а также иным межличностным связанностям уравновешивать государство, не стесняя при этом их членов. "Модульность" предоставляет индивидам гражданского общества возможность быть полифункциональными, а значит, взаимозаменяемыми.

Иными словами, гражданское общество "модульных" людей - это релятивистский идеал. Или еще жестче - релятивистский тоталитаризм, если называть вещи своими именами. И как тоталитаризм, он в принципе не может быть демократичным, то есть основанным на осознанном выборе путем свободного волеизъявления. Геллнера здесь смущает именно последнее слово - "волеизъявление". Он, разумеется, не дезавуирует сакральное слово "демократия", однако очевидная нестыковка ценностей свободного волеизъявления и релятивистского тоталитаризма (если вообще применительно к таковому тоталитаризму слово "ценности" не выглядит оксюмороном!) заставляет его задаться вопросом, который уже сам по себе не оставляет сомнения в чужеродности демократии гражданскому обществу. Вопрос этот звучит так: возможно ли в полностью "расколдованном", лишенном любых трансцендентных начал и, главное, вытекающих из них обязательств мире, "не впадая в логическое противоречие", цепляться "за человеческую волю как свое последнее основание"? Геллнер дает отрицательный ответ на этот вопрос. Приговор произнесен. Все остальное - например, рассуждения о предпочтительности "модульного плюрализма" - лишь частности и уточнения, не меняющие сути четко сделанного предпочтения.

Археология образа

При том что "Февральские тезисы" и "Национализация будущего" в целом не выходят за рамки официальных идеологических ориентиров и толкований, в этих текстах содержится колоссальный по своей мощности заряд новых, буквально прорывных мыслей и интерпретаций. Взять хотя бы уже само понимание Сурковым слова "демократия". Пока даже не "суверенная", а просто "демократия". Это слово сразу ассоциируется с электоральными практиками и процедурами, а значит, со всем тем набором пропагандистских и политтехнологических инструментов, которые требуются для таких практик и процедур.

Между тем Сурков делает совершенно другие акценты. В "Февральских тезисах" он называет демократию "соревнованием и сотрудничеством свободных людей". В принципе электоральная культура - это тоже соревнование и сотрудничество (последнее, правда, в идеале, но никак не на практике).

стр. 48

Вроде бы ничего нового не сказано. Однако три ключевых слова приведенной формулы ("соревнование", "сотрудничество", "свободные") - возможно, кстати, именно в силу дискредитации электоральной культуры в глазах народа - делают смысловое наполнение термина "демократия" качественно иным: коммуникация свободных личностей на основе гармоничного сочетания индивидуальных ("соревнование") и общественных ("сотрудничество") интересов.

По сути, такая интерпретация выводит понимание демократии к самому изначальному, античному, толкованию данного политического режима: в полисе воспринимавшаяся в качестве главного жизненного целеполагания индивидуальная и групповая атональность (состязательность) обеспечивалась совместным радением всех граждан полиса об общем благе и их независимостью от любых внешних сил. Иначе говоря, индивидуальная конкурентоспособность - залог конкурентоспособности групповой и общегражданской (то есть государственной независимости). И наоборот: самостоятельность полиса гарантирует реализацию ценностно-мотивационных установок (состязательность как свидетельство доблести; переводя на язык современных категорий - успеха) его граждан. Вот почему "суверенитет - это политический синоним конкурентоспособности".

Кстати, и гражданское общество в "Февральских тезисах" не имеет ничего общего ни с популяцией "модульных" индивидов, ни с противовесом государству. Оно здесь - всего лишь среда для "политической конкуренции". И нет никакого высосанного из пальца противоречия между релятивистской "модульностью" гражданского общества и неполиткорректным в силу своей оценочной выраженности волеизъявлением демократии. Всего лишь незначительная интерпретационная коррекция, "распаковывание" избитых и затасканных штампов в ином смысловом регистре - и как результат революция на уровне понимания непроявленного и, следовательно, непроговоренного. Как тут не согласиться с утверждением из "Февральских тезисов" о том, что общество демократическое "сверх- идеологизировано, куда более идеологизировано, чем тоталитарное, где страх заменяет идею".

Ответственность за будущее

Пожалуй, наиболее перспективное направление дальнейшей разработки концепции суверенной демократии - это "огранка" особого статуса будущего именно как гаранта "креативности", "производства смыслов и образов", "интеллектуальной мобилизации", "права на завтра" - то есть всех тех ценностей, которые традиционно воспринимаются в качестве маркеров постиндустриального мира.

Вместе с тем если уж говорить об особом мессианском призвании России, то оно в данном случае может сводиться к построению гуманистического постиндустриализма и гуманистической меритократии. То есть будущего, не девальвирующего, но, напротив, обеспечивающего нерушимость единого этического пространства человеческой цивилизации.

Макс Вебер разделял "этику убеждения" и "этику ответственности". Первая исходит из ценности установочных принципов, то есть из способности или неспособности человека последовательно придерживаться каких-то определенных представлений. Вторая, напротив, утверждает моральный императив готовности признать причастность к результатам принятых решений. В практической политике чаще встречается первая, чем вторая. Это и понятно. Верность убеждениям удобнее: она способна найти оправдание всему, что угодно, лишь бы это не вступало в противоречие с избранным в качестве эталона набором взглядов.

Этика ответственности организована иным образом. Она как бы изначально предвосхищает в будущем некий негатив и заставляет человека уверовать в то, что этот негатив станет результатом его деятельности.

Позитивный заряд этики убеждения сосредоточен в настоящем, а негативный заряд этики ответственности - в будущем. Руководствоваться этикой убеждения легче, чем следовать этике ответственности, - затраты с позитивной (как правило в данном случае) мотивацией органичнее затрат с отложенным чувством вины.

Этика убеждения направлена из настоящего в будущее, от мотивированного действия к его практическому результату. Этика ответственности как бы действует в настоящее из будущего, пытаясь исправить изъяны настоящего для подготовки "встречи" с уже предначертанным будущим.

Сохранение гуманистической ориентации этического строя постиндустриального общества нереально без снятия данной веберовской оппозиции. Возможно, путем культивирования ценности антропологической предельности как способа жизнедеятельности (мобильное сочетание обеих этик).

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Comments: