ГРЕКОВ, Б. Д. Феодальные отношения в Киевском государстве. Издательство Академии наук СССР. М. и Л. 1936, 192 стр. 5 руб.

Вопрос о "русском феодализме" имеет долгую" историю. В течение длительного времени дворянско-буржуазная историография отрицала вообще наличие феодальных отношений в древней Руси. Позднее вопрос о феодализме сводился исключительно к вопросу об определенном политическом строе. Так трактовал его, в частности, Павлов-Сильванский; так трактовал его и М. Н. Покровский, оказавшийся в плену буржуазной концепции Павлова-Сильванского.

За последние годы вопросом о генезисе феодализма в Киевской Руси очень много и успешно занимался академик Б. Д. Греков.

Начиная с апреля 1933 г., когда Б. Д. Греков впервые изложил свою концепцию генезиса феодализма в Киевской Руси, направив изучение этого сложного вопроса по новому и в основном правильному пути, он до самого последнего времени продолжает разрабатывать эту очень важную проблему истории нашей страны.

В апреле 1933 г. Б. Д. Греков выступил на пленуме ГАИМК с докладом на тему "Рабство и феодализм в Киевской Руси". Почти одновременно, в мае того же года, он закончил исследование под заглавием "Очерки по истории феодализма в России. Система господства и соподчинения в феодальной деревне X - XVI веков", в котором проблема феодализма была поставлена во всей ее широте. В октябре 1934 г. имела место на пленуме московского отделения ГАИМК дискуссия по вопросу, поднятому Грековым. Отвечая на критические замечания автора настоящей статьи, Б. Д. Греков дал новую, гораздо более широкую, очень стройную концепцию генезиса феодализма в Киевской Руси. Концепция, изложенная в этом "ответе", затем почти целиком повторена и обоснована в его книге "Феодальные отношения в Киевском государстве", вышедшей в 1935 году. Опубликованные в марте 1936 г. замечания товарищей Сталина, Кирова, Жданова на конспекты учебников истории обязывали всех советских историков внимательно пересмотреть свои прежние позиции, и Б. Д. Греков выступает с новым изданием своей книги, в котором его концепция получает дальнейшее развитие и уточнение на основе сделанных указаний. Эта последняя работа Б. Д. Грекова является предметом настоящей статьи.

Первое время в полемике с Грековым споры шли вокруг вопроса о рабовладельческой формации. На вопрос о том, прошла ли Киевская Русь стадию рабовладельческого общества, прежде чем стать феодальной, Б. Д. Греков отвечал отрицательно. По его представлению, в Киевской Руси имело место органическое развитие феодальных отношений на базе распада общинного владения. Эта точка зрения встретила почти всеобщее признание. Лишь отдельные голоса раздавались в защиту мнения о рабовладельческом характере киевского общества.

В последующих своих работах Б. Д. Греков сумел освободиться от некоторого схематизма в этом вопросе, которым первоначально страдала его теория. Так, в своем первом выступлении в апреле 1933 г. он склонен был почти совершенно отрицать роль рабского труда в хозяйстве Киевской Руси. "В X - XII вв., - говорил он, - раб был не только и даже, пожалуй, не столько рабочей силой, сколько обычным товаром на рынках, особенно азиатских". С этим категоричным утверждением не вполне совпадали собственные наблюдения автора, который дальше подробно останавливается на ликвидации "холопского труда как мало производительного" в боярском и княжеском хозяйстве XV век?.. На невозможность обойти вопрос о роли раба в хозяйстве Киевской Руси указывалось Грекову оппонентами, хотя эта роль и не была, как доказал Греков, ведущей. В рецензируемой работе Б. Д. Греков уточняет этот вопрос. "Хочу еще раз подчеркнуть, - пишет он, - что все мое внимание в этой главе сосредоточено не на истории рабства, а лишь на раскрытии ведущего процесса в истории изучаемого общества IX - XII веков. Если рабство в XII в. совершенно явно обнаруживало тенденцию к ослаблению, то это не значит, что роль рабов за этот период времени была ничтожной. Но не всякое рабство есть античное рабство" (стр. 107 - 108). Мысль выражена ясно и не оставляет места для каких-либо недоразумений. Второй вопрос в концепции Б. Д. Грекова, вызвавший возражения, был вопрос о периодизации истории Киевской Руси. На апрельском пленуме ГАИМК Б. Д. Греков говорил: "Период X - XII вв. я рассматриваю как время успешного развития феодальных отношений, не прерываемых никакими нам известными столь глубокими и серьезными событиями, которые непременно (разрядка автора. - С. Б. ) заставляют в эти три века вносить еще более дробное деление на особые периоды". Итак, Греков весь период X-XII вв. рассматривал как нечто единое и не видел надобности в более дробной периодизации.

Эта точка зрения вызвала возражения. Мысль о необходимости более дробной периодизации была, в частности, развита в докладе, прочитанном мной в Москве в октябре 1935 года. Основные положения доклада были изложены мной в статье "К вопросу о русском феодализме", напечатанной в журнале "Книга и пролетарская революция". Там я писал: "Подводя итоги, мы бы сказали, что схеме Б. Д. Грекова недостает определенной периодизации... Основные вехи ее, мне кажется, намечаются довольно отчетливо. В IX-X вв., конечно, не может быть речи о существовании родовой общины. Род распался, и на его месте возникла соседская община, употребляя терминологию Энгельса, - марка. Хозяйственной базой славянской марки частично является уже земледелие, но большое место в экономике еще занимают промыслы: охотничьи, рыболовные, бортные. Князья-завоеватели и их дружины, не находя в местных условиях благоприятных данных для применения феодальных методов эксплуатации, ограничиваются хищническим сбором дани. Стремление к широкому охвату данью большей территории вызывает "ускоренный темп расширения норманнских завоеваний" и приводит... к образованию "империи Рюрика". В XI в. происходит большой сдвиг в хозяйстве Приднепровья. Господствующее положение в нем занимает теперь сельское хозяйство. В связи с этим в составе туземного населения усиливается процесс диференциации, выделяется класс землевладельцев, с которыми ассимилируются потомки завоевателей. В конце XI в. намечаются признаки концентрации земель в руках отдельных собственников, первые попытки закрепощения вольных смердов. В связи с развитием сельского хозяйства правящая верхушка - князья, бояре, - до тех пор слабо связанная территориально с эксплоатируемым населением, прочно оседает на землю, и это приводит к политическому раздроблению страны на полугосударства. Этот процесс мы склонны считать завершившимся в XII веке..."1 .

В рецензируемой работе Б. Д. Греков учел критические замечания и дал периодизацию, которая, нисколько не нарушая его основной концепции о непосредственном переходе от общинно-родового строя к феодализму, придает последней еще большую стройность и законченность.

В истории Киевского государства Б. Д. Греков видит два периода: "1) пе-
_______________

1 С. Бахрушин "К вопросу о русском феодализме". "Книга и пролетарская революция" N 4 за 1936 год, стр. 48.

риод вызревания феодальных отношений, подготовки сил, способных разложить "империю" на уделы, и 2) период феодальной раздробленности, т. е. период наибольшего могущества феодалов, освоивших общинную землю и таким путем успевших поставить в зависимость от себя огромное число подданных" (стр. 24). Этот второй период в отличие от первого Греков называет "подлинно феодальным" (стр. 19). "Вот когда можно говорить с достаточными фактами в руках о наличии уделов и, стало быть, о феодальной раздробленности. Это конец XI века" (стр. 23). В своей периодизации Греков исходит в первую очередь из высказываний К. Маркса в "Secret diplomatic history of the XVIII century", и это, конечно, делает ее особенно убедительной. Первый период соответствует "готической" России, которую "Маркс не называл... феодальной". "Вторую половину X и начало XI в., т. е. время Владимира, он считает, - говорит Греков, - вершиной в развитии этой империи"; время Ярослава, т. е. середину XI в., - "началом заката готической России", и только после смерти Ярослава "Маркс в первый раз в приложении к России говорит о феодализме" (стр. 19). Итак, перед нами ясная, стройная, основанная на словах Маркса схема, с которой, мне кажется, следует согласиться. В основном она не расходится с той, которую я дал в своем докладе. Я хотел бы только отметить, что Б. Д. Греков правильно делает ударение на средине XI в. (примерно год смерти Ярослава) как поворотном пункте, с которого процесс феодализации идет уже более быстрым темпом, пока в XII в. не сложилась целостная феодальная система.

Периодизация истории Киевской Руси, предложенная Б. Д. Грековым, несомненно, является очень большим шагом вперед в нашей историографии. Можно, однако, пожалеть, что эта периодизация не проведена автором последовательно во всей его книге в целом. Установив отчетливо и резко периоды в жизни Киевской Руси, он отдельные стороны социальной истории Приднепровья трактует как статические явления, без попыток и здесь показать динамику процессов и провести определенное разделение на те же периоды, которые им установлены.

В этом отношении прежде всего необходимо отметить, что в рецензируемой работе нет попытки выяснить специфические черты политической организации, которая характерна для "готической России". Б. Д. Греков с IX по XII в. говорит безотносительно о Киевском государстве. Что он понимает под Киевским государством, видно из его предисловия к "Памятникам истории Киевского государства IX - XII вв.", изданным Г. Е. Кочиным (Л. 1936). "Киевское государство, - сказано там, - к концу X века... занимало громадную территорию. На юге оно непосредственно соприкасалось с причерноморскими и приазовскими степями, иногда доходя до самого Черного моря, на севере границы его терялись в нынешней Карельской республике, на западе оно доходило до Прибалтики, непосредственно соприкасаясь с Польшей, Литвой, ливами и эстами. На северовостоке и востоке граница шла по левым притокам Волги, по Дону, частично заходя на Северный Кавказ. Созидание столь значительного государства требовало, конечно, значительных материальных ресурсов, без которых политический процесс не мог быть осуществлен" (стр. 3). Создается впечатление большого, хорошо организованного феодального государства, и невольно возникает вопрос: как могло создаться это государство в условиях "готической России", когда еще далеко не завершен, по собственному признанию автора, процесс выделения "мощного слоя" феодалов, в интересах которых строилось это государство?

Если мы обратимся к реальным фактам, то картина получается несколько иная. До последней четверти X в. мы не наблюдаем признаков существования прочно сложившегося государства. Маркс не даром называет империю Рюриковичей "несообразной, нескладной и скороспелой", "составленной... из лоскутьев". Судя по почти единственным, дошедшим до нас памятникам X в. - договорам с греками, вдоль по Днепру, на всех важнейших пунктах сидели отдельные князьки, которые грабили за свой счет окрестное население и дрались друг с другом из-за городов; среди них выделялся владелец Киева, фактически державший в своих руках ключ к выходу из Днепра в море, - "великий князь русский", как его титулуют дипломатические документы, "под рукою" которого были прочие "светлые князья". Летописцы, работавшие над летописным сводом в конце XI и в начале XII в., стремясь исторически обосновать права династии Ярослава на Киевскую Русь, сознательно выделяли из этой массы "княжья" один княжеский род Рюрика - Игоря - Святослава, связав с ним непосредственно и героя народной легенды Олега и устранив из своего круга зрения всех других "светлых князей", вроде Рогволода Полоцкого или Туры Туровского. То эфемерное единство Руси, которое так усиленно подчеркивается официальными летописцами, установилось едва ли раньше Святослава. Любопытно отметить, что в договоре Святослава впервые не фигурируют представители мелких князей и упоминается один Свенелд, о котором и летопись помнит как о самом могущественном из вассалов Игоря.

Другой характерной чертой "государства" до конца X в. является его территориальная неустойчивость. В поисках дани и добычи для себя и для своей дружины князья захватывают обширные пространства, но прочно не осваивают их и, стремясь расширить данническую территорию, часто покидают один город для другого, одну волость для другой. Олег бросает Новгород, чтобы захватить Смоленск, потом Киев; Святослав стремится в Болгарию, и т. д. Князья X в., по яркому выражению Маркса, продолжали смотреть на Россию лишь "как на стоянку, от которой надо двигаться дальше в поисках империи на юге". И только после неудачи болгарской авантюры Святослава "окончательно утвердили свое господство в России, вынужденные к этому сопротивлением Византии при Цимисхии".

Только с конца X в. и начинает, собственно, складываться государство как целостная организация. Замену собора случайного полюдья определенным "уроком" легенда приписывает вдове Игоря - Ольге. При Владимире организация защиты границ путем постройки городов и проведения пограничного вала, принятие христианства, попытка перенести на носителя власти "весь ореол византийского императорского званья" свидетельствуют о повороте, о "высшем пункте" в истории "готической России"; но и в конце X в. нельзя еще говорить об окончательно сложившемся государстве. Владимир, как указывает Маркс, еще не утратил черт "северного завоевателя", и память об этом князе-предводителе, в первую очередь пекущемся о своей дружине, живо отразилась и в известном анекдоте о серебряных ложках и в преданиях о его пиршествах. Мне кажется, что в этот вопрос должна быть внесена предельная ясность. Иначе мы рискуем если не впасть в, модернизацию, то, во всяком случае, перенести на ранний период государственного строительства те формы, которые сложились гораздо позже.

Точно так же необходимо дать более отчетливую периодизацию и в истории экономических и социальных отношений в Киевской Руси.

Б. Д. Греков остался при своем прежнем мнении, что уже в IX-X вв. в Приднепровье господствовало безраздельно пашенное земледелие, к которому население перешло еще с незапамятных времен, миновав земледелие подсечное. Основные возражения против категоричности такого вывода мною уже изложены в указанной выше статье (в журнале "Книга и пролетарская революция"), и я не буду их здесь повторять. Отнюдь не сомневаясь в том, что в указанную эпоху земледелие занимало наряду с промыслами определенное место в хозяйстве приднепровских славян, я полагаю, что только в XI в. оно приобрело в нем господствующее значение. Еще в конце X в., согласно легенде, записанной в следующем столетии, главным объектом землевладельческих притязаний князей были "ловища", "перевесища" и "знаменья" (под последними, я думаю, следует понимать бортные угодья)1 . В XI в. земледелие не только делается основным элементом

_______________
1 "Лаврентьевская летопись". "Полное собрание русских летописей". Т. I. Вып. 1-й, стр. 60. Л. 1926. "Знаменьем" назывался знак, который ставился на бортном "знаменном дубе". См. "Русскую правду", карамзинский список, ст. 84, 88.

хозяйства, но вопросы, связанные с земледелием, начинают играть доминирующую роль и во внешней политике. Так, даже поход на половцев обсуждается в 1103 г. на Долобском "снеме" с точки зрения интересов земледелия.

В связи с этим и возникновение крупного феодального землевладения следует отнести к эпохе более поздней. Несмотря на тщательный подбор примеров, Б. Д. Греков для X в. смог привести только несколько указаний легендарного характера о княжеских селах этого времени, притом заимствованных из позднейшей литературы. Наиболее известное среди них упоминание о селе Ольжичи представляет собой довольно обычный в народном предании прием осмысливания географического названия. Кроме созвучия это село ничего общего с Ольгой не имеет. Окончание "или", часто встречающееся в славянской топонимике, объясняется принадлежностью того или иного селения отдельному роду, возводящему свое происхождение к единому предку. Селение, "еже зоуть ныне (разрядка моя. - С. Б. ) Берестовое", упоминается в повести о Владимире Святославиче, составленной не раньше времени княжения Ярослава. Известие о селе Будутине помещено в одном из очень поздних летописных сводов (Архангелогородском). Наконец, о городе Изяславле, принадлежавшем будто бы Рогнеде, записано в Лаврентьевской летописи под 1128 годом. Итак, нет ни одного невестин о селах X в., которое не носило бы черт легенды. Говоря это, я отнюдь не хочу утверждать, что в конце X в. еще не начинался процесс освоения общинных земель будущими феодалами, - в этом отношении предание об Ольге очень характерно, - но дело идет еще, как я сказал выше, не столько о пашенных землях, сколько о промысловых угодьях. Впервые упоминания о селах начинают попадаться, как видно из примеров, собранных Б. Д. Грековым, только с XI века. "Факты того же рода от XII в. значительно обильнее", - признает сам автор. Таким образом, и здесь нужно было бы показать эволюцию и в хозяйстве и в общественных отношениях, иначе получается полный разрыв между данной автором отчетливой периодизацией с ее резкой гранью на середине XI в. и статическим изображением социально-экономической жизни Приднепровья, будто бы не подвергавшейся никаким существенным изменениям от IX до XII века.

Такое же отсутствие периодизации наблюдается и в главах, посвященных характеристике различных категорий зависимых людей.

Очень интересна глава о "челяди", но и это понятие Б. Д. Греков рассматривает статически, как нечто не изменявшееся в течение ряда веков. Он держится мнения, что "термин "Русской правды" - "челядь" - обнимает собой разные виды барской дворни, вышедшей из патриархальной "familia", т. е. не только рабов, но и другие разряды зависимых людей" (стр. 101). Уже "в договорах с греками под термином "челядь" можно разуметь не только рабов, а вообще "слуг" (стр. 93). По "Русской правде", "и на смерда иногда распространялись черты, характерные для челядина" (стр. 101). Наконец, и по данным конца XIII в., "если мы дадим себе труд всмотреться в ряд летописных сообщений о военных действиях, сопровождавшихся захватом пленных, то еще больше укрепимся в убеждении, что челядь - не только рабы" (стр. 95), и, далее, приводятся примеры, относящиеся к 1280 - 1282 годам. Итак, "термин живет и в процессе своей жизни наполняется новым содержанием", но фактически с начала X в. и по конец XIII в. понятие "челядь" в основном не изменяется, охватывая все виды зависимости. Я думаю, что источники не дают нам права это утверждать. В X - XI вв. с понятием "челядь", несомненно, связывалось представление об объекте купли-продажи. "Кто челядин пояти хощеть, познав свои, то к оному вести, у кого то будет купил", - говорится в древнейшей "Ярославовой правде"1 . В договоре 911 г. упоминается челядин, который "по нужи продан будет"2 . В числе товаров, идущих в Болгарию,

_______________
1 "Русская правда", академический список, ст. 15; карамзинский список, ст. 34; троицкий список, лл. 165 - 177.

2 "Лаврентьевская летопись". "Полное собрание русских летописей". Т. I. Вып. 1-й, стр. 36. Л. 1926.

летопись наряду с медом, вином и "скорою" называет "челядь"1 . В "ответах" митрополита Иоанна (1080 - 1085 гл.) сказано "о некых иже купять челядь" и, далее, "иже от них купленые челяди"2 . Даже в 1209 г. Новгородская летопись при рассказе о разгроме сел Мирошкиничей сообщает и о распродаже принадлежавшей им челяди3 . Челядь являлась также объектом дарения; так, Игорь, по рассказу летописи, одаривает греческих императоров в числе прочего челядью; Ольга обещает своему крестному отцу-императору - "многи дары прислати, челядь, воск и скору"4 . Ясно, что здесь дело идет о рабах, которых можно и продать, и купить, и подарить. Это полная собственность господина, ничем не отличающаяся от скота; поэтому при сдаче опекуном наследникам имущества умершего одинаково учитывается "от челяди плод или от скота"5 . Такое положение челяди может быть законным образом прекращено только путем освобождения самим господином. "А се уроци судебнии, - говорится в "Пространной правде", - ...от свободивше челядина - 9 кун"6 . Другая возможность освобождения - бегство: "аще ли челядин скрыется"7 , "аще украден будет челядин русский или ускочит", "аще ускочит челядин от Руси" (договоры 911 и 345 гг.). Итак челядин-раб, в первую очередь сделавшийся таковым вследствие захвата в плен Челядь в смысле военнопленных фигурирует очень часто в летописи, где говорится о том, что князья "полониша челядь"8 .

Мне кажется, что нет никаких оснований термин "челядин" противопоставлять термину "холоп", как это делает автор. Эти два термина употребляются в. обиходе не одновременно, а сменяют друг друга. В ранних памятниках X в. (договоры с греками) термин "холоп" еще не известен, в них говорится только о "челядине". В "Ярославовой правде" употребляется тот же термин, но в одном случае появляется и новое название - "холоп"9 . В "Правде" Ярославичей и в позднейшей "Пространной правде", если откинуть статьи, заимствованные из "Ярославовой правды", употребляется термин "холоп" и только один раз в статье о судебных уроках - термин "челядь". Впрочем, слово "челядь" в XI в. еще общеупотребительно, как видно из "ответов" митрополита Иоанна (80-е годы). С конца XI в. оно употребляется по большей части в смысле военнопленных и затем постепенно исчезает со страниц памятников. Название "холоп" постепенно вытесняет более древнее - "челядь".

Если первоначально словом "челядь" обозначалось рабское состояние, то в более позднее время, как совершенно правильно утверждает Б. Д. Греков (особенно убедительны его примеры, относящиеся к XIII в.), под челядью подразумевалось не только рабское, но и полусвободное население феодальной вотчины. По мере того как шел процесс феодализации деревни и свободный смерд попал

1 "Лаврентьевская летопись". "Полное собрание русских летописей", Т. I. Вып. 1-й. стр. 67. Л. 1926.

2 "Русская историческая библиотека, издаваемая археографическою комиссиею". Т. VI, стр. 10 - 11.

3 "Новгородская летопись по синодальному списку", стр. 191. Изд. Археографической комиссии. СПБ. 1888.

4 "Лаврентьевская летопись". "Полное собрание русских летописей". Т. I. Вып. 1-й, стр. 54, 62.

5 "Русская правда", карамзинский список, ст. 111; троицкий список, лл. 491 - 492.

6 "Русская правда", карамзинский список, ст. 118.

7 "Русская правда", академический список, ст. 10; карамзинский список, ст. 27; троицкий список, лл. 120 - 125.

8 "Лаврентьевская летопись". "Полное собрание русских летописей", Т. I. Вып. 1-й, стр. 228, 279.

9 "Русская правда", академический список, ст. 16.

в зависимость от землевладельца, грань между ним и челядином стиралась и феодально-зависимые люди стали смешиваться с рабами под общим названием "челяди". Это доказано Б. Д. Грековым для XIII в. и отчасти для XII; раньше конца XI в. примеров такого смешения этих понятий не находит и он сам.

В вопросе о рабстве в Киевской Руси, мне кажется, также следовало бы показать эволюцию этого явления. В VI в. у славян раб в хозяйстве не играет никакой роли, как это следует из сообщений императора Маврикия о том, что славяне мало дорожили пленниками и легко отпускали их на волю (стр. 101). Позже, в IX - X вв., раб - объект торговли; с XI в. раб используется уже и в сельском хозяйстве и в ремесле, как это видно из "Русской правды" и из упоминания в летописи о селах с челядью, но большой роли в сельском хозяйстве он не играет.

В отношении закупа Б. Д. Греков склонен, хотя и не категорически, отказаться от своей прежней точки зрения, заимствованной у Аргунова, о "купе" как об оброке и считает более правильным понимать "купу" в смысле денег, полученных от господина. На этой точке зрения стоял и я во время дискуссии и теперь вполне присоединяюсь к автору в этом вопросе.

Одной из самых интересных и убедительных гипотез мне представляется мнение Б. Д. Грекова о рядовичах как о феодально-зависимых смердах, зависимость которых определялась договорным "рядом". Соображения его очень убедительны.

В главе о смердах Б. Д. Греков приходит к совершенно верному выводу, что под понятие "смерда" в XI - XII вв. подходили различные категории сельского населения и что наряду со смердами - свободными общинниками - в изучаемую эпоху появились и смерды, зависимые от феодалов. Только нельзя в эту категорию зачислять и звероловов Югру (стр. 126), хотя они и называют себя "смердами" новгородцев, выражая этим свое ничтожество и покорность, так же, как называли себя "сиротами" царя московского в XVII в. сибирские ясачные люди.

Но и в главе о смердах у Б. Д. Грекова ощущается некоторое отсутствие исторической перспективы. Смерд "Русской правды" изображается им с чертами юридически закрепощенного крестьянина XVI и даже XVII веков. Путем несколько искусственного толкования статей 123 - 132-й карамзинского списка "Русской правды" Б. Д. Греков считает возможным предполагать, что под неопределенным выражением статьи 131-й "Аще кто бежа" "естественнее всего можно понимать бегство всякого зависимого, за исключением холопа, человека вообще". Из контекста, наоборот, видно, что в данном случае речь идет именно о холопе (статьи 142 - 143 "Русской правды" по карамзинскому списку). Других каких-либо, даже слабых намеков на закрепощение смердов в "Русской правде" найти нельзя, и одно это обстоятельство может навести на сомнения в правильности предлагаемого автором толкования.

Точно так же представление о том, что уже в самом начале XII в. большинство смердов "жили в селах дружинников и были обязаны отдавать часть прибавочного труда своим господам в той или иной форме" (стр. 133), недостаточно обосновано автором. Известно, что процесс захвата общинных земель шел далеко ж: так быстро. Не только в XII в., но и гораздо позже рядом с феодальной вотчиной сохранялись еще крестьянские общины, платившие полюдье1 . Б. Д. Греков прав, когда, излагая споры на Долобском съезде, указывает, что "заинтересованность дружинников" в "смердье пашне" далеко не бескорыстна", но из этого не следует, что эта заинтересованность вызвана тем, что смерды работают на земле

_______________

1 В. О. Ключевский "Опыты и исследования". Первый сборник статей, стр. 370.

дружинников или платят им оброк. Дело могло идти о дани, которой князь делился со своей дружиной.

С интерпретацией изгоя, которую дает автор, в основном следует согласиться. Нельзя лишь присоединиться к его мнению, что еще в начале XI в. изгой, упоминаемый в "Правде" Ярослава, является "осколком давно разбитого родового строя". К этому времени изгой уже был, как общее правило, вольноотпущенником. Что среди изгоев были различные категории, не подлежит сомнению, но выделять городского изгоя и считать, что о нем одном идет речь в статье 1-й краткой редакции "Русской правды", нет никакого основания. Дополнение к этой статье распространяет виру, платимую за свободного человека, на вольноотпущенников, в первую очередь на княжеских, но не на них одних: все изгои первоначально находились под mundeburdum князя, и только впоследствии князь передал патронат над ними церкви1 . Поэтому естественно думать, что в статье, обеспечивавшей неприкосновенность людей княжеского mundeburdum, названы все вообще изгои.

Несколько удивляет, что Б. Д. Греков в своем очерке общественных отношений в Киевской Руси совершенно не коснулся одной группы зависимого сельского населения, которая раньше других фактически подверглась закрепощению. Я имею в виду прощенников, т. е. людей, которые освобождались от наказания под условием работы на феодала, обычно на церковь, под патронатом которой они находились. Как видно из грамоты смоленского князя Ростислава, прощенники были обязаны платить оброк епископской кафедре медом и "кунами" и находились под ее юрисдикцией2 . Прощенники Печорского монастыря работали на огороде. Зависимость прощенника была потомственной3 . Это, может быть, наиболее характерная форма феодальной зависимости в Киевской Руси.

Если в изображении экономики и общественных отношений Б. Д. Греков иногда забывает о своей общей периодизации, то такого упущения он не делает в отношении истории классовой борьбы в Киевской Руси. В этом вопросе он проводит резкую грань между дофеодальным и феодальным периодами. Это совершенно правильно, и его интерпретация в этом смысле известного рассуждения летописи о старой и новой дружине чрезвычайно тонка и интересна. Я думаю, что можно было бы особенно ярко показать особенности классовой борьбы в период, предшествующий окончательному установлению феодализма, на известном эпизоде убийства Игоря во время полюдья, где община восстает против княжеской дани. Очень интересна попытка автора открыть отражение классовой борьбы в статьях "Русской правды". Привлечение же для этой цели материала позднейших житий святых (XIV - XVI вв.) не представляется убедительным.

К своему исследованию Б. Д. Греков приложил популярный очерк Киевского государства "исключительно для облегчения пользования книгой учащимися, которые ввиду отсутствия пособий при прохождении курса истории СССР прибегают к ней". Такую мысль нельзя не приветствовать. Но задача, которую поставил себе автор, требует несколько более строгого отбора фактов. Лучше было бы не включать в этот очерк фактов, историческая достоверность которых более чем проблематична. Таковы "неудачное восстание Вадима", упоминаемое лишь в таких поздних и заведомо переработанных летописных списках, как никоновский; первый договор Олега и фантастический поход его на Константинополь; вторичный поход Игоря на Константинополь и т.. д. Остановлюсь несколько на

_______________

1 С. Бахрушин. Рецензия на книгу Н. Н. Воронина "К истории сельского поселения феодальной Руси". "Историк-марксист" N 6 за 1936 год, стр. 193 - 194.

2 Владимирский-Буданов "Хрестоматия по истории русского права". Вып. 1-ый, стр. 241. 1889. 4-е изд.

3 С. Бахрушин "К вопросу о крещении Киевской Руси". "Историк-марксист" N 2 за 1937 год, стр. 66.

истории походов на Константинополь, поскольку, несмотря на неоднократно высказывавшиеся по ее поводу сомнения, схема Лаврентьевской летописи еще продолжает оказывать воздействие на научные концепции и, в частности, на концепцию Б. Д. Грекова. Как видно из сравнения Лаврентьевской летописи с первой Новгородской летописью, сохранившей более архаическую редакцию, первоначально в "Повести временных лет" рассказывалось лишь про один победоносный поход Олега на Константинополь, о котором нет никаких известий ни в одном из греческих и западноевропейских источников, но в легенде - о котором нашла свое выражение память о многократных набегах Руси на Черноморское побережье. Только позже из греческих источников в летописные своды были внесены известия об исторических походах 860 и 941 годов. Первый поход был отнесён ко временам Кия, Щека и Хорива, а несчастный поход Игоря был поставлен перед походом Олега. В более поздней редакции, которую мы находим в Лаврентьевской летописи, хронология походов была еще более "уточнена" на основании греческих источников и текста договора. Первый поход был отнесен по ошибке к 866 г. (вместо 860 г.), т. е. ко времени после прибытия Рюрика, и соответственно с этим приписан дружинникам Рюрика - Аскольду и Диру. Счастливый поход Олега приурочен к году заключения им договора (912 г.), а несчастный поход Игоря, как и следовало, - к 941 году; но, отделил счастливый поход Олега от несчастного похода Игоря, составитель позднейшего свода все-таки сохранил вкратце рассказ о вторичном походе Игоря, имевшем будто бы место через два года и завершившемся просьбой греков о мире; этот рассказ заменил собой перенесенный на другое место рассказ о походе Олега. Таким образом, вместо одного похода, никак не датируемого в первоначальной "Повести временных лет", и вместо двух исторически заверенных походов получилось четыре похода. Точно так же исследования А. А. Шахматова1 в достаточной мере доказали недостоверность и договора 907 года.

И некоторые другие детали, помещенные Б. Д. Грековым в указанный популярный очерк Киевского государства, требовали более критического к ним отношения. Б. Д. Греков повторяет слова Лаврентьевской летописи о разноплеменном составе дружины Олега: "Он собрал огромные полчища из ильменских славян, кривичей, древлян, радимичей, полян, северян, вятичей, хорват, дулебов, тиверцев, чуди и мерян" (стр. 172). В летописи действительно сказано: "Поя множество варяг, и словен, и чюдь, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверцы, яже суть толковины, си вси звахуться от грек Великая Скуфь". Этого абзаца, однако, нет в древнейшей редакции; легко убедиться, что это перечисление всех известных ему народов позднейший составитель свода извлек из того же источника, откуда он почерпнул свои сведения о народах, населявших Восточную Европу ("и бяху в мире поляне и древляне, и север, и радимичи, и вятичи, и хорвате.., а улучи, тиверцы селяху бо по Днестру... да то ся зваху от грех Великая Скуфь").

Также критически следовало бы подходить к таким хронологическим датам, которые по меньшей мере недостоверны, вроде года смерти Олега в 912 году. Если даже придавать какую-либо веру летописной хронологии X в., то ведь в различных сводах этот год определяется различно, с разницей в 10 лет (922 г.). Точно так же рассказ о смерти Игоря в отрывке, вошедшем в первую Новгородскую летопись, отнесен к 923 году, а по общепринятой версии - к 945 году. Эти примеры показывают цену летописной хронологии.

Автор, предвидя возможность полемики, оговорился, что "факты IX - X вв. и их хронология сообщаются здесь в традиционной форме без особых комментариев, совершенно необходимых в подлинном исследовании", и таким образом снял с себя ответственность за ошибки летописцев. Однако с научно-педагогиче-

_______________

1 В записках Неофилологического о-ва при Петроградском университете. Вып. 8-й. Петроград. 1915.

ской точки зрения нецелесообразно было предлагать вниманию "учащихся", не умеющих самостоятельно разбираться в исторических фактах, в какой бы то ни было мере неверный материал, не подвергнув его предварительно критической проверке.

Если в некоторых случаях автор безоговорочно сообщает традиционные версии, то в других он слишком категорично излагает очень спорные концепции. Так, мне кажется, что вопрос о северной и южной Руси еще далеко не достаточно изучен, чтобы представлять его как нечто совершенно бесспорное.

В вопросе о "Правде Ярославичей" Б. Д. Греков стоит на позиции Татищева и толкует слова "Пространной правды": "По Ярославе же паки совокупишася сынове его..." дословно: "После Ярослава вторично собрались его сыновья". Из такого толкования он делает тот вывод, что Ярославичи уже раз собирались при жизни отца и что именно об этом первом их съезде говорится в краткой редакции. Но такое толкование было бы возможно только в том случае, если бы непосредственно перед тем было сказано о том, когда сыновья Ярослава "сняшася первое". Между тем об этом предполагаемом первом съезде сыновей Ярослава, имевшем якобы место при его жизни, в тексте "Пространной правды" нет ни слова, и поэтому за сведениями о нем приходится обращаться к тексту краткой редакции "Правды". Такая реконструкция исторических фактов, когда то, чему противопоставляется слово "паки", приходится разыскивать в другом памятнике, крайне натянута. К тому же слово "паки" имеет не только значение "снова" или "вторично" В статье 105-й карамзинского списка "Русской правды" мы читаем: "Паки ли без ряду умрет", что, конечно, не значит: "умрет вторично". Или в статье 132-й: если раб украдет, то господин может его выкупить или выдать; если жена и дети участвовали в краже, то всех выдать, "паки ли выкупает господин". В первом случае "паки" переводится "если же", во втором - "или". В интересующей нас статье слово "паки" только показывает, что вопрос о мести снова был пересмотрен Ярославичами после смерти отца. Дело идет, может быть, о том же самом съезде, о котором говорится и в краткой редакции, что подтверждается и совпадением имен главных из советников.

Мне кажется недостаточным и объяснение причины, вызвавшей передвижение кочевых народов; таковой, по мнению автора, является погоня феодалов за племенами, убегающими от феодального гнета. Такое представление слишком схематично и далеко не объясняет всех сторон этого явления.

Насколько упрощенно толкуется крещение Владимира как "компенсация Византии за нанесение ей поражения". Причины принятия христианства, на мой взгляд, были глубже и лежали в социальных отношениях внутри Киевской Руси.

Применение к Ярославичам термина "триумвират" вряд ли уместно, так как с этим термином связывается определенное политическое понятие, которому не соответствуют приднепровские отношения третьей четверти XI века.

В общем же итоге исторический очерк, приложенный к книге, представляет собой очень интересный сжатый обзор основных моментов истории Киевской Руси, который, несомненно, дает живое представление об эпохе.

В заключение необходимо обратить внимание на две существенные неточности в книге. Одна касается перевода отрывка из "Secret diplomatic history of the XVIII century", приведенного на стр. 20. Фраза "We are shown Oleg launching 88.000 men against Bysantium" и т. д. передана так: "Мы уже указывали на Олега, бросившего против Византии 88000 человек", и т. д. Должно быть: "Нам показывают Олега бросающим 88000 человек" и т. д. Помимо того что перевод грамматически неверен, он искажает смысл слов Маркса. По переводу, данному в книге, выходит, что Маркс считал достоверными все баснословные известия летописи, вплоть до "щита на стенах Цареграда"; между тем как, наоборот, он, приводя эти известия, подчеркивает, что не входит в оценку их достоверности.

Другая неточность касается толкования отрывка из Лаврентьевской летописи, в котором приведены слова немецких послов, сказанные ими князю Святославу в 1075 г., когда он показывал им свое богатство: "Се ни в что же есть, се бо лежит мертво, сего суть кметье лучше; мужи бо се доищут и больше сего" Б. Д. Греков полагает, что летописец намекает на то, что "земельная докапиталистическая рента была скромнее, но зато надежнее мертвых сокровищ" (стр. 82). Такое толкование не соответствует очень ясному и простому смыслу слов послов. Послы хотят сказать, что все сокровища князя ни к чему, потому что они лежат без движения, лучше этих сокровищ дружинники1 , потому что "дружинники добудут и больше этого". Это вариант известных слов князя Владимира: "Яко сребром и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу серебро и злато"2 .

Заканчивая рецензию, необходимо еще раз отметить, что Б. Д. Греков в этой книге не только подтвердил и доказал правильность своей общей мысли о непосредственном переходе приднепровских славян от родового быта, минуя рабовладельческую формацию, к феодальному строю, но после замечаний товарищей Сталина, Жданова и Кирова на конспекты учебников по истории углубил и уточнил ее. Периодизация, которую он ввел в свою концепцию, придала ей ту динамику, которой ей недоставало.

_______________

1 Сравни с этим выражение "куряне ведомые кметы" в "Слове о полку Игореве", сравни также собственное толкование слова "кметы" у автора на стр. 74, в смысле "лучших людей", "земских бояр".

2 "Лаврентьевская летопись", стр. 126. Л. 1926.

Постоянный адрес данной публикации: