Статья В. П. Наумова о Н. С. Хрущеве, опубликованная в N 4 Вашего журнала за 1997 год, содержит много данных и оценок, отсутствовавших или приводившихся неполно в прежних работах на данную тему. В этом смысле она, конечно, обогащает литературу. В то же время в ней немало мест, которые вызывают возражения и которые не приходится всегда адресовать лишь автору лично. На статью наложили отпечаток отношения, когда сравнительно небольшая группа лиц, Наумов относится к их числу, получила на ряд лет привилегию пользоваться многими первостепенными материалами по истории СССР, недоступными для других историков. Это сказалось на освоении темы, задержало как развитие самих исследований, так и выяснение проблем интерпретационного свойства. Именно поэтому в статье все еще немало пробелов, идеологической ретуши и отступлений от исторической правды.

1953 - 1956 гг. означали - вне зависимости от личных качеств политиков, стоявших тогда во главе СССР - большой перелом в советской жизни: страна вышла из периода массовых репрессий; "коллективность руководства", "законность", "ленинские нормы" приобрели определенные, хотя еще расплывчатые формы. Возник известный простор для высказывания различных мнений, возникновения идейных и политических группировок, направлений идейной и общественно- политической жизни, диссидентства. Конечно, Наумов прав, когда он говорит, что жестокие репрессии и произвол сохранились также после XX съезда. Но это было уже в качественно иной обстановке. Нет поэтому оснований поддаваться актуальному поветрию, рассматривающему всю историю СССР в оттенках одного лишь цвета и принижать значимость этого перелома.

Высокая оценка тех лет не снимает тем не менее вопроса, насколько политикам удалось найти и реализовать решения, выводящие страну из системной ловушки. Можно только согласиться с Наумовым, когда он утверждает, что уход от репрессивной практики был обусловлен не только моментами субъективного свойства, деятельностью Хрущева и его сторонников. "Несубъективные" факторы трактуются им, однако, узко, лишь как возросшее сопротивление власти со стороны общественности и самих репрессированных. Между тем террор в СССР не был простым продуктом произвола, он был фактором социальных отношений и инструментом социальных преобразований. Хотя эта роль и функция террора исчерпали себя в основном уже до войны, они получили новый импульс от борьбы против "коллаборационизма" и "предательства" в военные годы, а также от напряженности послевоенного восстановления и обстановки "холодной войны". К моменту смерти Сталина исчерпал себя, однако, также этот импульс. Массовый террор потерял свою почву, он держался в основном на власти и на личном авторитете Сталина. В советском руководстве не осталось никого, кто обладал бы необходимым авторитетом, да и желанием сохранить в неприкосновенности сталинскую репрессивную систему. Многие ведущие советские политики, в том числе и Берия, оказались под прямой угрозой репрессий и были поэтому кровно заинтересованы в том, чтобы урезать компетенции органов госбезопасности, поставить их под свой контроль. Со смертью Сталина встал поэтому, и не только и не столько в силу сопротивления общественности, вопрос не о сохранении или не сохранении системы массовых репрессий и террора, а о том, когда, как и в каком объеме она будет урезана или вообще ликвидирована.

стр. 165

Констатировать такое положение дел важно уже хотя бы потому, что оно создает необходимые рамки для оценки роли Хрущева. Хрущев определил характер, способ и методы устранения системы массовых репрессий, но он не создал ситуацию, которая вела к ее ликвидации. Устранение этой системы стояло в повестке дня, и как подтверждает это Наумов, также вне хрущевской политики! Именно поэтому первый импульс к реабилитации жертв массовых политических репрессий и к ограничению власти органов госбезопасности был дан не Хрущевым, а Берией, действовавшим видимо по договоренности с Маленковым, тогда первым лицом советской иерархии.

Упоминание о Берии и Маленкове, как о реформаторах, сопровождается в российской историографии, как правило, (не избежал этого и Наумов) замечанием, что они не годились на эту роль: на Берии лежал груз ответственности за его долголетнюю деятельность шефа госбезопасности, непосредственно предлагавшего и осуществлявшего репрессивные меры; Маленков был в последнем пятилетии жизни Сталина его первым заместителем. Это компрометировало обоих и ставило под сомнение мотивы их деятельности. Тем не менее об особой ответственности Берии и Маленкова можно говорить - Наумов наглядно демонстрирует это на примере Хрущева - скорее в количественном, чем в качественном смысле: их собственная инициатива в осуществлении репрессий была вряд ли более существенна, чем инициатива Молотова, Кагановича или Ворошилова в период "троцкистских процессов" и террора 30-х годов. Что же касается утверждений Хрущева о стремлении Берии захватить при помощи органов госбезопасности власть, то они гипотетичны, поскольку - как подтверждает Наумов - никаких документов о "заговоре Берии" не было найдено.

Указать на эти обстоятельства важно не в силу необходимости "реабилитировать" Берию и Маленкова, а потому, что они ставят под сомнение масштаб, примененный Наумовым к оценке Хрущева и его политики: дело в том, что ссылки на особую преступность Маленкова и Берии уводят (и это оказало влияние на Наумова) от серьезного разговора о двух линиях подхода к реформе и реабилитациям в 1953 году. Одна из них была представлена Маленковым и Берией (пока, однако, трудно ответить на вопрос, до какой степени согласовывались их взгляды), другая Хрущевым, поддержанным тогда консервативным большинством руководства КПСС. Различия обоих линий требуют дополнительного исследования, в общем виде можно, однако, утверждать, что их основой была оценка глубины кризисных явлений в СССР и в странах советского блока. Маленков предлагал радикальные изменения хозяйственных, а, следовательно, и политических приоритетов; Хрущев уходил от такой оценки кризисных явлений и подчеркивал как основу политики "успехи", что особо проявилось на XX съезде КПСС.

Разногласия перекинулись также в сферу внешней политики. Маленков и Берия исходили, видимо, из того, что война в атомный век угрожает существованию человечества, стремились смягчить международную напряженность, проявив при этом склонность к ограничению внешнеполитических интересов СССР. Хрущев же считал такой подход пораженчеством, проявлением "правого уклона", его политику характеризовала глобальность. Та же тенденция проявилась и в подходе к проблеме реабилитации: Берии было первоначально, каковы бы ни были его мотивы, свойственно больше дальновидности и политического мужества, чем Хрущеву. Он без промедления распорядился пересмотреть ряд громких дел сталинской эпохи - дело врачей, мингрельское дело, дело руководящих работников самолетостроительной промышленности, освободить из-под стражи членов семей ведущих советских политиков, арестованных при Сталине, предложил амнистировать политических заключенных, ему принадлежит также запрет пыток и фальсификации политических дел. Это было, конечно, гораздо больше того, что в данный момент предлагал или мог предложить кто-либо из членов партийного руководства.

Летом 1953 г. Берия был арестован, а позднее казнен не как бывший сталинский министр госбезопасности, ответственный за массовые необоснованные репрессии, что позднее утверждал Хрущев; его ликвидация была актом борьбы за власть, осуществленном в духе "лучших" сталинских образцов: на политическом процессе, осудившем Берия к смертной казни, выдвигались в основном ложные обвинения, не выдерживавшие серьезной критики. Причины процесса Берии достаточно банальны. В конце сталинской эры внутри руководства определилось ведущее положение Маленкова, выдвинувшегося в качестве заместителя Сталина на роль его наследника, положение же других членов руководства было неопределенным, части из них - Молотову, Ворошилову, Микояну, Кагановичу, а также Берии угрожали репрессии. Что касается Хрущева, то он подвергался сталинской критике в 1947 и в 1951 гг., однако Сталин поручил ему незадолго до своей смерти, на XIX съезде КПСС, доклад о партийном уставе. Это превращало его, во всяком случае, в собственных глазах, в легитимного претендента на высшие посты в руководстве.

Со смертью Сталина политическая инициатива перешла в руки Берии, который быстрее и лучше других членов руководства понял значение происшедшего. Инициатива Берии опиралась на его начальную близость к Маленкову. Маленков и Берия не были, очевидно, лично дружны, но в послевоенные годы их связала тихая оппозиция сталинскому произволу, прослеживающаяся с 1946 года. Тем самым после смерти Сталина возникла не комбинация Маленков - Хрущев, которую можно было

стр. 166

предполагать, а комбинация Маленков - Берия. Хрущев воспринял это как попытку убрать его с первых ролей в политике и, памятуя свежий опыт сталинских времен, опасался видимо своей ликвидации органами госбезопасности. В пользу такого предположения говорит особая озлобленность, с которой Хрущев постоянно возвращался к сотрудничеству Маленкова и Берии, квалифицируя активность последнего как заговор.

Арест Берии стал возможным потому, что Маленков принял, наконец, сторону Хрущева. Мотивы маленковского поворота, ставшего для него роковым, при этом не вполне ясны, можно, однако, предположить, что он опасался столкновения в руководстве, провоцируемого реформаторской ретивостью Берии, и, будучи лично человеком инертным, боялся выхода Берии на первые роли.

Мы, однако, говорили о разногласиях Маленкова и Берии с Хрущевым в плоскости политической концепции. Враждебность Хрущева по отношению к Берии имела подоплеку в его тогдашнем сталинистском настрое мысли. Он ярко описал то, как его в марте 1953 г. возмутило "неуважение" Берии к умирающему Сталину. Против Берии Хрущев использовал не только традиционное противостояние армии и госбезопасности, как основных силовых инструментов власти, закоренелую ненависть военных к "кагебешникам", но также сталинизм ядра советского руководства: Молотова, Ворошилова, Кагановича и др. Берии были поставлены в вину попытки нормализовать отношения с Югославией и решить немецкую проблему на базе нейтрализации объединенной Германии. Ему ставились в вину попытки вывести госбезопасность из-под партийного контроля, а также частичная амнистия заключенных, в ходе которой вышли на свободу уголовники. Вопрос о реабилитации или просто об освобождении политических заключенных - вне пределов дел, пересмотренных еще при Берии - не стоял. Советское руководство, и прежде всего Хрущев, информировало "братские партии" о "деле Берии" так, что в Чехословакии, например, политические процессы, подготовленные при содействии советских "советников", происходили в течение года после "разоблачения" Берии.

Результатом такого рода "разоблачения" Берии стала, о чем Наумов умалчивает, частичная десталинизация, поддержанная последовавшей борьбой Хрущева против Маленкова. Она отодвинула реабилитацию, как и ряд других перемен в политической системе, на полтора-два года, а в странах советского блока стала одной из существенных причин конфликта, вылившегося в 1956 г. в события в Польше и в Венгрии.

Проблема реабилитации жертв массовых политических репрессий встала в повестку дня с осени 1954 г., когда Хрущев использовал ее в качестве инструмента во внутрипартийной борьбе против Маленкова, а затем и Молотова. Это обстоятельство наложило отпечаток на дальнейшие события и на понимание многих проблем. Можно, конечно, сослаться на то, что в 1955 г. в позиции Хрущева произошел резкий сдвиг в сторону антисталинизма и Наумов достаточно документирует его, описывая подробности подготовки XX съезда. Отрицательные последствия десталинизации 1953/55 гг. на уровне политической концепции, однако, уже закрепились и стали необратимыми.

В мои намерения не входит, однако, "очернение" Хрущева. Выше уже упоминалось, что система массовых репрессий изжила себя и потеряла свою прежнюю социальную функцию. Именно в силу этого она в новых условиях казалась Хрущеву, как и другим деятелям, которые к ней еще недавно усердно прибегали, бессмысленной и чудовищной. С точки зрения истории важны, однако, не столько личные мотивы Хрущева, сколько последствия его действий. Хрущев вошел в историю как человек, совершивший поворот СССР от строя сталинского к строю послесталинскому. Это произошло не потому, что его проект десталинизации был лучше других, а потому что в его руках сосредоточилась власть, необходимая для реализации такого проекта. Опубликованные сегодня протоколы заседаний ЦК вряд ли оставляют место для того, чтобы верить в целительные свойства хрущевских порывов. Хрущевым в политике двигало не чувство, а политический расчет, не чуждый известного лукавства.

Историк вряд ли сможет пройти мимо того, что при Хрущеве существенно искажался как объем и характер сталинских репрессий, так и характер и объем последовавших реабилитаций. Публично были при нем реабилитированы в основном лишь осужденные сталинисты и лица, не принимавшие активного участия в политической жизни. Не реабилитированными остались мнимые и действительные противники правящей партии, внутрипартийные "уклонисты" и оппозиционеры (менее известные из них были реабилитированы келейно, без надлежащей публикации в прессе). Неофициально, "под рукой", данные об итогах реабилитации сильно завышались, что служило глорификации Хрущева. Публично же, за редкими исключениями, не разрешалось говорить ни о размерах, ни о конкретных фактах беззакония. В оборот была пущена фраза об "ошибках", которые "партия" уже "исправила". Это наложило отпечаток на весь официальный подход к проблеме массового террора вплоть до 1988 года. "Лукавил" Хрущев и там, где речь шла об ответственности за преступления сталинского периода. Наумов с достаточной убедительностью документирует ответственность самого Хрущева за репрессии как до, так и после XX съезда. Ответственность за политические преступления перекладывалась на Сталина и Берию, об ответственности других членов руководства говорилось лишь тогда, когда это было с точки зрения Хрущева необходимо для их компрометации в глазах общественности.

Такой подход Хрущева к вопросу о реабилита-

стр. 167

циях не был, конечно, случайным. Хрущеву в противоположность Сталину, практиковавшему изоляционизм, была, как уже упоминалась, свойственна во внешней политике глобальность, его следует с полным основанием считать отцом советской глобальной политики. Хрущев утверждал, что СССР добился "исторических успехов", которые позволяют уже в ближайшие годы "обогнать США", "окружить империализм" и "построить коммунизм". В этот контекст, конечно, не вписывались дискуссии о преступлениях сталинской эры, компрометировавшие СССР и его руководство и усложнявшие внутриполитическую обстановку.

Еще раз повторю, что речь идет не о том, чтобы "очернить" Хрущева или "оправдать" Берию и Маленкова. Современное российское историописание не знает, к сожалению, полутонов: оно знаешь лишь героев и преступников, святых и дьяволов. О Хрущеве (как впрочем и о Берии и Маленкове) не приходится говорить однозначно. Хрущев был не только разрушителем сталинского "культа", но и человеком, несущим львиную долю ответственности за неудачу десталинизации, человеком, утопившим свою историческую роль в иллюзиях и тактических маневрах борьбы за власть.

М. Рейман, профессор (ФРГ)

Permanent link to this publication: