Чем, в сущности, был XX век? Почему мы придаем его завершению символическое значение? Новогодняя ночь 2000/01 ничего не изменила - будь то в космосе, на земле, в человеческой жизни. Даже католическая церковь, которая отмечает год и в самом деле юбилейный, не предполагала, что назавтра нам явится Святой Город -Новый Иерусалим. Однако издавна круглые даты порождали коллективные эмоции и надежды. Средневековые хилиасты вдохновили утопистов Нового времени, конец прошлого века породил декадентство. На этот раз - ничего подобного: ни великих провидений, ни чудесных надежд, ни глубоких разочарований. Глобализация нас отпугивает, европейская интеграция привлекает, мы отстраненно обсуждаем и то, и другое. Словно конец XX в. - факт хронологический, которому лишь всемогущая ныне реклама придает символическое значение.

Хорошо, если так. В особенности это порадовало бы культуролога. Он освободился бы от традиционных параметров - формального деления (на тысячелетия, столетия, десятилетия...), политической периодизации (Первая мировая война, межвоенное двадцатилетие, Вторая мировая война, холодная война...), стилистической систематизации (классицизм, романтизм, позитивизм...) и т.д., и т.п. История культуры, как утверждал Фернан Бродель, не идентична истории событий - это история долговременная, многоплановая. Но все это не относится к XX в., особенно если речь идет о Польше, а быть может, и обо всей Центральной Европе. Здесь человек более восприимчив к магии этого многозначного числа. Значения его легко увидеть, перебрав заглавия нескольких вышедших в последние годы серьезных исторических исследований: "Польша в Европе", "Более молодая Европа", "Погоня за Европой", "Возвращение Европы". Один из выдающихся современных историков сказал, что наша позиция по отношению к Европе по-прежнему - на исходе второго тысячелетия точно так же, как на исходе первого - является позицией отправной. Тогда речь шла о полном включении в орбиту Рима, теперь - Брюсселя. Для достижения первой цели нам понадобилась тысяча лет, будем надеяться, что вторая задача будет решена быстрее. Во всяком случае, ясно, какой смысл мы вкладываем в понятие XX в.: европеизация, цивилизация, модернизация. Впрочем, все они для нас синонимичны -как в разговорном языке, так и в том, который считается научным.

В то же время польский (а также центрально-европейский) XX в. представляет собой очень сложную структуру, включающую архаические временные слои. Летом я часто езжу в деревню по шоссе, когда-то называвшемся Петербургским трактом, а теперь именующемся Via Baltica. Поскольку эта дорога соединяет Польшу, а также Западную Европу с прибалтийскими государствами, вдоль нее быстро выра-

Менцвель Анджей - профессор, директор Института польской культуры Варшавского университета.

стр. 57

стают мотели, автостоянки и бензозаправки. Однако под Островой Мазовецкой обочины оккупируют грибники: дети, женщины, старики, а порой и целые семьи продают грибы, собранные в Бялой Пуще. В Париже, на рю де Сен, тоже можно купить грибы - не только шампиньоны, но и белые. Выглядят они так, будто выращены на продажу, но приятель уверял, что грибы настоящие, лесные. Возникает вопрос: чем же отличается Париж от Островы Мазовецкой? Разница огромная -как между модерном и архаикой. Парижский продавец - современный бизнесмен, а его ларек - звено глобальной торговли, в то время как жители Островы живут тем, что соберут в соседнем лесу. Другими словами, это пережиток позднего палеолита, ведь именно тогда доминировало хозяйство, основанное на сборе даров природы и охоте.

Это только один пример многочисленных временных наслоений XX в. Все перечислить невозможно, более того, они до сих пор как следует не изучены, хотя тема это необыкновенно интересная. Наше историческое время подобно огромному геологическому бассейну. Так, если говорить об исторических пластах, у нас всегда -XX в. не стал в этом смысле исключением - был актуальным и другой архаический слой, а именно имперский. Двое наших соседей - Германия и Россия, - считая себя законными наследницами Рима, пытались построить мировые империи. Идеология тысячелетнего рейха (претендовавшего на всеохватность) восходила к идее немецкого народа Римской Империи подобно тому, как утопия Союза Советских Республик (в перспективе всемирного) опиралась на идею Третьего Рима. Сегодня эта идеология и эта утопия, очевидно, погребены навеки, уступив на нашем континенте и в нашей стране место восходящему к древнегреческому полису образу федерации самоуправляемых сообществ. К несчастью, империи противоборствовали именно на территории Польши, и память об этих столкновениях по-прежнему жива и порой заслоняет другие формы сознания. Словно анахроническое имперское время все еще господствует в нас. Но, к счастью, не над нами.

Но именно оно породило главные польские проблемы XX в. - государственной независимости, модернизации народа, преобразования структуры общества. Вопрос о причинах разделов первой Речи Посполитой - пали ли мы по собственной вине (главным образом, вследствие шляхетской анархии) или же в силу враждебности соседей (т.е. имперского насилия) - никогда не будет разрешен. Речь Посполитая начиналась великолепно - и как первая в истории федерация равноправных монархий (Польши и Литвы, а в перспективе и Руси), и как государство полиэтническое и поликонфессиональное, "государство без костров", и как демократическая, культивирующая римское наследие res publica. Однако то, что было источником величия, стало причиной упадка - я имею ввиду то, что гражданские права имела лишь шляхта. Правда, самая многочисленная в Европе, но становившаяся все более элитарной и эгоистичной. Размышляя о причинах слабости нашего сегодняшнего "третьего сословия" (проблема Франции XVIII в.) или "среднего класса" (проблема Германии XIX в.), современный историк вынужден обращаться как к первой Речи Посполитой, так и к разделам Польши, поскольку Российская империя упорно поддерживала в обществе анахронизмы. Еще в 1866 г. почти 60% (а точнее - 59%) городов так называемого Королевства Польского принадлежало феодалам, а городское самоуправление на этой территории было введено лишь в 1915 г. И Союз, название которого - Советский - происходит от "советов" - органов самоуправления, не стал колыбелью гражданских прав. Вот один из источников наших синонимов: "цивилизация" для нас равнозначна "европеизации", поскольку от средневековья "Европа" как культура идентична societas civilis, а "европеец" означает "гражданин".

Негативное наследие шляхетской Речи Посполитой и последствия разделов привели к тому, что в нашем XX в. преобладает проблематика прошлого столетия. Как вернуть государству независимость и упрочить его, каким образом сбросить оккупационное ярмо, как освободиться от имперского господства? И как объединить разные части этого государства, как слить воедино членов его постоянно меняющейся

стр. 58

территории? Как преобразовать или "создать заново народ" - преодолеть влияние оккупантов, засыпать социальные пропасти, этнические меньшинства превратить в граждан? Все эти задачи - быть может, за исключением последней, - Западная Европа решала в XIX в., если не раньше. Напомним, что в Женевской республике в 1539 г. было введено первое в мире обязательное школьное обучение. Республика соединенных провинций Нидерландов, породившая поистине embarras de richesse голландского XVII в., была создана в 1588 г. Централизацией французское государство обязано монархии, а демократизацией - последствиям революции. Опускаю примеры из истории Бельгии, Италии и Германии XIX в. и перехожу, наконец, к культуре. Ведь речь идет о том, что в XX в. господствуют не только архаические политические задачи, но и аналогичные формы ментальности и культурные проблемы. Стефан Жеромский и Станислав Выспяньский, Яцек Мальчевский и Леон Шиллер, Мария Домбровская и Ярослав Ивашкевич, Тадеуш Конвицкий и Анджей Вайда - все они понятны лишь в контексте этих вопросов. Они пытаются решить их и решают, но не выходят за их пределы.

Я не сторонник идеи Мария Янион о двухсотлетнем (до 1989 г.) господстве в Польше романтической культурной парадигмы. Если такая парадигма и доминировала в польской культуре, то это происходило в XIX в. По крайней мере, начиная с рубежа веков, предпринимались удачные попытки ее преодолеть, а XX в., в своем самом современном слое, породил новые и оригинальные позиции. Историю нашей модернизации, отнюдь не сводимую к примитивному прогрессизму, еще предстоит написать. Ее главы уже различимы: рубеж веков (1890 - 1914) с его промышленно-урбанистической динамикой, с одной стороны, и небывалым разрастанием общественно- образовательной ткани - с другой; идеи модернизации и кооперации, возникшие и реализовавшиеся в межвоенные годы; идея распространения культуры в массах, родившаяся во время войны и оккупации. Отдельный том - драматургия польских идей последней половины века в стране и в эмиграции. Ее понимание и оценка требует вдумчивости, в ней нужно видеть общественную историю культуры, а не идеологическую историю политики, чему никак не способствует навязчивая тяга к люстрации.

На самом деле, в течение всего XIX в. в Польше (а также в Венгрии и в меньшей степени у других соседей) мы наблюдаем специфическое чередование романтических и позитивистских позиций, имеющих, несмотря на модификации, сходную структуру. Речь идет именно о позициях, а не о литературных течениях, художественных стилях или философских направлениях. Романтик у нас не только поэт-мечтатель и философ- спиритуалист, но и представитель религиозного мессианства и политической ирреденты. Точно так же позитивизм - это не только философский сциентизм (менее всего!), но и художественный натурализм и политический реализм. Особенно характерен и неоднократно был отмечен прежде всего политический аспект этого чередования - романтики versus реалисты. В особенности этому способствовала выразительность исторических пар, его олицетворяющих: Тадеуш Костюшко и Станислав Аугуст Понятовский, Петр Высоцкий и Ксаверий Друцкий-Любецкий, Ромуальд Траугутт и Александр Велепольский.

Не в том дело, что это, с одной стороны, предводители восстаний, а с другой - политические оппортунисты. Важно, что это два противоположных варианта одной и той же, в сущности, позиции, отмеченной стигматом долгой неволи. Неосознанно она предполагает, что мир и действительность есть некая данность, что условия определены и неизменны. Возможен лишь бунт, который ни к чему не приводит, или же попытка адаптации. А. Вайда великолепно показал это в своей киноверсии "Свадьбы": на стыке владений трех императоров встречаются чужие дозоры, которые и держат в своих руках власть - и над бунтовщиками, и над смирившимися. Следует помнить, что Юзеф Коженевский, выбрав сначала английский флот, а затем английскую литературу, избежал не только этих дозоров, но и самой альтернативы. Можно сказать, что под именем Джозефа Конрада он принял участие в создании ми-

стр. 59

ра, формировании действительности и определении условий. И хотя сперва его обвиняли в предательстве, во время войны и сразу после "конрадизм" стал синонимом "верности".

Ежи Гедройц, основав в эмиграции свой институт, журнал "Культура", спрашивал не только, что можно сделать для Польши, - он спрашивал, что можно сделать для Европы. В 1950 г. мечта о независимых (т.е. самоуправляемых) Украине, Белоруссии и Литве представлялась фантазией. Эта фантазия, разумеется, связывалась с идеей независимой и демократической Польши, занимающей свое место в европейской федерации. Мечтательство Е. Гедройца и Ю. Мерошевского - публицистического столпа "Культуры" - имело не только политический, но и культурный характер. Они лучше, чем кто-либо другой в то время, понимали, что осуществление этих мечтаний требует определенных внешних и внутренних условий. Внешнее условие -изменение ялтинского порядка (что казалось недостижимым). Внутреннее - перестройка традиционной польской ментальности в самых разных ее вариантах (задача также непростая). По счастливому стечению обстоятельств - а также благодаря заслугам Гедройца - "Культуре" помогали выдающиеся писатели. Творчество Витольда Гомбровича и Чеслава Милоша представляет собой проект иной польскости. Названия их произведений - "Трансатлантик" и "Семейная Европа" - уже не кажутся бунтарскими, какими они были полвека тому назад. Сегодня эти определения прочно вошли в наш язык.

Оставив в стороне архаические наслоения времени, зададимся вопросом - что в XX в. является одновременно специфическим и универсальным? И что, следовательно, позволяет нам выделить этот период не формально, а по существу? Ответ на этот вопрос - что не характерно для истории - однозначен. Специфика и одновременно универсальность XX в. определяется проявлением зла - если не абсолютного, то радикального. Это радикальное зло - убийство людей, геноцид, Холокост, l'univers concentrationnaire. Можно возразить, что убийства совершались с самого начала нашей истории и известно достаточно примеров геноцида целых народов. Но лишь в XX в. эти преступления приняли массовый, промышленный и одновременно идеологический характер. Холокост, являющийся их крайней формой, как прагматически, так и этически совершался "вне добра и зла". Перед лицом этого зла вопрос, представлял ли он собой пароксизм цивилизации или извержение варварства, напрашивается сам собой. Отвечая на этот вопрос, одни аргументированно призывают посадить на скамью подсудимых цивилизацию, другие - столь же аргументированно -варварство.

Цивилизация - это Просвещение, Просвещение - это европейский рационализм, европейский рационализм - это действие разума не только по отношению к природе, но и к обществу, превращаемому в вещь, объект инженерных манипуляций. А газовые камеры Аушвица - просто следствие подобной позиции. Таковы вкратце предпосылки первого диагноза, восходящего к его классическому варианту, изложенному в "Диалектике просвещения" Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера. Диагноз этот в конце XX в., т.е. спустя полстолетия, стал расхожей формулой для так называемых постмодернистов. В литературе его выразил Тадеуш Боровский, который в "Лагерных рассказах", как никто другой - ни до, ни после - создал потрясающий, целостный в художественном отношении образ всеобщей инструментализации мира вещей и людей. Напомним, что первое издание "Диалектики Просвещения" появилось в 1947 г. в Нью-Йорке, а "Прощание с Марией" - в 1948 г., в Варшаве.

Второй ответ более сложен и менее - во всяком случае, в последнее время - популярен: наблюдаемое в XX в. извержение зла есть выход на поверхность архаичных, доцивилизационных слоев нашей культуры - страстного этноцентризма, примитива силы, культа насилия. Пусть эта архаика и принимает форму современной идеологии (как национальный или общественный дарвинизм) или располагает новейшими технологиями (не исключая ядерной энергии) - по сути своей она остается

стр. 60

варварской. Архаические слагаемые современности обличала в "Корнях тоталитаризма" Ханна Арендт. Наиболее четко сформулировал эту позицию Норберт Элиас в своих монументальных "Размышлениях о немцах". В эволюции немецкой ментальности уже в XIX в. победила националистско- милитаристская модель, вытеснившая модель классицистически- гуманистическую. Поэтому легендарный "народ поэтов и философов" начал две мировые войны, создал гетто и Аушвиц. Вывод Элиаса, изложенный здесь упрощенно, тем более убедителен, что он анализирует конкретные способы воплощения в жизнь воспитательных моделей. Свой труд о Германии он издал лишь в конце жизни (1989), хотя работу над теорией цивилизации начал еще в 30-е годы - в преддверии начинающегося извержения варварства. Тадеуш Ружевич, один из величайших поэтов этого столетия, испытал на себе это извержение. В 1945 г. он написал: "Мне двадцать / я убийца / я орудие / слепое, словно меч / в руке палача". В течение полувека Ружевич исследовал в своей поэзии это варварство, способное, подобно Протею, принимать самые разные обличья.

Для высокого искусства типологические сближения поверхностны. И в самом деле, художественные диагнозы Боровского и Ружевича целостны и неоднозначны. Однако в данном случае для нас важно именно указанное ими направление. Если специфику XX в. определяет зло тоталитаризма, то наша литература и искусство дали уникальные художественные свидетельства этого феномена. Более того, это целое созвездие художников, создавших новую литературную парадигму, новую художественную идиому искусства. Созвездие это условно называли "военным поколением", словно война оказалась приключением, а не навязанной свыше судьбой. Однако судьбу свою они встретили достойно, восприняв ее как вызов всей действительности, во всех ее антропологических измерениях. Это искусство создало новые формы пространства и времени, личности и сообщества, тела и души, разума и сердца. Его протагонистами были не только погибшие в варшавском восстании поэты, ровесники Боровского и Ружевича. Это также Мастер "бедного театра", автор незабываемого "Мертвого класса" Тадеуш Кантор, а также поэт, драматург и философ Кароль Войтыла, более известный как Иоанн Павел II. Его культурное послание все еще не прочитано. Благодаря им всем мы стали другими.

Я отнюдь не утверждаю, что мы лучше - такой тезис сам был бы зародышем зла. Быть может, мы лучше знаем, что есть добро - а это много значит. Та пропасть, в которую повергло нас зло XX столетия, заставила переоценить систему ценностей. Они пали "на дно истории" и там открыли свою суть: любого рода идеологизация ценностей оказывается манипуляцией, а человечество, народ, класс - зловещим инструментом. Следует извлечь урок из вынесенного оттуда негативного знания. Важнее, однако, позитивный результат - несколько аксиом, подвергшихся жесткой проверке. Прежде всего - неизменный приоритет человеческой личности, достоинство которой стало мерилом прочих ценностей. Исторически оно восходит к христианству и без сомнения имеет универсальный характер - доказательство тому - современная католическая философская антропология. А ее безусловным свидетельством является, с моей точки зрения, дело жизни и смерти Януша Корчака, смысл которого внеконфессионален.

Вторая аксиома - неотделимое от человека взаимное сосуществование людей, обозначаемое некими базовыми отношениями: любовь, дружба, верность. Тоталитаризм, будучи направлен против них, помог осознать базовую ценность подобных связей. Лишенная их личность должна была стать жертвой тоталитарного режима -безвольной "единицей". Примером "школы янычар" служит несчастный, превращенный в символ, Павлик Морозов. В этой перспективе Ян Стшелецкий рассматривает всю современную историю, раскрывая философские, моральные, общественные и экономические предпосылки идеологической деморализации. Ведь тоталитаризм - это не только "политическая система". Это также философские понятия, нравственные догмы, общественные предрассудки и экономические классификации, которые санкционируют тоталитаризм, а иногда бывают его антиципацией. К таким

стр. 61

санкциям и антиципациям был болезненно восприимчив Збигнев Херберт, и он знал, что следует им противопоставить: "Будь верен, иди!"

Взаимное сосуществование личностей, их базовые связи означают также и взаимопонимание. Оно должно быть достигнуто у основ культурной символики - там, где звуку отвечает смысл, вербальному смыслу - значимый жест, а энергия ритма вписывается в общий контекст. Как никто другой, тонко и проницательно постиг самую суть взаимопонимания Мирон Бялошевский. Вероятно, поэтому его творчество, привитое к стволу достижений авангардистов (полузабытый сегодня Юлиан Пшибось), практически не поддается переводу. Я не хочу тем самым сказать, что наше современное искусство элитарно и эзотерично. Напротив, почти каждый из упомянутых мною художников имеет "аналог" в мировом искусстве. Элиот и Кафка, Булгаков и Камю, Борхес и Шаламов по праву открывают этот список. Но и польское искусство здесь исключительно важно и значимо, ибо без него нельзя понять XX в.

Перевод И. Адельгейм.

Постоянный адрес данной публикации: