В марте 2002 г. в Москве по инициативе Культурного, научного и информационного центра Венгерской республики и двусторонней комиссии историков России и Венгрии состоялась конференция, посвященная 200-летию со дня рождения выдающегося политического деятеля XIX в., лидера венгерской революции и национально-освободительной борьбы 1848 - 1849 гг. Лайоша Кошута (1802 - 1894). К этой же дате была приурочена историко- документальная выставка "Венгерская революция 1848 - 1849 годов. Взгляд из России", на которой, наряду с документами из фондов Государственного архива Венгрии, были представлены материалы из российских архивов - РГАСПИ, РГВИА, ГА РФ, АВПРИ МИД РФ.

О роли сербского и хорватского национальных движений в революции 1848 г., их взаимоотношениях как с венским двором, так и с венгерской политической элитой говорила в ходе конференции д.и.н. И. В. Чуркина (ИСл РАН). По ее мнению, борьба венгров против Габсбургов, особенно с осени 1848 г., носила национальный, а не социальный характер. Отстаивая перед Веной свои национальные права, венгры вели справедливую войну. Но не желая признавать столь же законные права сербов, хорватов и других народов, населявших земли короны св. Стефана, подавляя вооруженным путем движения национальных меньшинств, они выступали как контрреволюционная сила. Это понимали и некоторые европейские революционеры. Так, К. Кавур говорил 20 октября 1848 г. перед туринским парламентом: "Венгры, благородные и великодушные, когда защищают свой народ от самовластья императора, становятся жестокими и тираническими угнетателями славянского племени, которое живет на венгерской территории" [1. С. 364]. Показательно также, что до сентября 1848 г. венгры подавляли национальные движения южных славян в союзе с Габсбургами и лишь осенью, в условиях окончательного разрыва между Веной и Пештом, как следствие венгерской политики начал складываться союз между императорским двором и национальными движениями австрийских Югославии. Шовинистическая политика мадьяр в отношении других народов явилась главной причиной их поражения в 1849 г. Более того, именно венгры разрушили единый фронт народов Австрийской империи против Габсбургов и дали возможность последним укрепить свое положение. Национальная ограниченность венгерских, а также и австронемецких революционеров привела к тому, что острейший для империи национальный вопрос так и остался нерешенным.

Стыкалин Александр Сергеевич - канд. ист. наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН.

стр. 63

С другой стороны, И. В. Чуркина не могла не признать, что многие сербские и хорватские деятели, включая бана Хорватии И. Елачича, были убежденными легитимистами, их политические мечтания не выходили за рамки Австрийской монархии, поэтому поддержка Габсбургов вполне соответствовала их настроениям.

Выступление И. В. Чуркиной вызвало возражения со стороны д.и.н. Т. М. Исламова (ИСл РАН). По его мнению, в монархии Габсбургов революция 1848 г. началась с выдвижения социальных и политических требований, национальный фактор играл подчиненную роль, перерастание, вернее, перерождение социальных революций в национальные произошло только к осени 1848 г. Произошедший в это время в Средней Европе необычайно мощный "всплеск страстей" на национальной почве впервые в мировой истории воочию продемонстрировал в масштабе всего региона взрывную силу национализма в многообразии его форм и проявлений.

Национальный момент, конечно, с самого начала присутствовал и в венгерском революционном движении, но в противоположность движениям других национальностей империи (кроме австронемецкого) он не был доминирующим даже в условиях резкого обострения межнационального противостояния. Вообще исторический смысл венгерской революции 1848 г. не может быть понят, а ее реальное содержание объективно оценено только с точки зрения национальных интересов мадьяр, а также населявших земли короны св. Стефана других народов, вне контекста общеевропейского политического процесса.

Все европейские революции 1848 г., включая и французскую, выполнявшую функцию своего рода образца и эталона для революционных выступлений в других странах, выдвигали политические лозунги и социальные требования, направленные исключительно на реализацию задач и потребностей собственной нации. В силу специфики ситуации в монархии Габсбургов в некотором смысле исключение составляла венгерская революция. Программа Л. Кошута, относящаяся к весне 1848 г., ставила своей целью введение конституционного строя в масштабе всей обширной среднеевропейской империи. Не утрачивая своего национального характера, венгерская революция, вместе с тем, потенциально имела все шансы перерасти национальные рамки. Не удивительно, что венгерская инициатива была по достоинству оценена в либеральных, демократических кругах Австрии. В течение целой недели, с 6 по 13 марта, в Вене принимались петиции на имя императора в духе резолюции венгерского Государственного собрания. Речь Кошута от 3 марта вошла в историю Австрии как "крещенская речь австрийской революции". По свидетельству Т. М. Исламова, современная австрийская историография единодушна в оценке этой речи Кошута как документа огромной силы убеждения.

Буржуазные по содержанию политические, социальные и экономические реформы, осуществленные в Венгрии в марте-апреле 1848 г., не имели никакой специфической национально-мадьярской окраски. Полезные и необходимые с точки зрения национального развития в равной мере всех народов королевства, они не предусматривали никаких дискриминационных мер в отношении меньшинств. От аграрных преобразований, проведенных революционным венгерским правительством, выигрывали все национальности, но особенно славяне и румыны - крестьянские по своей социальной структуре народы многонациональной Венгрии.

В силу этого понятно, что венгерскую революцию поначалу с энтузиазмом встретили все народы королевства Венгрия - славяне, румыны, немцы, евреи. Даже пользовавшиеся особыми привилегиями в империи воинственные сербы- граничары, опора династии, первоначально выступали солидарно с восставшими венграми. Но это было лишь начало широко развернувшегося демократического процесса, народы же ждали продолжения. Национальные элиты с особым нетерпением ожидали от сформированного венгерского правительства как минимум закрепления за этническими общностями специфических коллективных прав, создания гарантий национально- культурного развития в рамках Венгерского государства. Между тем правительство было уверено, что общегражданских прав, политических свобод и осво-

стр. 64

вождения крестьян без выкупа было достаточно, чтобы удовлетворить чаяния национальностей и сделать их союзниками революционной Венгрии. Политические элиты славянских народов, а также румын смотрели на дело иначе. Это выяснилось через несколько месяцев после начала революции, в ходе формулирования национальных программ.

Справедливости ради надо заметить, что единственное исключение в своей национальной политике правительство Венгрии делало в отношении хорватов, на протяжении веков сохранявших особый статус в рамках владений короны св. Стефана. Уже 22 марта, выступая в Госсобрании, Кошут предложил предоставить хорватам право пользоваться родным языком в своих внутренних делах, а венгерский обязали использовать лишь в переписке с центром. Подобная уступчивость была бы, наверно, достаточной для других народов королевства, но явно не для народа Хорватии-Славонии, сознававшего исключительность своего положения в составе земель венгерского королевства. С течением времени как хорваты, так и сербы все более решительно выдвигали требования полной национальной автономии. Однако венгры видели в этом нарушение целостности своего государства. В условиях существования независимой Сербии предоставление автономии граничащей с ней Воеводине действительно могло быть воспринято как шаг к отделению, и Кошут не хотел идти на компромисс.

По мнению Т. М. Исламова, всегда необходимо помнить и о том, что накануне событий 1848 г. народы Средней Европы находились на разных стадиях формирования современных наций. И ни один из них к этому времени еще не обладал в полном объеме всеми атрибутами нации классического типа. Все это лишь затрудняло поиск консенсуса. Но несмотря на всю остроту межэтнических конфликтов, ареной которых стала Венгрия, венгерская революция все же не превратилась в "войну всех против всех", как охарактеризовал ее британский историк Л. Намье [2]. Не следует, в частности, предавать забвению реальные факты сочувственного к ней отношения со стороны представителей других народов империи. Без осмысления подобных фактов невозможно поставить в конкретной плоскости вопрос об альтернативных вариантах развития революционного процесса в Венгрии. А такая постановка вопроса правомерна - особенно ввиду заманчивости перспективы, открывавшейся перед венгерской революцией, успех которой был сопряжен с уничтожением абсолютизма и исчезновением самой империи, а потому неминуемо должен был привести к радикальнейшему геополитическому сдвигу в среднеевропейском регионе и, более того, к кардинальной перестройке международных отношений и системы союзов во всей Европе.

Реализуемость подобной перспективы в конкретно-исторических условиях 1848 - 1849 гг. поставил под сомнение д.и.н. В. Н. Виноградов (ИСл РАН). Попытавшись осмыслить причины братоубийственной войны в Трансильвании, он пришел к пессимистическому выводу о неразрешимости межэтнических противоречий в землях венгерской короны в этот период ввиду полной несовместимости программ различных национальных движений в их основополагающих пунктах. Воплощение в жизнь любых национальных идей в Трансильванском княжестве было неразрывно связано с вопросами о единстве Венгерского государства и о власти в нем. Румыны в первую очередь требовали признания себя четвертой исторической нацией в княжестве (наряду с мадьярами, секлерами и немцами (саксами)), предоставления им равноправия с другими народами, в том числе и равноправия религиозного. Это демократическое требование было совершенно правомерным, однако в условиях, когда румынское население составляло в Трансильвании абсолютное большинство (немногим менее 60%), его последовательное выполнение привело бы в перспективе к утрате венгерским дворянством политической гегемонии в крае. Тем более что программа румынского национального движения не ограничивалась борьбой за расширение сферы применения языка и достижение национально-культурной автономии, она предполагала активное приобщение румын к власти в суверенной Трансильвании. Земли ко-

стр. 65

роны св. Стефана в результате должны были распасться как политическое целое, в лучшем случае превратиться в конфедерацию. Это противоречило не только всей многовековой традиции политической идеологии венгерского дворянства (идея "венгерской политической нации", включающей в себя и представителей национальных меньшинств), но и позиции Кошута и его окружения в 1848 г.: любая страна, освобождаясь от пут зависимости, крайне ревниво относится к своей целостности и суверенитету, предпочитает централизованные формы правления и совсем не терпит ни малейшего посягательства на ущемление своих исторических прав (не всегда признаваемых другими народами). Показателен в этом смысле последний, 12-й пункт пештской программы марта 1848 г., предусматривавший административное объединение Трансильванского княжества с Венгерским королевством. Даже в культурно-языковой области венгерская сторона не проявляла склонности идти на сколько-нибудь существенные подвижки: права румынского языка в общетрансильванском масштабе не закреплялись законодательным путем. Нельзя забывать и о социальных противоречиях между мадьярским среднепоместным дворянством и требовавшим земли румынским крестьянством - они также находили отражение при формулировании программ двух движений. Национальная рознь, таким образом, тесно переплеталась с социальными антагонизмами.

Пропасть между максимумом уступок, на которые оказались способны пойти венгры, так и не признавшие румын равной себе "конституционной нацией", и минимумом, который румыны считали для себя приемлемым, в результате оказалась непреодолимой. Шансы на достижение консенсуса при данном состоянии социума, при достигнутой интеллектуальными элитами отдельных наций стадии развития менталитета равнялись нулю, конфронтация стала закономерной и неизбежной. Впрочем, некоторые румынские политики на завершающем этапе революции предпринимали попытки наладить сотрудничество с революционными силами Венгрии, а позже сожалели об упущенных шансах. "Объединившись с венграми, мы наверняка взяли бы Вену и провозгласили бы республику, а теперь мы дрожим в ожидании крох с венгерского стола", - предавался печали Н. Бэлческу [1. С. 440]. В конкретно- исторической ситуации 1848 - 1849 гг. национальные устремления трансильванских румын оказались в определенной мере созвучны интересам венского двора, и в этом заключалась настоящая драма румынского освободительного движения. Габсбургской реакции оставалось по сути дела лишь воспользоваться благоприятной для нее расстановкой сил, что она и сделала. "Я сам, краснея от стыда, наблюдал, как румыны сражались за свободу под знаменем самого подлого, страшного и обветшалого абсолютизма... Неверно, однако, что румыны не вдохновлялись и не одушевлялись в этой жестокой войне национальными чувствами и любовью к свободе", - писал Бэлческу [1.С. 440].

Многие принципиальные положения выступлений И. В. Чуркиной, Т. М. Исламова и В. Н. Виноградова нашли отражение в подготовленных ими главах монографии Института славяноведения РАН "Европейские революции 1848 года. "Принцип национальности" в политике и идеологии" (М., 2001). В ходе конференции ответственный редактор этой книги д.и.н. С. М. Фалькович (ИСл РАН) познакомила аудиторию с выводами, к которым пришел в результате исследований авторский коллектив.

Венгерская национальная политическая элита также оказалась способна извлечь хотя бы и запоздалые уроки из событий 1848 - 1849 гг. Об этом говорила к.и.н. Ч. Б. Желицки (ИСл РАН), сосредоточившаяся на эволюции национальной программы Л. Кошута. В начале революции он, как уже отмечалось, полагал, что общедемократические завоевания автоматически решат национальную проблему. И только на заключительном этапе освободительной борьбы лидер венгерской революции начал осознавать необходимость уступок, важность примирения с румынами и славянскими народами. Впервые в своей истории венгерское национальное движение законодательно признало право румын как нации пользоваться родным языком в школе и администрации местностей с преобладанием румынского населения. Боль-

стр. 66

шое внимание уделялось созданию румынского легиона в составе венгерской революционной армии (в этом, правда, можно увидеть не столько уступку чаяниям румын, сколько попытку вызвать раскол в их национальном движении). Как бы там ни было, декларированные новым законом права не могли в полной мере удовлетворить румынскую сторону, не оставалось и времени для их реализации. Так что позитивного действия новый закон не возымел. Только в эмиграции Кошут осознал просчеты в своей национальной политике и пришел к выводу, что игнорирование национальных интересов соседних народов лишает венгерское национально-освободительное движение потенциальных союзников. В составленных им проекте Конституции и плане Дунайской конфедерации он попытался примирить историческое право и принцип национальности, территориальную целостность государства и интересы национальных меньшинств. Разрешить национальный вопрос в региональном масштабе предполагалось через создание конфедерации свободных народов, а в масштабе исторической Венгрии - путем предоставления национальностям культурно-языковых прав, гарантии внутренней автономии в образовательной и религиозной сферах, через систему комитатского и муниципального самоуправления.

Что касается определенных подвижек Кошута в отношении к национальному вопросу в сложных условиях лета 1849 г., то уступчивости мадьяр не могла не способствовать царская интервенция, о которой много говорилось в ходе конференции. Как известно, начало "венгерскому походу" было положено манифестом Николая I от 27 апреля 1849 г. На анализе этого документа сосредоточил внимание Т. М. Исламов. Несмотря на краткость манифеста - менее страницы, в нем были четко сформулированы мотивы, побудившие официальный Петербург к силовому вмешательству в дела соседней державы. В документе не только подтверждалась готовность "защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших", но и выражалась решимость перед лицом "бедствий, постигших западную Европу", "встретить врагов наших, где бы они ни предстали" [3. Ф. 672. Оп. 1. Л. 198]. Тем самым Российская империя предусматривала за собой право подавлять революционные выступления и далеко за пределами собственных государственных границ.

Главную угрозу целостности державы в Петербурге видели - что вполне естественно - в польском национальном движении. С февральской революцией 1848 г. в Париже усилиями аристократической эмиграции во главе с А. Чарторыйским польский вопрос едва ли не впервые после подавления восстания 1830 - 1831 гг. был поставлен в повестку дня большой европейской политики. Конечно, это не могло не вызвать озабоченности при дворе Николая I, тем более что в столицу шли донесения дипломатических представителей и военных агентов о сосредоточении польских вооруженных отрядов в Галиции, в непосредственной близости границ с Россией, об активизации польских революционеров в других землях Габсбургов, их участии в военных действиях в Венгрии. Как отмечалось в том же императорском манифесте, занятое войной в Италии австрийское правительство "не могло доселе восторжествовать над мятежом; напротив, укрепясь скопищем наших польских изменников 1831 года и других разноплеменных пришельцев, изгнанников, беглых и бродяг, бунт развился там в самых грозных размерах". Все это и побудило царя двинуть русские армии "на потушение мятежа и уничтожение дерзких злоумышленников, покушавшихся потрясти спокойствие и Наших областей".

В Петербурге могли узнать об авантюрных планах вторжения в австрийскую Польшу из Венгрии, которые вынашивались некоторыми польскими военачальниками (в частности генералом Г. Дембиньским). Надо, однако, заметить, что Кошут и его правительство отвергли такие планы, поскольку опасались, что вторжение в Галицию спровоцирует войну против революционной Венгрии со стороны не только России, но и Пруссии - третьего участника разделов Речи Посполитой. Кроме того, венгерские лидеры вовсе не были уверены, что галицийские крестьяне на этот раз поддержат очередное выступление ненавистной им польской шляхты. Они опасались, что вторжение в Галицию вызовет новую вспышку национальной вражды в

стр. 67

этом этнически неоднородном крае. Против плана Дембиньского категорически возражал и его соотечественник генерал Ю. Бем.

Таким образом, определяющим фактором политики России в отношении Австрии и венгерской революции оставался польский вопрос. Речь шла не просто о бескорыстной помощи (во имя монархической солидарности) юному кайзеру Францу Иосифу I по спасению его пошатнувшегося трона, но прежде всего об удержании российской Польши в составе империи Романовых. Наряду с положением дел в польских землях, Петербург беспокоила ситуация в Дунайских княжествах (об этом говорил В. Н. Виноградов); существовали подозрения - без должных на то оснований, - что Кошут и его эмиссары "сеют смуту" в Валахии и Молдове с целью последующего их присоединения к Венгрии, что в корне противоречило геополитическим интересам России (это необходимо иметь в виду, говоря о мотивах перехода русских войск через р. Прут - после долгих колебаний Николая I).

Поживиться территориальными приращениями за счет попавшей в беду соседней империи, с которой Россия соперничала и сотрудничала на протяжении столетий, в планы Николая I не входило. Как не собирался державный Санкт-Петербург воспользоваться моментом, чтобы надолго заявить свое военное присутствие в какой-нибудь части монархии Габсбургов либо получить какие-либо другие существенные политические дивиденды. Весьма примечательно, что уже в день капитуляции венгерской армии И. Ф. Паскевич доносил царю о начале вывода русских войск из Венгрии. И дело было не в бескорыстии царской политики. Судя по приведенной Т. М. Исламовым переписке императора со своим фельдмаршалом, поспешный уход русской армии из Венгрии объяснялся причинами идеологического порядка. Правящие круги Российской империи, напуганные размахом революционных движений по всей Европе, опасались за морально-политическое состояние своих войск. Лучше знавшему конкретную ситуацию Паскевичу пришлось даже убеждать царя в том, что "кратковременное пребывание в Венгрии не приведет вредного влияния" на войска, поскольку "среди думающих офицеров" не наблюдалось "направление к вольнодумству". "Подобная зараза могла бы скорее между ними вырастаться во время пребывания их в Польше", - уверял Николая I его любимый военачальник в ноябре 1849 г. (см.: [4. Ф. 1. Оп. 1. Д. 18427. Л. 44 - 44 об]).

К этому следует добавить, подчеркнул Т. М. Исламов, что решение об интервенции (сразу лишившей сопротивление венгров всяких шансов на успех) отнюдь нельзя считать скоропалительным, оно далось обоим партнерам нелегко, пришло в момент, когда любое промедление могло оказаться роковым. В самом деле, удобный случай для вмешательства в австрийские дела впервые предоставился Николаю I еще летом 1848 г., когда за помощью в борьбе с венграми к России обратился хорватский бан Елачич. Просьба была отклонена в самой категорической форме, поскольку исходила от человека, в то время еще считавшегося в Петербурге таким же мятежным генералом, как "беглый" поляк Бем. Хотя вся просвещенная Европа опасалась панславистской угрозы, соображения славянской солидарности не сыграли никакой роли при мотивировке действий. Подвигнуть Николая I на решительное выступление могли лишь самые веские причины - осознание неминуемой катастрофы соседней консервативной державы (одного из столпов Священного Союза) в случае невмешательства, а также реальная опасность распространения "революционной заразы" на земли собственной империи. Решение было принято в момент, когда успешное весеннее наступление венгерских революционных армий поставило под угрозу само существование императорской Австрии, а значит и всего консервативного европейского миропорядка. В одном из писем Паскевичу Николай признал, что никогда бы не вмешался, если бы не видел "в Беме и прочих мошенниках в Венгрии не одних врагов Австрии, но врагов всемирного порядка... которых истребить надо для нашего же спокойствия" [5. С. 357]. Министерство иностранных дел дало свое разъяснение мотивов венгерской кампании: "Россия не только пользуется неоспоримым правом, которое дает ей необходимость самосохранения, но и действует,

стр. 68

по ее мнению, сообразно с выгодами всех держав, истинно любящих мир, и споспешествует сохранению общественного спокойствия и равновесия в Европе" [5. С. 357].

В. Н. Виноградов попытался опровергнуть расхожее среди части историков мнение о том, что Николай I был расположен подавлять революции вооруженной рукой чуть ли не по всей Европе. На самом деле Россия плохо соответствовала образу несокрушимой твердыни агрессивного абсолютизма, который ей сопутствовал за рубежом. А в 1848 г. ей хватало собственных внутренних проблем - засуха, неурожай, пожары, эпидемия холеры. Поэтому в Петербурге поначалу приняли сугубо оборонительную тактику, был разработан, в частности, план военной защиты от натиска революции извне. На пересмотр этой тактики в условиях, когда Вена столкнулась с нешуточной опасностью, повлияло осознание роли Австрии как "европейской необходимости". В Петербурге боялись усиления Пруссии и продолжали рассматривать Австрию во главе Германского Союза как противовес великодержавным устремлениям Берлина. При этом Вене, исходя из опыта прежних войн, продолжали не доверять, что видно и из переписки Паскевича с Николаем I. О долгосрочных союзнических отношениях с ней в деле восстановления порядка в Европе речи не было. В Петербурге были готовы пойти лишь на минимум необходимого ради спасения Габсбургов.

Г. Эрдеди (Будапешт) остановился на внешнеполитической концепции венгерского революционного правительства. Вожди венгерской революции осознавали, что успех их дела во многом зависит от благоприятного соотношения сил на международной арене. Однако попытки заручиться поддержкой Англии и Франции не оправдались - великие западноевропейские державы (в том числе и республиканский режим во Франции) по-прежнему считали, что империя Габсбургов необходима для сохранения баланса сил в Европе. Не оправдались и расчеты на германскую революцию, способную изменить политическую конфигурацию в Европе. Вместе с тем было бы неправильным применительно к венгерским революционным деятелям говорить о своего рода "романтической" внешней политике, исходившей больше из идеальных схем, нежели из суровых жизненных реалий. В целях спасения хотя бы некоторых завоеваний революции Кошут и его окружение проявляли готовность к далеко идущему компромиссу. Т. М. Исламов напомнил в этой связи об идее Госсобрания пригласить на венгерский престол великого князя Константина Николаевича Романова.

Т. Чикань (Будапешт) говорил о взаимоотношениях правительства Кошута с генералами революционных армий. Военачальники венгерской революции обладали большой самостоятельностью, что в отдельных случаях вело к несогласованности действий между крупными воинскими формированиями. Что же касается принятого генералом А. Гергеем решения о капитуляции перед войском Паскевича, то в венгерской военной историографии окончательно утвердилось мнение не только о вынужденности, но о мудрости этого шага, вызвавшего в то время в венгерском обществе крайне неоднозначную реакцию.

И. Рошонци (Будапешт) сосредоточилась на обзоре не самых известных российских источников по истории венгерской революции и военной кампании 1849 г., привела факты, свидетельствующие о противоречиях между австрийскими и российскими военнослужащими, антипатии русских офицеров к австрийцам. Начальник Государственного архива Венгрии Л. Гечени познакомил аудиторию с ранее неизвестными документами о Кошуте, введенными в последнее время в научный оборот. В докладе Д. Арато (Будапешт) речь шла о деятельности венгерской революционной эмиграции на Балканах после поражения национально-освободительной борьбы.

Об осмыслении в 1850 - 1860-е годы венгерскими, и не только, политиками опыта революции 1848 - 1849 гг. речь шла в выступлениях В. Н. Виноградова, Т. М. Исламова, Ч. Б. Желицки и др. Выдвинутая Кошутом в эмиграции идея Дунайской конфедерации не нашла поддержки в самой Венгрии. Наиболее здравомыслящая часть венгерской политической элиты уже склонялась к примирению с династией и не могла

стр. 69

принять план, направленный на развал монархии Габсбургов; некоторые деятели жили традицией 1848 г. Лидеры наиболее развитых движений национальных меньшинств видели в плане Кошута новое препятствие на пути к полноценной реализации собственных национальных идей и межнациональных проектов (в частности югославянского). Реальная международная ситуация 1850 - 1860-х годов также не оставляла шансов для претворения в жизнь этого довольно утопического проекта. Соглашение 1867 г. стало оптимальным вариантом решения венгерского вопроса. Вместе с тем национальности, в 1848 - 1849 гг. помогшие династии выжить, теперь послужили разменной монетой при заключении сделки, их национальные требования не были удовлетворены.

Для того чтобы в странах Средней Европы часть политических элит обратилась к серьезному обсуждению идеи экономического и политического единения дунайских государств, подчас апеллируя при этом к традиции Кошута, понадобился исторический опыт двух мировых войн XX в. Празднования весной 1948 г. в Венгрии 100-летия начала революции не просто приобрели большой размах, но стали вполне получившейся попыткой продемонстрировать такое единение. Об этом говорил к.и.н. А. С. Стыкалин (ИСл РАН). Вследствие состоявшихся в Будапеште встреч правительственных делегаций произошли позитивные сдвиги в развитии венгеро-румынских и венгеро- чехословацких отношений, отягощенных различием подходов к урегулированию национально-территориальных проблем в регионе [6].

Культ революции 1848 - 1849 гг. широко распространился в Венгрии в период коалиционного правления (1945 - 1948), что не в последнюю очередь было связано с усилением за годы Второй мировой войны антинемецких настроений в венгерском обществе. Герб независимой Венгрии, утвержденный революционным правительством Л. Кошута в 1849 г., в 1946 г. стал государственным гербом провозглашенной Венгерской республики. Партии разных ориентации в своих программных заявлениях обращались к традиции 1848 г., происходившие в Венгрии социальные преобразования подавались как продолжение и развитие демократической программы венгерской революции. В ходе юбилейных торжеств 1948 г., происходивших с участием советской делегации во главе с маршалом К. Е. Ворошиловым, удалось избежать малейшего следа антирусской направленности проводимых мероприятий, что с удовлетворением отмечали советские дипломаты [7. Оп. 25. Папка 23. Д. 23. Л.30]. Между тем в Москве с понятной настороженностью относились к культивированию в венгерском национальном сознании революционных традиций 1848 г., неизбежно вызывавших в памяти царскую интервенцию. Примечательна реакция соответствующих инстанций на поступившую в 1948 г. с венгерской стороны просьбу о предоставлении аспиранту М. Сабо возможности сделать фотокопии доступных в архивах материалов, относящихся к 1848 - 1849 гг. Признав отсутствие формальных оснований для отказа, начальник Историко-дипломатического управления МИД СССР, известный историк В. М. Хвостов счел в то же время необходимым дать следующий ответ на запрос: "Не может не вызвать недоумения политическая близорукость соответствующих работников Ленинградского педагогического института, считающих целесообразным занимать аспиранта-венгра историей русской интервенции, направленной на удушение венгерской революции 1848 г. Вряд ли это целесообразно с политической точки зрения" [7. Оп. 28. Папка 131. Д. 56. Л. 23, 110]. Как в СССР, так и в Венгрии стало уделяться большое внимание изучению откликов демократической российской общественности на события 1848 - 1849 гг. При этом иной раз не останавливались перед прямым мифотворчеством (получившая хождение в прессе и даже научной литературе легенда о капитане Гусеве, перешедшем на сторону венгерской революционной армии).

С установлением в Венгрии к концу 1940-х годов однопартийного коммунистического режима официальное отношение к революции 1848 г. существенно (хотя и негласно) изменилось, что нашло выражение в отмене с 1951 г. национального праздника 15 марта - из опасений, что венгерская патриотическая традиция может как-то

стр. 70

"задеть" СССР, власти без особого шума сделали день начала революции рабочим днем. Герб Кошута с образованием в августе 1949 г. Венгерской Народной Республики был заменен другим гербом. Доминирующей становится линия на сознательное замалчивание или прямую фальсификацию революции 1848 г., находившаяся в парадоксальном противоречии с общей официальной идеологической установкой на культивирование традиций антизападной национально-освободительной борьбы венгерского народа. Все дело в том, что кампания 1849 г., бросая тень на северо-восточного соседа, совсем не вписывалась в мифологизированную картину безоблачных российско- венгерских отношений в прошлые века - важную составную часть насаждавшегося всеми средствами пропаганды ложного образа советской системы.

Историческая память о революции 1848 г. продолжала, однако, ощутимо присутствовать в национальном сознании, что проявилось в многообразной символике событий 1956 г. Так, перезахоронение главной жертвы режима Ракоши Л. Райка состоялось 6 октября, в день, когда в трансильванском городе Араде австрийские власти казнили 13 генералов венгерской революционной армии. Лозунги студенческой демонстрации 23 октября под броским заголовком "16 пунктов" вызывали в памяти венгров ассоциации с "12 пунктами", с которыми молодежь Пешта выступила в марте 1848 г. против власти Габсбургов. В число программных требований инициаторов этой массовой манифестации входило восстановление герба Кошута и национального праздника 15 марта. Сознательное следование традиции 1848 г. проявилось и в выборе маршрута шествия - митинги состоялись у памятника генералу Ю. Бему и на площади Петефи, где 15 марта 1848 г. великий поэт- революционер призывал венгерскую молодежь к борьбе с австрийским абсолютизмом.

Наученные горьким опытом венгерских событий, идеологические органы КПСС стали проявлять больше внимания к национальным традициям стран советской сферы влияния. Характерно, что 15 марта 1957 г. в "Правде" и "Известиях" были опубликованы статьи к 109-летней (неюбилейной!) годовщине начала революции 1848 г. в Венгрии, в которых была отмечена огромная позитивная роль этого выдающегося события европейской истории.

О революции 1848 г. и ее последствиях много говорилось и в ходе Международной конференции "Россия и Центральная Европа в новое и новейшее время в зеркале российской и венгерской историографии 1980 - 1990- х годов", прошедшей в октябре 2002 г. в Москве в рамках очередного регулярного заседания двусторонней комиссии историков России и Венгрии. Об основных тенденциях новейшей историографии революции и национально- освободительной борьбы венгерского народа в 1848 - 1849 гг. рассказала к.и.н. Ч. Б. Желицки (ИСл РАН). К.и.н. О. В. Павленко (РГГУ) сосредоточилась на проблемах складывания национального самосознания у славянских народов монархии Габсбургов во второй половине XIX в. и их изучении в работах 1990-х годов. Т. М. Исламов (ИСл РАН) остановился на ключевых проблемах истории Австро-Венгерской монархии в отражении современной австрийской, венгерской, а также англоязычной историографии.

Целый блок докладов был посвящен историографии средневековой истории, а также XVII-XVIH вв. К.и.н. М. К. Юрасов (ИРИ РАН) и проф. М. Фонт (Печ) подвели предварительные итоги исследований венгерско- восточнославянских отношений в X-XI вв. Среди прочего М. К. Юрасов опроверг распространившийся с легкой руки ряда российских ученых миф о том, что дочь Ярослава Мудрого Анастасия якобы управляла Венгрией вместо больного мужа Эндре. К.и.н. Т. П. Гусарова (МГУ) отметила общее в изучении российскими и венгерскими учеными важнейших проблем истории стран Центральной и Восточной Европы в XVII в. Важное место в ее сообщении было уделено выявлению сходств и различий в функционировании сословно- представительных монархий, во взаимоотношениях власти и сословий в Московской Руси и в монархии Габсбургов. Проф. Д. Свак (Будапешт) предпринял попытку рассмотреть глазами венгерского историка дискуссии о личности и исторической роли Петра I, происходившие в отечественной историографии. При этом он согласился с

стр. 71

выводами об очень высокой цене Петровских реформ для дальнейшего социального развития России и о том, что возможности для модернизации страны не были реализованы в полной мере. А. Г. Гуськов (ИРИ РАН) представил новое в изучении отечественной историографией 1990-х годов "великого посольства" Петра I. К.и.н. О. В. Хаванова (ИСл РАН) говорила о новейших тенденциях в исследованиях просвещенного абсолютизма Марии Терезии и Иосифа П.

Разнообразием тем отличался блок докладов, посвященных историографии новейшей истории. Проф. Т. Краус (Будапешт) полемизировал с некоторыми новыми трактовками концепции капитализма молодого В. И. Ленина. Д.и.н. Г. Д. Алексеева (ИРИ РАН) рассмотрела ряд важных аспектов изучения истории СССР 1920-х годов в постсоветской российской историографии. А Шереш (Будапешт) рассказал об отражении в российской и венгерской историографии двусторонних отношений в период между двумя мировыми войнами. Как было отмечено в ходе последовавшей дискуссии, при всей непримиримости идеологических противоречий между Советским Союзом и хортистской Венгрией существовала основа для сближения двух стран, поскольку ни в Москве, ни в Будапеште не принимали Версальской системы. Идеология, таким образом, отступала на второй план перед реальной политикой. Так произошло, в частности, летом 1940 г., когда СССР и Венгрия выступили по сути дела партнерами при расчленении Румынии. Д. Бебеши (Печ) сделал обзор основных работ Института русистики Будапештского университета с начала 1990-х годов.

Д.и.н. Г. П. Мурашко и д.и.н. А. Ф. Носкова (ИСл РАН) выступили с докладом "Становление режимов советского типа в Восточной Европе: проблемы историографии 90-х годов - от марксистских догм к новым мифам". Основные положения их выступления нашли отражение во введении к коллективной монографии "Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа" (М., 2002. Отв. редактор А. Ф. Носкова). По мнению докладчиков, при всей неоспоримости сталинского диктата в отношении стран "народной демократии" в начале 1950-х годов было бы известным упрощением представлять лидеров этих государств исключительно как пассивных исполнителей воли Москвы и тем самым снимать с национальных элит значительную долю ответственности за происходившее. Показательна, в частности, инициирующая роль М. Ракоши в организации процесса по делу Л. Райка (осень 1949 г.).

Директор Института политической истории в Будапеште Д. Фелдеш говорил об отражении личности и эпохи Яноша Кадара в венгерской научной литературе посткоммунистического периода. К.эконом.н. Л. Н. Шишелина рассказала об освещении в венгерских работах 1990-х годов проблем постсоциалистической региональной идентификации и европейской интеграции. Материалы конференции предполагается опубликовать в очередном выпуске "Научных изданий московского Венгерского Колледжа", серии трудов Культурного, научного и информационного центра Венгерской республики в Москве, основанной в 2001 г. по инициативе ученого- литературоведа И. Горетить, возглавлявшего научную работу центра.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Европейские революции 1848 года. "Принцип национальности" в политике и идеологии / Отв. ред. С. М. Фалькович. М., 2001.

2. Namier L. 1848 - The Revolution of Intellectuals. London, 1984.

3. Государственный архив Российской Федерации.

4. Российский государственный военно-исторический архив.

5. История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М., 1999.

6. Национальный вопрос и национальные меньшинства в Восточной Европе. 1944 - 1948 годы (Материалы "круглого стола") // Славяноведение. 2001. N 5.

7. Архив внешней политики Российской Федерации. Ф. 077.

Постоянный адрес данной публикации: