Точно в назначенный срок отбыли мы в Калган. Все было необычным в этом рискованном путешествии. В дороге присоединились к нам совершенно невероятные попутчики. В Калгане им оказался белый атаман Анненков с его начальником штаба Денисовым. Дело в том, что они были переданы Фэн Юй-сяном калганской группе наших советников и теперь их везли в СССР В. М. Примаков и неизменный его попутчик и "правая рука" Б. К. Кузьмичев - Вэн. Мы с любопытством рассматривали атамана, с именем которого были связаны зверские расправы над мирным населением Семиречья. Но нас ожидал еще один сюрприз. В небольшой деревушке у границ МНР мы встретили отряд генерала Капустина. Это были бывшие колчаковские и семеновские солдаты, удравшие в свое время на территорию Китая. Все они горячо стремились вернуться на Родину, так как осознали, что были одурачены в годы гражданской войны белыми. Однако советское гражданство надо было заработать честным ратным трудом, и они в течение двух лет прослужили в 1-й народной армии Фэн Юй-сяна.

Из Калгана в Ургу направились мы на добротных по тем временам автомашинах. Дорога пересекала пустыню Гоби. Под шинами была твердая поверхность, как на хорошем шоссе, ибо никогда не прекращающийся там ветер уносил песок. Изредка лишь попадались небольшие песчаные валы, похожие на снежные заносы. Как правило, недовольно урча натруженными моторами, машины проходили их без остановки, но иногда приходилось выбегать на дорогу с лопатами и подталкивать нашу технику сзади. Для ночлегов или обеденных привалов мы занимали попадавшиеся пустые мазанки либо устраивали примитивные укрытия из дерна. Порой мы с В. М. Примаковым выезжали вперед поохотиться. Стреляли по стайкам куропаток, которые склевывали на редких полях остатки зерна или на местах караванных стоянок остатки пищи. Увидев волка, мы сворачивали прямо в поле и пускались за ним в погоню. Раз погнались за лисой, но она полностью оправдала свою сказочную славу: ловко петляла вдоль гряды, а затем скрылась в недоступном для нас нагромождении камней.

Мои подопечные стойко переносили тяготы пути, за исключением трех не в меру избалованных городской жизнью китайских деятелей. По утрам они без тени юмора спрашивали меня по-английски: "Мистер Черепанов, где мой кофе?" Я посмеивался, а они бежали жаловаться к Бородину. Михаил Маркович умиротворяюще мне басил: "Не обращайте на это внимания, это убитые богом люди, будьте с ними по-прежнему корректны, и все..." В Урге мы устроили кратковременный отдых. Здесь я с огромной радостью встретил одного из своих соратников по гражданской войне, Кангелари. Это был член партии с дореволюционным стажем, врач по образованию, переквалифицированный судьбою в кадрового военного. В 1920 г., во время кампании против белополяков, он был в нашей 10-й дивизии начальником штаба. Внешне он был очень импозантен, смахивал на Бориса Годунова в оперной интерпретации. Монгольская Народная Республика пригласила его на должность начальника штаба своей молодой армии. Урга в то время, разумеется, ничего не имела общего с нынешним благоустроенным Улан-Батором, она напоминала средней руки деревню.

Через день-два я отправился в министерство иностранных дел за выездными визами на территорию нашей Родины. Принял меня по этому поводу сам министр, совсем еще молодой, но дородный человек, одетый в богато украшенный национальный костюм. Он долго беседовал со мной через переводчика. В конце же взял у меня из рук написанный мною перечень лиц, входивших в экспедицию, дабы наложить соответствующую резолюцию. И, к великому моему изумлению, спросил на чистейшем русском языке: "Бородина ведь зовут Михаилом? Тут нечетко отпечатано".

Возвращаться в Кантон мне пришлось вместе с В. К. Блюхером¹ . Он направлялся туда, чтобы снова занять пост главного военного советника. Я встретил Василия Константиновича на вокзале, и он, выйдя из вагона, меня сердечно обнял, а затем познакомил со своей семьей - супругой Галиной Павловной и детьми Севой и Зоей. На пароходе он все время очень внимательно штудировал какую-то литературу. Выяснилось, что он изучает материалы разгоревшейся тогда в партии дискуссии. Чтобы скоротать

Окончание. Начало см. "Вопросы истории", 1968, N 5.

нудно тянувшееся в море время, мы часто играли в карты, особенно в "Шестьдесят шесть". Сознаюсь, что мы с Галиной Павловной, которая была моим партнером, действовали нечисто, жульничали. Мы заранее сговорились о системе сигнализации, с помощью которой подсказывали друг другу очередные ходы. Таким путем мы Василию Константиновичу и его соратнику одну за другой "накладывали шубы". Блюхер явно злился. Он очень не любил проигрывать. Я и ранее замечал, что, попав в шахматной партии в невыгодное положение, он делал вид, что ему что-то неотложно нужно сделать по службе, и выходил. Вернувшись, он говорил: "Я что-то все свои замыслы позабыл, давайте начнем сначала!" - и смешивал фигуры. Так и в "шестьдесят шесть" он готов был сражаться без конца, лишь бы отыграться, в итоге обед и ужин задерживались на час, на два. Мы с Галиной Павловной решили, что плутовать "себе дороже". Так Блюхер вынудил нас играть честно.

В пути же на мою долю внезапно выпало совершенно неожиданное "амплуа". Вместе с нами плыла на юг жена советника Н. И. Кончица Елена Сатурниновна с четырехлетней девочкой Соней и двухлетним Володей. Она тяжело маялась морской болезнью, не спускалась с койки, и на мою голову пали заботы о детях. Тут-то я понял, что быть нянькой не легче, чем советником у гоминьдановского генерала! Крайне подвижная девчушка Соня в день раз по двадцать то выбегала на палубу, то возвращалась к маме. Одеваться она сама еще толком не умела и только покрикивала на меня звонко и задорно: "Дяденька, одевай!" Мысленно проклиная все на свете, я неуклюже застегивал и расстегивал пуговицы на платьице... В таких вот заботах и прошел наш морской переход. Если же говорить всерьез, то в течение всей дороги я неотвязно размышлял, чем на этот раз встретит меня Кантон. Для того, чтобы вновь правильно наладить взаимоотношения с комсоставом Национально-революционной армии, следовало тщательно разобраться в тех бурных событиях, которые имели место в Кантоне.

В моем распоряжении - три характеристики Чан Кай-ши, написанные в разное время непосредственно работавшими с ним советниками. Знакомство с ними дает возможность оценить также качество и методы работы наших товарищей в Южном Китае. Поскольку эти документы, несомненно, чрезвычайно интересны и уникальны, я позволю себе привести их на страницах этого очерка почти целиком. Характеристики расположены в хронологической последовательности. Вот первая: "С Чан Кай-ши я работаю более года и до сих пор затрудняюсь дать о нем определенные выводы, слишком он меняющийся и замкнутый человек. Впервые я с ним познакомился в феврале 1924 г., когда мы, небольшая в то время группа работников в Кантоне, были у него по организационным вопросам школы² . Генерал, одетый в штатский китайский костюм, сидел, съежившись, засунув в рукава руки и издавая в ответ на слова переводчика неопределенные "э-э-э" (из иностранных языков он знает только японский, ибо получил военное образование в Японии). Впоследствии, когда работа из области проектов перешла в область практических осуществлений и начала быстрым темпом идти вперед, недоверчивость к нам сошла на нет, но сдержанность не проходила никогда. По натуре своей он мнительный, самолюбивый, скрытный и властолюбивый человек с зачатками европейского прогресса, но не оторвавшийся от китайских предрассудков.

При некотором знании характера генерала можно, очень тонко похваливая его, многого добиться, будучи с ним корректным, но никогда не показывая себя выше или ниже его. Как организатор Чан Кай-ши оказался энергичным исполнителем намеченных планов. Его пребывание в течение некоторого времени в Москве, знакомство с порядками в Красной Армии и ее вождями благотворно отразилось на нем³ . Он сравнительно с другим офицерством легко шел на нововведения в школе как с военной стороны, так и в деле политической подготовки курсантов. При создании гоминьдановской ячейки Чан Кай-ши был выбран членом бюро и принимал деятельное участие в его работе, заседая вместе со своими учениками и младшими офицерами. Правда, на заседаниях он давал чувствовать, что он начальник школы, но проведению тех или иных политических мероприятий в школе не препятствовал. А когда ячейка нуждалась в административной помощи, он тут же отдавал соответствующие распоряжения. Чан Кай-ши понимал слабости армий феодальных генералов, заключающиеся в отсутствии у них политического базиса, и, когда началось формирование его полков, он согласился на организацию политотдела и института комиссаров. Политработа в полках быстро поставила их на целую голову выше остальных частей кантонских войск.

В смысле обучения частей более современными методами дело проходило не без борьбы. Здесь Чан Кай-ши приходилось лавировать между вводимым советниками новаторством и рутиной старых китайских офицеров, не желавших сдавать в архив прежние избитые приемы. Чан Кай-ши также было нелегко отказаться от привычной шаблонности обучения и браться за что-то новое, которое надо предварительно еще и самому понять. Но и в этом пункте он быстро начал эволюционировать в лучшую сторону, а по истечении нескольких месяцев дело пошло быстрее, за ним потянулось и старое офицерство. Отношение к советникам: Чан Кай-ши скорее других понял важность подталкивания и ведения за руку на лучшую дорогу неповоротливой, безыдейной, малограмотной в военном деле офицерской массы, мнящей при этом себя профессорами, очень самолюбивой и мнительной. Но, кроме того, мне кажется, что он смотрит на находящихся в его частях советников как на своеобразный институт комиссаров, который является контролирующим органом, сколачивающим воедино его формирующиеся части.

Я не думаю, что для него составляют секрет причины роста и падения генералов. Он знает, что милитаризм породил в Китае своеобразный провинциальный бонапартизм. Большинство генералов бывают до поры до времени верны своим сюзеренам и вместе с ними растут. А как только у них чуть-чуть оперяются крылья, они сейчас же начинают обзаводиться своим домиком. Начинается сепаратизм, закулисные соглашения против своего сюзерена в надежде за счет его несчастья приобрести счастье для себя. Чан Кай-ши этого боится, и, мне кажется, он надеется сделать части крепкими и централизованными через советников и политорганы. Отношение к коммунистам. По той же причине он, мне кажется, дает работать коммунистам и даже выдвигает их. Чан Кай-ши не дурак, он отлично понимает, что на коммунистов, помимо его приказов, помимо партийного гоминьдановского давления, действует другая партийная сила, которая оказывается сильней. Оттого они лучшие, верные работники. Несмотря на болезненное самолюбие замкнутого, самолюбивого человека, мечтающего выдвинуться на арену китайской истории, Чан Кай-ши умеет свой нрав укрощать и чувствовать биение пульса масс. Когда первый выпуск курсантов школы Вампу было решено не производить, а повысить немного курсантское жалованье и направить людей на стажировку в части на несколько месяцев в качестве отделенных, взводных и даже ротных командиров, курсанты заволновались, не желая подчиняться приказу. Чан Кай-ши не поставил дело на формальную ногу, а путем бесед, в которых принимали участие и комиссар школы Ляо Чжун-кай⁴ и Бюро, показал, что курсанты, как и старшие члены Гоминьдана, должны выполнять этот приказ и тем доказать, что они не на бумаге только гоминьдановцы, но и на деле. В то же время он, не отступая от духа приказа, уравнял их в столе и квартирном отношении с офицерами, несмотря на сопротивление последних. Аналогичных примеров можно привести еще несколько. Как военный работник Чан Кай- ши почти не выделяется из средних военачальников-китайцев. Он так же, как и огромное большинство их, легко воодушевляется и легко опускает крылья, не зная середины и хладнокровной выдержки. Робость в решении оперативных задач, может быть, объяснялась боязнью, не окрепнув, увязнуть и заставляла быть осторожнее. Но к концу операций на Восточном фронте решения его становились смелее, уверенность росла. Как смотрят остальные генералы на растущего соперника? Все они внешне дружны между собой, а на деле враги: к Чан Кай-ши питают особую антипатию и, несмотря на малочисленность его войск, какой-то страх; они чувствуют и видят, что рост Вампу - это не то, что их былой рост или рост их обычных соперников, здесь растет какая-то другая, для них непонятная сила, на каких-то других основаниях, мощь которой они инстинктивно угадывают, беспокоятся, глядя на нее, но понять ее не могут. Как далеко пойдет с нами Чан Кай-ши? На этот вопрос, конечно, трудно ответить, хотя Чан Кай-ши и считается левым центристом. Укрепившись, превратится ли он тут в обыкновенного дуцзюня и прекратит играть в левизну или пойдет дальше?"

А вот другая характеристика, написанная еще одним советником: "Чан Кай-ши - командир 1-го корпуса Вампу. Был в России. Из военных работников стоит к нам ближе всех. Разбирается в политике. Страшно самолюбив. Изучает Наполеона, которого читает на японском языке. Учился в Японии. Уроженец провинции Чжэцзян, и ранее были подозрения, что его все время тянет туда. В то время, когда главкомом был Сюй Чун-чжи, не выделялся особенно в военном отношении среди остального генералитета. Сейчас, когда ему пришлось встать фактически на первое место, он уже поднимается над узкими взглядами комкора до понимания армейских задач. После взятия Вэй-чжоу послал телеграмму правительству, где указывал в первой части своего доклада на свои заслуги в деле военного строительства в Гуандуне и на то, что он понимает задачи этого строительства. Затем пишет, что боится стать заурядным милитаристом, и просит снять его с военной работы. Когда ему было разъяснено, что он не может стать милитаристом, потому что у него нет армии, а его корпус - не его войска, а войска партии, ухватился за эту мысль и в своих речах проводил это положение. В своих решениях скор, но часто принимает решения необдуманно и тогда их меняет. Упрям, любит поставить на своем наперекор всем; в своей политической эволюции должен дойти до логического конца. В армии авторитетом пользуется и, подтягивая части по службе, умеет вне службы установить дружеские отношения с комсоставом".

Наконец, третья характеристика: "Чан Кай-ши - главный инспектор Нацревармии, начальник Центральной военной школы, член Политбюро ЦИК Гоминьдана. Уроженец провинции Чжэцзян. Получил образование в японской военной школе. Кроме китайского, знает японский язык. Был в СССР, Скрытный, недоверчивый и чрезвычайно самолюбивый человек, абсолютно никому не верит. Очень мнителен и властолюбив. Одним из первых среди генералов пошел на серьезную работу с нами. Хороший организатор. Умеет подбирать вокруг себя людей, абсолютно ему подчиняющихся. Сравнительно легко идет на нововведения, когда убеждается в их необходимости. Политически левый и идет налево. Легко может подпасть под влияние левых идей, которыми способен увлекаться. Политическое его поведение зависит от людей, которые его окружают. В проведении своих решений скрытен и решителен. Не особенно считается с мнением других, иногда идя наперекор всем".

Некоторые наши товарищи, считавшие начало борьбы за Север преждевременным, надеялись, что авторитет Блюхера поможет им доказать свою правоту. Василий Константинович завоевал в Южном Китае всеобщее уважение и даже преклонение. Весьма красочно говорят об этом те сообщения, которые направлял в Народный Комисса-

риат иностранных дел Л. М. Карахан. Поскольку это свежий материал и имеет огромное значение для справедливой оценки вклада В. К. Блюхера в создание гуандунской революционной базы, я позволю себе сделать обширные выдержки. 1 марта 1925 г. Л. М. Карахан писал (здесь речь идет еще о первом Восточном походе НРА): "Части, руководимые нашими инструкторами, и в особенности школа Вампу и гоминьдановская дивизия шли впереди всех и в самых трудных местах наносили удар противнику. На имя гоминьдановского ЦИК получаются телеграммы, где все кантонские генералы выражают свое восхищение нашим комсоставом и в особенности тов. Блюхером... Наши товарищи обыкновенно идут впереди всех, и тов. Блюхер, против китайского обыкновения, по которому генералу полагается сидеть по крайней мере за сто верст от военных действий, сам присутствует постоянно на фронте. В один из критических моментов он даже взялся командовать бронепоездом. Это очень сильно поднимает настроение у китайцев".

В другом документе, от 23 июля 1925 г., Л. М. Карахан сообщал: "К большому сожалению, Галину [Блюхеру] приходится уезжать из Кантона, ибо он совершенно разболелся и его дальнейшее пребывание там абсолютно невозможно. Упускать его из Китая было бы очень жаль, ибо он соединяет в себе, как никто из других работников, качества военного и политика. Он очень хорошо приспособился и ориентируется в китайской обстановке, у него поразительное чутье, которое в самые трудные моменты давало возможность ему нащупать правильное решение". В более позднем по времени докладе одного из наших советников, служивших в южнокитайской группе, говорится: "Авторитет себе Галин создал в Кантоне невероятно высокий. Наши советники говорят, что не проходит того дня, чтобы кто-либо из китайцев не спросил, где находится Галин, скоро ли он приедет. Дело даже доходит до того, что некоторые военные китайцы следят за тем, где находится Галин, и прекрасно осведомлены о том, что он жил в Пекине, ездил в Калган и т. п. Верили Галину китайцы абсолютно. Каждое его заявление по вопросам, касающимся военных действий, считается законом. Курьезно, что Галин умел выставить на фронт таких генералов, которые в течение всей жизни никогда не вылезали из кабинета. Между прочим, тот же самый Тан Янь-кай никогда в жизни со своими частями не бывал на фронте. Стоило только Галину сказать, что Тан Янь-каю надо бы быть на фронте, как старик немедленно выехал". Вполне понятна та выдающаяся роль, которую сыграл В. К. Блюхер в стратегической и тактической разработке Северного похода НРА, а также в непосредственном руководстве его основными операциями.

Решение о Северном походе было принято окончательно еще до приезда В. К. Блюхера в Кантон. В апреле 1926 г. комиссия в составе Чан Кай-ши, носившего тогда чин инспектора пехоты, а также инспектора артиллерии, председателей политического и оперативного управлений и Ли Цзи-шэня⁵ , возглавлявшего главный штаб, приступила к работе. В ней немалую роль сыграли и некоторые наши советники... Первоочередной задачей В. К. Блюхера по его возвращении было доказать необходимость разгрома основных противников поодиночке... Серьезнейшая схватка за рациональный план операций, которую пришлось выдержать В. К. Блюхеру, отнюдь не была случайной. В. К. Блюхер руководствовался задачей скорейшего торжества революционных вооруженных сил над противником, а верхушка китайского командования исходила из узкоэгоистических интересов. Как известно, впоследствии гоминьдановская пропаганда преподносила Северный поход как успех и достижение Чан Кай-ши, его военного искусства. Для понимания действительного положения дел немало дает следующий отрывок из доклада В. К. Блюхера: "Он (Чан Кай-ши. -А. Ч.) как бы афиширует тесную дружбу со мной перед командным составом армии и подчеркнуто уделяет мне на виду у всех очень большое внимание. В этом отношении характерен следующий случай: на днях был устроен обед с приглашением всего высшего комсостава НРА до помкомдивов включительно, и на этом обеде он заявил собравшимся, что устроил обед для представления Галину всего высшего состава армии. Обращаясь ко мне, он просил дать исчерпывающие указания о НРА и Северном походе. То же повторилось и на параде в 3-м корпусе, где он подчеркнуто выпячивал меня перед всеми. Есть ли это действительный сдвиг в отношениях с нами или это часть какой-то политики, сказать сейчас трудно, но характер бесед и просьба о советах значительно разнятся от прежних. Теперь он старается или не ставить, или уходить от вопросов, относящихся к внутреннему положению его частей, а особенно назначений высшего комсостава, как бы считая это своим внутренним делом. Но по основным вопросам обучения, организации советы принимает, а вопросы оперативного порядка пока почти безраздельно предоставляет мне и не принимает ни одного решения, не получив моего одобрения. Чаще всего получается так, что начальник штаба генерал Ли Цзи-шэнь приезжает ко мне, докладывает полученные сведения и, получив мое мнение, пишет приказ и везет его на подпись к Чан Кай-ши, который подписывает их даже без поправок. Отношение комдивов Чан Кай-ши ко мне внешне внимательное и почтительное, но навряд ли внутренне доброжелательное".

Разрабатывая план Северного похода, В. К. Блюхер был верен своим традиционным методам, знакомым мне по борьбе за Гуандун. Он поручил отдельным советникам разработать для него определенные вопросы, а некоторых из нас посылал на места стоянки войск, чтобы собственными глазами увидели их состояние. При этом ярко проявилось умение В. К. Блюхера оценить совершенно четко возможности каж-

дого военного работника, найти ему подходящее поприще. Так, Ивана Кирилловича Мамаева, который долго жил в Маньчжурии и знал китайский язык, был сведущ в политике, но недостаточно подготовлен в военном отношении, В. К. Блюхер направил в Гуандун, в 7-й корпус, так как там требовалось правильно оценить общую обстановку, намерения союзников. Меня же В. К. Блюхер командировал в г. Сватоу к Хэ Ин- циню⁶ , с которым я был хорошо знаком по Восточным походам⁷ . Знал я и подвластные ему 3-ю и 14-ю дивизии. Теперь мне предстояло посмотреть, что же они представляли собой после "событий 20 марта". В результате напряженного труда под руководством В. К. Блюхера нам, несомненно, удалось внести очень существенный вклад в разработку предстоявшей операции.

Когда наши товарищи получали назначение в связи с Северным походом, В. К. Блюхер определил меня на должность советника восточного направления. Каюсь, я не смог сразу осознать, какое исключительное доверие мне оказано. Полное понимание сложности поручения пришло ко мне значительно позже. В самом деле: в то время восточная часть провинции Гуандун давала не менее трети всего бюджета национально-революционного правительства. В самом Кантоне оставался лишь 5-й корпус, обладавший весьма скверной репутацией. Его части были разбросаны на всем пространстве от города до дельты. Имелась еще только что сформированная 13-я дивизия Ли Цзи-шэня. Наиболее вероятной угрозой было выдвижение врага из провинции Фуцзянь. Получалось, что с двумя дивизиями и отдельным полком нам предстояло прикрыть основную революционную базу. Мало того, действовать мне приходилось самостоятельно. Главный советник и другие наиболее опытные товарищи находились от меня за тысячу километров. Но, повторяю, я всего этого не понимал и назойливо просил направить меня вместе со всеми на Север в качестве советника какого-либо из корпусов. Еще возвращаясь с описанного выше памятного прощального вечера, я атаковал Василия Константиновича: "Возьмите меня в провинцию Хунань, пригожусь". "Ты не прав", - сказал В. К. Блюхер. "Позвольте, товарищ начальник", - не унимался я, переходя на официальный тон и стараясь привести все мыслимые аргументы. "И снова вы не правы", - в свою очередь официальным тоном заявил В. К. Блюхер, переходя на "вы". Еще привожу довод, на который получаю категорическое: "И опять не правы! Об этом больше говорить не будем. В Кантоне вы остаетесь за меня. В случае осложнений на востоке немедленно направляйтесь в Шаньтоу. - И добавил более мягко, отечески: - Не капризничай. Только бы здесь бои не начались раньше, чем нужно".

Некоторое время оставались еще в Кантоне наши герои-летчики. Они были озабочены тяжелейшими условиями, в которых предстояло им включиться в военные действия. Метеорологических данных не было. Не имели они и сведений о компасном отклонении, не располагали временем, чтобы натренироваться в полетах по наземным ориентирам. Между тем командование прислало несколько категорических телеграмм с требованием немедленного вылета. Когда я уже уехал на Восточный фронт, находившиеся в Кантоне советники сообщили мне о вынужденной посадке летчиков при их первой попытке прибыть к месту назначения. А с востока на Кантон надвигалась угроза: в провинции Фуцзянь были сформированы две новые дивизии, происходило передвижение войск на юг провинции. В августе началась перегруппировка сил противника на границе с Гуандуном. Получив ряд тревожных телеграмм от Хэ Ин-циня, я доложил о них М. М. Бородину. Михаил Маркович сказал мне: "Приходит, по-видимому, и ваше время вступить в войну". И я отправился морем в 1-й корпус. Сопровождали меня коммунисты: хунанец Фу Да-чэн (Федоров) в качестве переводчика и кореец из СССР Пак, который был шифровальщиком и вел документацию. Фу был моим старым, испытанным другом, вместе мы громили юньнаньских и гуансийских мятежников и вместе участвовали во втором Восточном походе. Фу побывал на учебе в Москве.

Уже в Сватоу мы могли убедиться в том, как нетерпеливо нас ждали. На пристани встретил меня начальник штаба 1-го корпуса. Он торопливо усадил всех в машины, и мы прямиком поехали на вокзал, где был подготовлен специальный поезд из двух вагонов. В Чаочжоу на перроне находился сам Хэ Ин-цинь. Наскоро поздоровавшись, он доставил меня в приготовленные комнаты. На столе были разложены карты с нанесенной на них обстановкой. "Мои уроки не пропали даром", - отметил я в уме. Хэ явно торопился получить суждение о положении дел на фронте. Между тем следовало все прикинуть, поэтому я сделал вид, что крайне увлечен открывавшимся из окон действительно чудесным видом на озеро и горы. Я прекрасно знал, что меня ожидает. Хэ возложит на мои плечи целиком оперативную и учебную работу, а сам, по существу, займется снабжением (с этим делом он справлялся образцово). Видя мое настроение, Хэ вынужден был уступить. "Чифань", - произнес он, приглашая к богато убранному столу.

По приезде я с головой ушел в изучение обстановки... Для выполнения нашего плана необходимо было так расположить свои дивизии, чтобы они помешали противнику провести намеченный им план, а мы могли бы за один переход собрать обе дивизии в кулак. Дивизии замаршировали к месту нового своего расположения, и мы снова написали командованию просьбу санкционировать нам нападение на фуцзяньцев первыми. Изложить свой план подробно мы, конечно, не могли, хотя бы из соображений секретности. Отправили на Север подряд четыре телеграммы да еще специальное

послание М. М. Бородину. Последний резонно ответил: "Запросите главкома". А командование молчало. Между тем, по агентурным данным, 8 октября дубань намеревался перейти в наступление. Наконец пришел ответ: "Наступать первыми не разрешаем по политическим соображениям". Хэ Ин-цинь, как всегда, раскис и стал ныть. Чтобы поднять настроение, мы отправились с ним на охоту. Застрелив в бамбуковых тростниках сову, я сказал генералу: "Это уничтоженный нами дубань!" А убив затем горянку, добавил: "А вот и командир смешанной бригады!" И, представьте себе, Хэ Ин- цинь повеселел! Мысленно я "разносил" Блюхера за его отказ, не зная, что в то время как раз шли переговоры с Сунь Чуань-фаном⁸ . Позже выяснилось, что В. К. Блюхер, получив донесение о нашей перегруппировке, не мог понять ее целей. Уже в 1927 г. в Ханькоу он мне как-то сказал: "Я беспокоился - противник и так вас окружил, а вы еще ему и помогаете, неужели, думаю, я в тебе ошибся, а ты классически разбил превосходящие силы по внутренним операционным линиям, прямо по Жомини!.."

10 октября наши главные силы - пять полков, начав наступление на Юндин, заняли Дапу, а 11 октября были в Тайпине. 12 октября 3-я дивизия, шедшая в авангарде к северо- востоку, загнала наступающие войска дубаня в Юндин. К утру город был взят. Дубань с охраной сумел удрать. 13 октября мы были в Фанши. 14 октября наши войска нанесли неожиданный удар смешанной бригаде, которая, заняв Тункоусюй, готовилась к переправе через реку. Мы прижали ее подковой к реке и разгромили. Командир бригады прорвался с небольшим отрядом, однако вскоре был разоружен 3-й фуцзяньской дивизией, перешедшей на нашу сторону и получившей название 17-го корпуса НРА. Победа была полной, мы взяли много пленных, 4 тыс. винтовок, 8 тыс. револьверов, 22 пулемета, 9 орудий и т. д. Не было конца ликованию победителей! Командиры дивизий и полков, осознав, как прошла операция, перепугались. Командир 14-й дивизии Фын Юй- пэй сказал переводчику Федорову: "Скажи советнику, что, может быть, по-русски и хорошо проводить такую рискованную операцию, но по нашему, по-китайски, это опасно". В адрес Хэ Ин-циня стали поступать сотни приветственных телеграмм, и я охотно предоставил ему купаться в лучах славы. Мне же доставило огромное удовольствие признание успеха со стороны Василия Константиновича. "Искренне, сердечно рад одержанной Вами победе, -телеграфировал он. - Поздравляю с вторичным представлением к ордену Красного Знамени". После победы наши дивизии были посажены на лодки и спустились вниз по реке для разгрома 1-й дивизии врага.

В Саньхэба было получено донесение командира отдельного полка о том, что 1-я дивизия, узнав о разгроме центральной и левофланговой групп, в спешке отходит к Чжанчжоу. Я предложил исчерпать до дна возможности, открывшиеся в связи с растерянностью противника, и организовать параллельное преследование. Хэ Ин-цинь, который после перехода на сторону НРА 3-й фуцзяньской дивизии, переименованной в корпус, стал командующим 1-й армией, сперва колебался, предлагал подождать зимнего обмундирования из Кантона, но все же внял голосу разума. Через Юндин наши части быстро двинулись на Север и где-то между Чжанчжоу и Фучжоу прижали 1-ю фуцзяньскую дивизию к морю. Враг выслал было делегатов для торговли об условиях перехода на сторону НРА, однако, прикинув все "за" и "против", мы предпочли его разоружить. После этого один из командиров фуцзяньской бригады, находившейся в Фучжоу, прислал нам навстречу делегатов с заявлением, что он переходит в НРА. Новый, 17-й корпус тем временем продвигался по центру провинции Фуцзянь на Шанхай - Лянчэн - Наньпин. Поговорка "куй железо, пока горячо" нами была принята к руководству и целиком себя оправдала.

Тем временем на Севере военные действия развертывались во все более широких масштабах. НРА освобождала огромную территорию. Это сопровождалось приливом в революционный лагерь миллионов людей. В это ответственное для китайской революции время шла ожесточенная борьба за влияние между Чан Кай-ши и проявившим недюжинную ловкость Тан Шэн-чжи⁹ . Формально Чан Кай-ши находился на гребне волны. 7 июля он был провозглашен главнокомандующим Северного похода с передачей ему всех функций Военного совета¹⁰ . Его прихвостень Чжан Цзин-цзян добровольно отказался в пользу Чан Кай-ши от своего поста председателя ЦИК Гоминьдана. Таким образом, Чан формально сосредоточил в своих руках и военную и гражданскую власть. 27 июля он в сопровождении В. К. Блюхера отправился в весьма восторженном состоянии на Север. Однако уже б пути настроение его резко изменилось. Он узнал о сговоре "баодинцев" во главе с Тан Шэн-чжи и запаниковал. У него даже. родился такой замысел: направить главные силы в Цзянси, чтобы в большей мере контролировать ход событий. Очутившись в ненадежном положении, Чан Кай-ши вновь стал заигрывать с массами. На многочисленных митингах он горячо распространялся о необходимости рабочего и крестьянского движения. В какой-то мере Чану удалось усыпить бдительность некоторых руководителей масс и части наших советников.

15 августа 1926 г. Чан, приехав в г. Чанша, с горечью убедился в сплоченности "баодинцев" и в том, что пребывание его на посту главкома под угрозой. Разумеется, в своих выступлениях он начал высказывать пожелания, чтобы массы несколько поправели, а хунаньское провинциальное правительство - полевело. Чан дал даже согласие на включение в провинциальный комитет Гоминьдана при выборах большего числа коммунистов, чем это было предусмотрено решениями майского пленума ЦИК¹¹ .

Такой факт резко контрастировал с поведением Чана в Гуандуне в июне - июле, когда он не допускал коммунистов в гоминьдановские органы даже по узаконенной норме. Расчеты тех наших товарищей, которые надеялись, что подъем революционного движения в ходе Северной экспедиции скажется на политической позиции Чана, таким образом, в некоторой степени оправдались. В те дни Чан Кай-ши прилагал огромные усилия, чтобы создать себе в армии хоть какую-то более сильную вооруженную опору.

"Левые" гоминьдановцы, в том числе Дэн Янь-да¹² , возглавлявший Политуправление, оказывали содействие Чану в его "флирте" с 10-й дивизией. Нельзя не припомнить, что и тогдашний руководитель КПК Чэнь Ду-сю¹³ занял ошибочную позицию. Он рассуждал по английской пословице: "Черт есть черт, но старый черт все же лучше, чем новый". Чэнь считал, что Чан Кай-ши стоит к революции ближе, чем Тан Шэн- чжи. Чан пообещал командиру 10-й дивизии Чэнь Мин-шу, одному из активнейших "баодинцев", пост командира уханьского гарнизона, а командиру 3-го корпуса Чжу Пэй-дэ - должность губернатора провинции Цзянси (эту же должность он предложил и Фан Дэн- тяню). Основная опора Чан Кай-ши в Хунани - 1-я и 2-я дивизии 1-го корпуса были не в лучшем состоянии. Около трети их состава составляли больные и дезертиры. Правый гоминьдановец Ван Бо-линь, стародавний приверженец Чана, прибыв в Чэнчжоу (Хунань), созвал конференцию офицеров 1-й и 2-й дивизий. Один из штабных стал откровенно докладывать о дезертирстве в частях, грабежах, опиумо-курении, взятках и т. д. Ван прервал его: "Разве ты не знаешь, что эти дивизии из Вампу? Это все вздор, клевета, распускаемая Коммунистической партией". Вскоре он, однако, убедился в печальной истине и доложил Чан Кай-ши.

Как видим, Чан нуждался в моральном укреплении своих войск. Скрепя сердце он восстановил должность комиссаров в ротах, потребовав для этого от Дэн Янь-да людей. Среди прибывших в дивизии политработников было 12 коммунистов. Несмотря на все эти меры, Чан Кай-ши не удалось серьезно укрепить свое влияние, а ко времени падения Учана он был развенчан как военный деятель. Чан не взял в течение похода ни одного города. Северный поход открыл перед КПК новые возможности. Китайские коммунисты благодаря их самоотверженности и героизму заслужили в армии надежный авторитет. Однако в полной мере КПК контролировала лишь знаменитый полк Е Тина¹⁴ . Именно он и выступил на Север в авангарде основных сил НРА. Е Тин ушел из Кантона 19 мая с задачей прикрывать сосредоточение частей, а также правый фланг 8-го корпуса со стороны Цзянси. Полк имел 2 тыс. солдат, среди них было значительное число коммунистов и сочувствующей им революционной молодежи. Вскоре в районе Цзянкоу - Лутянь - Хуаншипу четыре полка У Пэй-фу перешли в наступление на части 8-го корпуса. Те не выдержали натиска и побежали. Тан Шэн-чжи послал срочную телеграмму, прося немедленной помощи. Полк Е Тина бросился вперед и 2 июля во встречном бою разгромил неприятеля. Это фактически и было началом Северного похода.

О решающей роли "Железного полка" в основных сражениях уже писалось. Наши советники делали все от них зависящее, чтобы укрепить полк Е Тина. Я хорошо знал Е Тина с 1924 г., когда он не без помощи советских советников был назначен командиром роты к Ли Цзи-шэню. Своим военным талантом Е Тин быстро обратил на себя внимание, и в декабре 1925 г. он уже стал командиром 34-го полка. В Чунцине в 1938 - 1939 гг. я опять встречал этого высокого, стройного, всегда подтянутого офицера, занимавшего тогда уже ответственный пост командующего 4-й армией, воевавшей против японских империалистов в Северо-Восточной Цзянси и Северо-Западном Чжэцзяне. Все советские люди разделили скорбь китайских коммунистов в связи с безвременной гибелью Е Тина в авиационной катастрофе. Е пророчески писал в одном из своих стихотворений:

Я с нетерпеньем ожидаю день,
Когда подземное прорвется пламя,
Взметнется праха моего живая тень
И гордо заалеет знамя.
Жизнь новая забьет струей могучей,
О нас история расскажет молодым,
И в пламени огня, в людской крови кипучей
Останусь вечно я живым!

КПК приложила значительные усилия для того, чтобы взять под свою эгиду политическую работу во время Северного похода. Была создана комиссия (в нее вошли два коммуниста), которая организовала трехмесячные курсы для подготовки агитаторов. По отдельным полкам распределялись агитационно-пропагандистские группы, состоявшие из студентов-гоминьдановцев Гуандунского университета, курсантов политического класса школы Вампу. Центральной организацией групп командовал по совместительству начальник Политического управления левый гоминьдановец Дэн Янь- да, советником при нем состоял В. К. Таиров (Теруни). Не случайно наиболее надежными в боевом отношении были именно те корпуса, где особенно интенсивно велась политическая работа: 4-й и 6-й. В 6-м корпусе комиссаром был один из старейших революционеров, член КПК Линь Цзу-хань¹⁵ (Линь Бо-цюй), его заместителем - коммунист Ли. Бывший советник 6-го корпуса Н. И. Кончиц оценивает деятельность этих товарищей в следующих словах: "В каждом пункте стоянки политотдел входил

в связь с общественными организациями, крестьянскими союзами, местными организациями Гоминьдана, устраивались смычки, митинги, на которых, кроме политработников, часто можно было видеть и слышать выступавших солдат и офицеров". Советник 4-го корпуса Никитин (В. Е. Горев) докладывал: "Говоря о 4-м корпусе как о хорошем и боеспособном, нельзя отрицать, что, помимо военных данных, к тому же корпус может считаться не на последнем месте по политработе, а что главное - по результатам этой политработы".

Перед Северным походом начальником политотдела 4-го корпуса по рекомендации Ли Цзи-шэня был назначен некий Мэй. Он имел тесные связи с правыми, но был хитер, расчетлив и понимал полезность агитации, поэтому он приблизил к себе коммуниста, начальника административного отдела, и перепоручил ему эти дела. Вместе с тем Мэй мешал полностью развернуться агитации. "Работа политотдела корпуса, - писал В. Е. Горев, - сводилась, конечно, к расклейке листовок на пути следования, устройству митингов и т. п., ни о какой работе по руководству дивизиями и речи быть не могло. Однако эту небольшую работу политотдел корпуса выполнял вполне прилично". Под Учаном Мэй был заменен коммунистом, начальником политотдела 12-й дивизии. В. Е. Горев мог теперь констатировать существенное изменение положения дел: "После занятия Учана покор (политотдел корпуса. - А. Ч. ) ведет работу по связи с массами и партийными комитетами (имеются в виду гоминьдановские. - А. Ч.) и по участию в работе местных парторганизаций. Самый лучший в НРА политотдел 12-й дивизии. Начальник - коммунист. Он шэньсиец, но его все считают своим. Он сумел организовать политработу в 12-й дивизии так, что политработники там считаются членами военной семьи. Подив-12 (политотдел 12-й дивизии. - А. Ч.) фактически проделал большую работу как в дивизии по воспитанию бойцов, так и среди населения по созданию разного рода общественных организаций. В 12-й дивизии бойцы не формально, а фактически знали, за что дерутся. Где проходила 12-я дивизия, там массы оставались организованными. Политработники 12-й дивизии на фронте вели себя так, как полагается политработникам Национально-революционной армии".

В 10-й дивизии дело велось несколько хуже. Начальник политотдела, правый гоминьдановец Ли, завалил работу и был смещен с поста. Вместо него назначили молодого левого гоминьдановца. В. Е. Горев обладал определенной политической зоркостью, поэтому представляет интерес его общая оценка усилий политических работников НРА: "Население безусловно нас поддерживает, и поддерживает активно в значительной мере благодаря политической работе". Вместе с тем от острого взгляда В. Е. Горева не укрылись и коренные недостатки в политической работе: "Основное, чего не было в работе политорганов, - это организации. Совершенно отсутствовал план общей с другими частями работы. Из-за этого и получалось, что наш политотдел ведет одну кампанию, а политотдел идущей за нами части - другую. Не было руководства работой сверху, не требовались отчеты о работе и не давалось руководящих указаний, Это нельзя ставить в вину ПУРу, так как оно не имело прав и власти". Политическая работа при всех ее недостатках сыграла выдающуюся роль в успехах НРА.

С отъездом Фэн Юй-сяна из Китая¹⁶ оживилось реакционное крыло в командовании его соединений, особенно воспрянул духом генерал-губернатор Чжан Чжи- цзян. В разговоре с А. Я. Лапиным он откровенно заявил, что считает необходимым замириться со всеми противниками, в том числе и с Чжан Цзо-линем, который-де "тоже борется за спасение государства, но другими методами". Милитаристские настроения у высшего офицерства Фэна и общее неудовлетворительное состояние его армий привели к серьезнейшему поражению, к потере важнейшего рубежа - позиций горного прохода Нанькоу. А. Я. Лапину довелось осмотреть эти укрепления за две недели до их сдачи, и он очень высоко отозвался о них. Выгоднейшие естественные условия рельефа позволили соорудить здесь почти неприступную крепость. Линия укреплений, созданная с учетом последних достижений западноевропейского военно-инженерного искусства, тянулась более чем на 50 километров. Здесь имелись даже колючая проволока под током и необычные для китайских условий убежища против артиллерийского огня. Нанькоу можно было удерживать долго, тем не менее он был сдан. Этому содействовало отношение генералитета к империалистическому шпионажу. Виднейшей фигурой при Чжан Чжи-цзяне был японский советник, который имел в своем распоряжении пассажирский вагон первого класса, в то время как наши товарищи безропотно разъезжали в "теплушках". В комнате по соседству с Чжан Чжи-цзяном обитал и представитель другой империалистической державы, склонной поддерживать второго врага Фэна, У Пэй-фу, американский миссионер. Великолепно владея китайским языком, он был в курсе всего и вся. Не случайно близ Калгана были обнаружены две американские рации.

Какие же события привели к падению Нанькоу? В июле мукденцы, предприняв обходный маневр, обошли нанькоуские позиции и через северную часть провинции Жэхэ проникли в Долоннор. В этот пункт были, однако, спешно подброшены две созданные нашими советниками кавалерийские бригады и несколько пехотных. Вылазку врага удалось отбить. Наши товарищи горячо убеждали местного командующего Сун Чжи-юаня, что милитаристов необходимо преследовать, однако генерал категорически отказался внять разумному совету. В итоге противник имел две недели для приведения себя в порядок, а затем развил контрудар. Полк народной армии, стоявший в то время у Долоннора, возводил укрепления, беспечно оставив все оружие вдали на би-

ваке. Внезапно налетела конница мукденцев и вызвала дикую панику и общее бегство. Чжан Цзи-цзян по телефону сообщил из ставки командовавшему обороной Нанькоу генералу Лу о происшедшем. Тот, дабы не подвергнуться окружению, принял решение уходить через день-два в Пиндэцюань и сделал соответствующие предупреждения в войсках. Далее все развивалось как по маслу, в духе "лучших традиций" китайского милитаризма. Генералы думали лишь о сохранении собственных войск, а не об интересах общего дела. На рассвете следующего дня без согласования с соседями командир дивизии, защищавшей центральную часть нанькоуских позиций, отвел свои войска. Мукденцы немедленно этим воспользовались. Даже после этого можно было с самым минимальным количеством войск удерживать врага, ибо далее тянулся на 30 километров с лишним узкий горный проход, великолепный для обороны и организованного отхода. Однако началась повальная паника. Войска бежали, увозя свои пожитки на ослах, волах, даже коровах.

Поражение было тяжким. Ситуация, однако, стала постепенно улучшаться с возвращением Фэн Юй-сяна в Китай в сентябре 1926 года. Фэн выехал из Москвы еще до получения сообщений об отступлении народной армии. Из Китая его засыпали телеграммами с просьбой срочно приехать, да и в Москве наши товарищи, понимая, чем грозит его отсутствие, торопили генерала. Через Ургу на автомобиле он направился в городок Уюань, западнее Баотоу. Фэн Юй-сян повел себя сразу же весьма расчетливо и дипломатично. В Уюане он устроил собрание высшего комсостава, где заявил ожидавшим заслуженной кары подчиненным, что за поражение под Нанькоу он несет ответственность сам. Мало того, он всех офицеров даже повысил в чине, словно они одержали победу. Вместе с тем Фэн определенно заявил: "Отныне мы становимся под знамя Гоминьдана и под этим знаменем пойдем дальше". В первое время он непрестанно выступал на митингах и совещаниях, говорил о непризнании народными армиями долгов Китая империалистическим странам, о преимуществах политического строя в СССР и т. д. Так было в Уюане, Пинляне, Сиани.

Осторожность Фэна сказалась в манифесте, выпущенном им в сентябре 1926 года. Там указывалось, что основная задача народных армий - борьба за независимость, против таможенных ограничений, неравноправных договоров, провозглашались и некоторые политические обещания - свобода собраний и прочее. Фэн деликатно воспротивился внесению в программу каких бы то ни было социальных требований, касающихся перемен в общественном строе, сказав нашим советникам, что "программа преобразования велика, но сперва надо сосредоточиться на сопротивлении империализму". Фэн с "гениальной" простотой решил вопрос об укреплении в своих частях гоминьдановских элементов. Он отдал приказ: всем вступить в Гоминьдан, и на второй месяц по возвращении имел уже 10 тыс. членов этой партии, а на третий - 40 тысяч. Генералы были механически избраны в партийные комитеты дивизий либо корпусов. Такие методы политической обработки войск не могли, конечно, дать блестящих результатов. А. Я. Лапин в июне 1927 г. на собрании партийной ячейки советников в Ханькоу рассказывал, что во время объезда фронта народной армии в 1926 г. имел случай убедиться в невероятном невежестве командного состава. Некоторые офицеры из ставки Чжан Чжи-цзяна не знали, что такое неравноправные договоры; искренне полагали, что НРА - это армия, которая ведет бои где-то на границе Юньнани под командованием вдовы Сунь Ят-сена. Один из офицеров, услышав из уст наших людей весьма вольные суждения о религии, искренне изумился: "Разве вы не русские священники?" Присутствовавший при этом генерал поспешил перевести разговор на иную тему.

Когда наши советники настойчиво рекомендовали позаботиться о политическом воспитании бойцов, Фэн притворно изумлялся: как это нет политической работы? Ведь вся армия гоминьдановская! Несмотря на все это, занятая Фэном позиция в какой-то мере открывала возможность для деятельности китайских коммунистов на подвластной ему территории. Вместе с Фэном из Москвы приехал один из видных деятелей КПК, Лю Бо- чен¹⁷ . Он стал помощником начальника Политического управления народной армии и фактически возглавил всю работу, так как на должность главы управления так никто и не был назначен. А. Я. Лапин отмечал, что в то время поведение Фэна определялось, конечно, не только прямым влиянием увиденного в СССР. Фэн не мог не учитывать успехов НРА, общего укрепления революционной ситуации в стране.

Положение на подвластной Фэну территории было довольно сложным. Восстали генералы Гун и Чжан. Первый из них даже обложил город Ланьчжоу. Кроме них, в провинции имелось 20-тысячное войско китайских мусульман (хуэй) во главе с пятью братьями Ма. Главе семейства Ма за сохранение нейтралитета мятежные генералы обещали пост генерал-губернатора провинции Ганьсу. Тяжелая ситуация сложилась в Шэньси. Здесь в отдельных городках было окружено около 40 тыс. солдат 2-й и 3-й народных армий. Их осаждал милитарист Лю Чжэн-хуа. В Сиани, главном городе провинции, в течение нескольких месяцев был замкнут 8 - 10-тысячный гарнизон. Части Фэна не имели патронов, среди них процветал бандитизм, в провинции не было достаточно авторитетного вождя. Сиань могла пасть со дня на день, нужно было принимать неотложные меры. Из Ганьсу двинулись на выручку четыре бригады (примерно 10 тыс. солдат). В поисках человека, способного наладить дела в Шэньси, Фэн сначала остановился на Юй Ю-жэне. Юй, местный уроженец, после революции 1911 г. не раз

воевал в Шэньси, поддерживая более или менее прогрессивные группировки. Фэн возлагал надежды на его популярность. Он предложил Юю поехать в Шэньси в качестве либо своего помощника, либо командующего провинциальными войсками. Юй, однако, желая добиться самостоятельности, отказался от официального назначения. Вместе с Юем для снятия осады с Сиани в Шэньси направился А. Я. Лапин.

Однако и сам Юй переоценил свои возможности, и Фэн напрасно поверил в его авторитет. "По мере того, как мы приближались к Шэньси, - писал А. Я. Лапин, - становилось известно, что генералы не намереваются встречать его с распростертыми объятиями". А. Я. Лапин понимал, что для разгрома противника, обладавшего численным превосходством, необходимо единое оперативное руководство. Поэтому он скрепя сердце, посоветовал Юю принять предложенное Фэн Юй-сяном назначение и даже направил соответствующую телеграмму состоявшему при главкоме советнику Усманову. Однако теперь уже Фэн, изверившийся в возможностях Юя, отказал. Между тем положение в Сиани становилось критическим. Для перелома в моральном состоянии армии нужен был хотя бы небольшой успех. И он пришел: были одержаны две незначительные победы и тем самым захвачена инициатива. В течение месяца шла война в крепостях Шэньси. Все городки в этой провинции были укреплены еще во время известного восстания мусульманского населения (дунган) в 1862 - 1874 годах. Удалось снять осаду с нескольких уездных центров и освободить 15 - 16 тыс. солдат 2-й и 3-й народных армий.

По совершенно правильной рекомендации А. Я. Лапина подходившие с севера войска не бросались в бой частями, а накапливались. Так удалось собрать резервную дивизию. Одновременно была начата работа среди крестьян. В нескольких уездах происходили митинги и собрания, организовывались союзы, центром стал Саньюань. Резервную дивизию послали в обход Сиани с юга. 26 ноября 1926 г. она была освобождена. Осада Сиани была полна трагизма: в городе царил страшный голод, в последние недели умирало более чем по сто жителей в день. В Сиани, как и во всей Шэньси, вчерашние милитаристы из народных армий не брезгали мародерствовать. Осажденные войска реквизировали у населения продовольствие, а затем перепродавали ему же по спекулятивным ценам. Даже простой солдат мог нажить за осаду до нескольких тысяч долларов, а у командующего Ли Хун-чэна скопилась очень значительная сумма. После снятия блокады развернулась борьба за власть в Шэньси между Юй Ю-жэнем и группировками 2-й и 3-й народных армий. Если обобщить все сказанное выше об армиях Фэна, можно прийти к заключению, что во время важнейших операций Северного похода они были заняты отвоевыванием собственного плацдарма и не могли оказать активной помощи НРА. Мне доставляет удовлетворение тот факт, что я имею здесь возможность впервые показать роль, которую сыграл товарищ А. Я. Лапин (Лапинь) в шэньсийских операциях НРА. Это интересная страница героической биографии замечательного сына латышского народа, опущенная в некоторых публикациях, посвященных его светлой памяти.

После разгрома У Пэй-фу с выходом НРА на Янцзы единственным серьезным противником революционных вооруженных сил в Центральном Китае остался Сунь Чуань-фан. К этому времени он сумел в полной мере оценить ту опасность, которую представляли для него победоносные силы южан. Но и командование НРА понимало, что Сунь обладает гораздо более мощной армией, чем У, и справиться с ним будет очень не просто. В сентябре к тому же из данных разведки стало известно о враждебных намерениях в Западном Хубэе сычуаньского генерала Ян Сэня, хотя он и считался командиром 20-го корпуса НРА. Все это заставляло проявлять осторожность. В. К. Блюхер поспешил на Восточный фронт и 30 сентября прибыл в Гаоань. Со свойственной ему четкостью он моментально оценил ситуацию и извлек уроки из тяжелого поражения. Он писал: "В результате налета Чэн Цяня¹⁸ на Наньчан мы потеряли большую часть трех дивизий из семи действующих на главном направлении в Цзянси, что может привести к нашему полному поражению на цзянсийском фронте. Причин этого первого поражения наших войск много, но главнейшие из них - это отсутствие согласованности между Чэн Цянем и Чжу Пэй-де". Блюхер определил и второстепенные причины неудачи. Чэн Цянь, ворвавшись в город с 19-й дивизией, не принял мер для атаки южной части железной дороги. Ван Бо-линь бросил свои войска и уехал в город. Атака 1-й дивизии на станцию Наньчан не была сразу же поддержана 17-й дивизией, которая ввязалась в бой лишь перед отходом. Блюхер вместе с тем предполагал, что если бы Чэн Цянь находился на западном берегу озера, то Наньчан удалось бы удержать до подхода 3-го корпуса. По принципу "нет худа без добра" В. К. Блюхер констатировал, что единственной пользой от сражения явилось освобождение двух наших советских летчиков, томившихся в наньчанской тюрьме, и гибель реакционера, прихвостня Чан Кай-ши Ван Бо-линя.

Опасения Василия Константиновича, к сожалению, оказались основательными. 7-й корпус ворвался в Дэань, однако, попав там под убийственный огонь пулеметов и хорошо руководимой артиллерии, вынужден был через два дня уйти из города в район Унина. 6-й корпус, не зная о неудаче соседа, перешел в наступление и был отброшен. 3-й корпус 10 октября безуспешно вел атаки в районе Лэхуа. Железная дорога и прекрасная проволочная связь дали врагу возможность легко перебрасывать части. НРА откатилась от железной дороги с большими потерями и при полном разрыве между отдельными корпусами. Проигрыш операции НРА заставил подумать о подтягивании

свежих сил. Как уже говорилось, 4-й корпус должен был ликвидировать группировку милитаристов в Данянсине. 18 октября он получил приказ Чан Кай-ши о переброске к концу месяца в Унин, где корпус стал бы резервом северной группы войск, которой командовал Ли Цзун-жэнь¹⁹ . Поскольку нельзя было доверить Ухань целиком и полностью Тан Шэн-чжи, на совещании заместителя командира 4-го корпуса с командирами дивизий решено было оставить в качестве противовеса "баодинцам" некоторую часть войск: запасные полки, героический "Железный полк" Е Тима, имевший большие потери в офицерском составе, и еще два батальона. НРА спешно нуждалась в подкреплении. Некоторые части в октябрьских боях потеряли до 70 - 80% командиров взводов и рот и до 50% комбатов. Начинались дожди и холода, а запасов не было. Вереницы кули несли их по труднопроходимым тропам через горные районы из Хунани.

В. К. Блюхер тем временем вел огромную работу по организационному сплочению НРА. С помощью телеграфных аппаратов и крестьям-ходоков, охотно помогавших революционным войскам, удалось установить связь между корпусами, а каждого из них - со ставкой, помещавшейся в Фэнсине. Весьма ободрили НРА известия о падении Учана 10 октября и о том, что остатки сил У Пэй-фу (три дивизии) были отброшены от Учана. После тщательнейшей разработки всех деталей В. К. Блюхер 28 октября 1926 г. отдал приказ о наступлении в Цзянси. Решающее значение В. К. Блюхер придавал овладению основным оплотом наньчанского укрепленного района - Туцзяпу: "Занятие нами района Туцзяпу вырывает из рук противника центр его опоры, разрушает весь фронт его обороны, сталкивает его в мешок между нашими частями и рекой, что приведет при энергичных действиях наших войск к полному окружению и уничтожению его главных сил и к полной ликвидации военного могущества Суня, после чего Цзю-цзян будет взят без всяких трудностей". Блюхер указал еще на одно основное условие победы: "Следует во что бы то ни стало добиваться одновременного удара всеми корпусами по железной дороге".

В отличие от октябрьских действий "с кондачка" теперь было сделано все возможное для обеспечения всесторонней подготовки операции. Войскам была роздана теплая одежда, была создана этапная служба, полевые госпитали, с корпусами установили постоянную телеграфную связь (с 7-м корпусом - по радио). Приказ был переведен на китайский язык и подписан Чан Кай-ши. Русский его текст был одновременно разослан всем советским советникам. Конечно же, несмотря на все предосторожности Блюхера, при проведении приказа в жизнь немедленно начались милитаристские комбинации и произвол. В. К. Блюхер считал необходимым держать части 4-го корпуса в групповом резерве, а командир 7-го корпуса, он же командующий северной группой, Ли Цзун-жэнь думал иначе. Успех операции интересовал его во вторую очередь. На первом плане стояла для него задача сберечь свои личные части.

Во время наньчанской операции В. К. Блюхер с Чан Кай-ши, оставив в штабе главнокомандующего советника Корнева, сами уехали вслед за 3-м и 6-м корпусами. В. К. Блюхер был абсолютно уверен в конечном успехе операции. Наньчан капитулировал 8 ноября. В. К. Блюхер писал в своем отчете о сражении: "Армиям Сун Чуань-фана и собственно цзянсийским войскам окончательное поражение нанесено 5 ноября. Отброшенные на озеро с железной дороги и окруженные с юга и севера остатки войск разоружены 9 ноября. Нами взято около 40 тыс. винтовок, несколько десятков орудий и много пулеметов. Большое число оружия брошено противником в реки". Из Цзянси успели уйти только жалкие остатки некогда многочисленной армии Сунь Чуань-фана. В Цзюцзян-Наньчанском районе Национально-революционная армия взяла более 40 тыс. пленных. Правда, эта победа, которая, по существу, обеспечила господство НРА на большей части территории Китая, досталась очень высокой ценой. В Цзянси было убито и ранено около 15 тыс. солдат, а за все время похода - более 25 тысяч. Во время боев в Цзянси НРА испытывала острую нехватку патронов, вызванную невероятнейшим многосистемьем оружия. Приходилось поэтому делать упор на штыковые атаки и ночные операции, а это, конечно, было сопряжено с увеличением потерь.

Советские военные советники делили со своими китайскими братьями и радость побед и горечь поражений в Северном походе. Еще до начала широких военных действий к Тан Шэн-чжи был отправлен Нефедов (Павлов). Он действовал, правда, не как военный специалист, а как уполномоченный по установлению связей с этим генералом. Позже в дело вступили наши командиры. Советники имелись во всех основных корпусах. Лишь в 7-м, гуансийском, находился И. К. Мамаев - политический, а не военный работник. Пребывание его у вчерашних милитаристов также было полезным: он подталкивал подопечных к выполнению приказов главного командования. На примере В. Е. Горева видно, какая огромная доля руководства операциями .ложилась на плечи советников. Напряженная, самоотверженная работа наших товарищей была оценена в полной мере простыми людьми Китая. Один из друзей рассказывал мне об участии советников в торжествах в Ханькоу по случаю падения Учана. Этот триумф совпал с празднованием очередной годовщины Синьхайской революции²⁰ . Автомобиль с русскими был встречен демонстрантами громом аплодисментов. Сыпались приветственные слова: "Сулянь жэнь хао" ("Советские люди хорошие"). Языковой барьер не мешал понимать друг друга, выручали искренние, сердечные улыбки. Особенные симпатии вызывали у населения героические действия наших соколов. Я писал уже об огромных трудностях, с которыми им пришлось столкнуться. 20 августа три самолета вылетели

спешно на фронт. Железная дорога была единственным надежным ориентиром, поэтому они шли над нею на высоте 150 метров. Однако за Шаогуанем пришлось подняться на 3 км, преодолевая горы. Утлые машины скрылись в кучевых облаках. Компас без карт мало чем мог помочь. В итоге вместо Хэнчжоу попали в Баоцинь. Там один из самолетов сел на речную отмель, и его ремонт занял неделю, а другой, попавший иа рисовое поле, пришлось отправлять вместе с пилотом Костюченко в Кантон.

Под Учан прибыла единственная машина А. Кравцова и Джона Тальберга. 10 сентября к ним присоединился и В. Сергеев. В боях за Учан летчики себя не щадили. При взлете и посадке они подвергались регулярному артиллерийскому обстрелу. В непрочных, примитивных деталях машин зияли пулевые пробоины. Неспроста в донесении 4-го корпуса о победе говорилось: "Авиацией и 4-м корпусом был захвачен Учан". Огромную пользу принесли наши летчики и под Наньчаном. После освобождения Наньчана из тюрьмы были вызволены советские летчики Козюра (Вери) и Кобяков. Летя на "юнкерсе" из Кантона, они совершили посадку в расположении врага в Наньчане вместо Чанша и вынуждены были переносить суровый плен у милитаристов.

В докладе о действиях авиации Василий Сергеев убедительно показал, сколь напряженным был воинский труд наших отличных летчиков. Он писал, что на цзянсийском фронте самолеты "совершили ту работу, которой не забудет НРА и которую будет изучать и наша армия... Помимо того психологического настроения, которое создавал самолет у нашего командования, он сеял буквально панику во всех местах фронта, где бы он ни появлялся. Например, бронепоезд не выдерживал и 15 минут боя с самолетом, в панике покидая свою позицию и тем самым оголяя боевой участок. Самолет связал армии, произвел много ценных разведывательных полетов и полетов по бомбометанию... Приказ о представлении летчиков к награждению орденами Красного Знамени в числе первых (в том числе и механиков) говорит о том, что боевая летная работа выполнена с честью. Условия летной работы здесь крайне тяжелы. Действия авиации на фронте происходили в самое жаркое время. Летный состав абсолютно выматывался, не имея отдыха ни днем, ни ночью. Почти все страдали горловыми болезнями и сильными головными болями. Это объясняется резким изменением температуры при быстром нагревании организма и таком же быстром охлаждении в полете. Ориентировка особенно тяжела по тем же климатическим условиям. Ясной видимости здесь почти не бывает, все заволакивается дымкой, и возможно лишь вертикальное наблюдение. Рельеф местности очень сложный, ибо, помимо горных рельефов, ковер местности богато расшит рисовыми полями, узкими пешеходными тропинками при почти полном отсутствии крупных дорог в районе нашего действия. Рек много, но они теряют ориентировочную ценность из-за их изобилия и скрадывания в складках местности... Карты, которыми мы пользовались, были масштаба двухверсток. Маршрут в 400 - 500 км по этим картам очень громоздок, равен нескольким метрам, и ни в какие карто-держатели его не уместишь. Не было никаких метеорологических данных. Аэродромы строились на рисовых полях, грунт которых очень восприимчив к влаге. Размеры аэродромов в большинстве столь малы, что посадка и взлет были всегда рискованными. Лишь летные качества сберегали самолеты от поломок.

Весь запас привезенных из России бомб израсходован на фронте. Осколочные бомбы пришлось применять без стержней, дабы дать им большую пробивную способность, так как осколочное действие бомб здесь особенно широко применять не приходилось. Целями бомбометания были укрепленные центры; скоплений войск на открытых местах не было, войска скрывались в зданиях и в особых норах, устроенных в стенах крепости (норы стали применяться здесь впервые после появления на фронте авиации). Войска передвигаются не колоннами, а узкой, в затылок, цепочкой, они обстреливались в большинстве пулеметным огнем и лишь для деморализации - бомбами".

Не менее героически, чем летчики, вели себя на фронтах и остальные советники. Никогда нельзя было надеяться на 100%, что все указания будут своевременно выполнены. Часто советники наталкивались на молчаливое, но упорное сопротивление вчерашних милитаристов. Приходилось проявлять большое терпение, чтобы с учетом всех противоречий, существовавших в НРА, добиваться развития событий в интересах революции. Во всяком случае, участие советников в руководстве операциями в высшей степени способствовало выдающимся успехам НРА.

Революционные силы сумели в течение менее чем полугода захватить контроль над четырьмя важнейшими провинциями и вырваться на Янцзы. Как и следовало ожидать, столь быстрое расширение революционной территории вызвало обострение противоречий внутри единого национально-революционного фронта. В рядах политического и военного руководства борьба развернулась вокруг вопроса о новой столице революционного Китая. Всем было понятно, что перемещение руководства в Центральный Китай необходимо, иначе правительство рисковало превратиться в провинциальный гуандунский орган, не оказывающий серьезного влияния на ход революции. Новым центром со всех точек зрения естественно было сделать освобожденный Ухань. Однако Чан Кай-ши категорически воспротивился этому.

Чан, как лидер правых, был заинтересован в изоляции правительства от влияния широко развернувшегося массового движения. Он хотел добиться от ЦИК Гоминьдана форсирования продвижения армии на Нанкин и Шанхай. Ухань был взят военными силами, которые Чаном не контролировались, и практически в военных кругах "Трех- градья"²¹ ведущая роль была обеспечена Тан Шэн-чжи. По взятии Шанхая Чан рас-

считывал установить контакт с империалистическими силами и заручиться их поддержкой, чтобы расправиться с КПК и народным движением. Это после и было выполнено. Со всех точек зрения Наньчан был для Чан Кай-ши более желанной столицей. В те времена это был тихий город торговцев, ремесленников и мелкой бюрократии. Он насчитывал менее 200 тыс. жителей, был обнесен толстенными средневековыми стенами. Промышленности фабричного типа здесь не было, за исключением небольшой электростанции. На крестьянском съезде тогдашний Наньчан был охарактеризован очень метко как "город настоящих, бывших и будущих чиновников". Когда в Цзянси развернулось народное движение, то многие помещики и богатеи из провинциальных местечек сбежали в Наньчан.

Однако обосновать свои притязания Чану было нелегко. Еще в октябре 1926 г. на заседании Политбюро ЦИК Гоминьдана было принято постановление о переносе столицы в Ухань. Единственным аргументом Чана был тот, что правительство-де в период военных действий должно быть ближе к фронту. Между тем первая группа членов правительства, считавшаяся "комиссией по подготовке переезда в Ухань", направилась из Кантона на Север. В нее входили Сун Цин-лин, Евгений Чэнь, Сюй Цянь, Сунь Фо²² . С ними был и главный советник М. М. Бородин. 3 декабря 1926 г. они проездом прибыли в Наньчан. Через три дня на гарном курорте Кулин состоялось их совещание с Чан Кай-ши. Рассматривался не только вопрос о местонахождении властей. К тому времени были отвоеваны значительные территории, и необходимо было решить проблему организации гражданской власти. "Левые" надеялись таким путем создать противовес фактической диктатуре военщины в ряде мест. Ими было выдвинуто требование о следовании так называемым трем политическим установкам Сунь Ят-сена²³ . Практически дело свелось к тому, что в принципе было только решено проводить в жизнь постановление октябрьского пленума ЦИК Гоминьдана о снижении арендной платы на 25%²⁴ . После совещания комиссия срочно выехала в Ханькоу, а Чан Кай-ши остался в Наньчане, якобы для того, чтобы здесь дождаться второй правительственной группы. Однако игра Чана была достаточно прозрачной. Все понимали, что без упорнейшего нажима из Наньчана его не вытянешь. Уже 14 декабря первая группа, не колеблясь, объявила себя до сосредоточения всего правительства в Ухане высшей властью в качестве Объединенной комиссии совета национального правительства и ЦИК Гоминьдана. В конце месяца "уханьцы" приняли секретное постановление: сообщить всем членам и кандидатам в члены ЦИК Гоминьдана о необходимости немедленного приезда в Ухань на пленум. Целью "левых" гоминьдановцев было обеспечить на пленуме большинство при окончательном решении вопроса о повсеместном проведении в жизнь "трех политических установок" Сунь Ят-сена.

Для противовеса Чан Кай-ши "левые" гоминьдановцы пытались использовать дутый революционный авторитет Ван Цзин-вэя. Беда "левых" заключалась в том, что у них не было опытного и твердого вождя, искреннего сторонника идей национальной революции. Но в ту пору многие верили в искусную демагогию Ван Цзин-вэя²⁵ , и его возможное возвращение понималось в массах как символ возврата к той линии, которой правительство придерживалось до 20 марта. Осенью 1926 г. уже широко развернулось движение за приглашение Вана на пост главы правительства. В начале января 1927 г. в Наньчан прибыла вторая правительственная группа. Чан Кай-ши воспользовался этим для созыва Политбюро ЦИК Гоминьдана. Чан Кай-ши формально не имел права решать в Наньчане вопрос о местонахождении правительства хотя бы потому, что заседание не было достаточно представительным - отсутствовало необходимое большинство. Город Ханькоу о намерениях Чана официально не был предупрежден. Чан, однако, будучи ловким политиком, стремился сыграть на том, что часть гоминьдановцев, считавшихся "левыми", поддалась на удочку его демагогии. И в какой-то мере он добился своего: было решено, что временно правительство должно осесть в Наньчане. Между тем уже завязались бои в Чжэцзяне, и руководство ими лучше было проводить из укрепленного Наньчана. Короче говоря, мы вновь видим Чана в амплуа ловкою, пронырливого демагога, умеющего прикрыть красивой словесностью истинные намерения.

В. К. Блюхер на заседаниях отсутствовал. Тем не менее он был осведомлен о ходе дискуссии и своевременно известил о происшедшем М. М. Бородина. После совещания часть членов второй правительственной группы обосновалась в Наньчане добровольно, а другая часть превратилась фактически в почетных узников Чана и его группировки. Хотя ЦИК формально рассматривал лишь проблему "столицы", но в дискуссии был гораздо более глубокий смысл. Это была борьба либо за развертывание массового движения, либо за всестороннее его сужение и ликвидацию. В пользу переезда властей в Ухань развернулась широкая массовая агитация, многочисленные общественные организации принимали резолюции по этому вопросу. 7 января 1927 г. состоялось заседание в Ухане, посвященное специально проблеме местопребывания властей. Было решено послать делегатов и телеграмму Чан Кай-ши с требованием немедленно приехать и Ухань. В свою очередь, Чан Кай-ши, чувствуя шаткость своего положения, телеграфировал М. М. Бородину, чтобы он приехал в Наньчан для решения больного вопроса. Но В. К. Блюхер в то время сообщил Михаилу Марковичу, что у него побывали уже несколько командиров корпусов с просьбой повлиять на Чан Кай-ши, чтобы оставить правительство в Ханькоу. М. М. Бородин решил, что ехать - значит уронить престиж, и отговорился, найдя для этого предлог.

Пришлось Чан Кай-ши волей-неволей отправиться в Ухань. 12 января 1927 г. он там был встречен толпами революционного народа, несущими лозунги: "Правительство и главнокомандующий должны быть в Ухане!". Такие же фразы пришлось ему видеть и слышать во всех крупных общественных организациях и на банкете в его честь, где среди 400 приглашенных были и представители торговых палат и рабочие, 13 - 15 января Чан Кай-ши вынужден был согласиться на немедленный переезд правительства, сделав оговорку о себе лично: "Конечно, я готов переехать, но вы знаете, что главнокомандующий должен находиться ближе к фронту, а фронт, как вам известно, сейчас находится на востоке, части дерутся в районе Чжэцзяна и Нанкина". Как впоследствии оказалось, согласие Чана было, как и бесчисленные другие его политические акции, сплошным лицемерием. Вместе с тем в Ухане Чан еще раз почувствовал, что можно рассчитывать на политическую и денежную поддержку компрадоров. Его земляки - нинбоская гильдия ханькоуского купечества (Нинбо - город в Чжэцзяне, на родине Чана. -А. Ч.) подарила ему миллион долларов, который он не замедлил увезти с собой в Наньчан.

Однако и в Ухане "левые" с каждым днем становились все ненадежнее. Среди них наметилось расслоение на две группы. Часть рассуждала так: "Нечего жаловаться, что нас не пускают в массы коммунисты; мы должны сами выбить коммунистов из их позиций в массах". Эти "левые" все более и более сближались с центристами и правыми. В экономической политике, в социальном законодательстве "левые" пытались во имя единства национально-революционного фронта сглаживать острые углы, избегать невозможности решительных действий даже тогда, когда к ним явно вынуждала обстановка. Еще летом 1926 г. в связи с трудовыми конфликтами был введен принудительный правительственный арбитраж, для чего создавались специальные суды. В декабре 1926 г. военщина стала самовольно подавлять революционное движение на местах. Хунаньское гоминьдановское правительство, в котором преобладали "левые", выносило выговоры частям за расправу с крестьянами, посылало следственные комиссии. Членов комиссий распоясавшиеся реакционеры попросту убивали и оставались безнаказанными. За "левых" были лишь вооруженные палками пикетчики. Вообще "левые", по характеристике М. М. Бородина, "бряцали оружием только на словах, а к решительной схватке не готовились". Короче говоря, при всей серьезности разногласий между чанкайшистами и "левыми" истинный водораздел революционных и контрреволюционных сил проходил не здесь.

Подъем массового движения накладывал отпечаток на позицию уханьской части руководства Гоминьдана. 25 февраля состоялось частное совещание 25 членов ЦИК и контрольной комиссии. На нем были приняты воззвание к Чан Кай-ши с призывом не противиться переезду, решение о повсеместном объединении финансов (против сосредоточения денежных средств у главкома и отдельных милитаристов), о подчинении всей иностранной политики министерству иностранных дел (против сепаратных отношений Чана с империалистами), о воссоздании Военного совета, о революционном единстве с КПК, причем собирались созвать совместную конференцию двух партий. Часть "левых" гоминьдановцев была еще действительно искрение революционна. Ее настроение выражал генерал Дэн Янь-да, В конце февраля - начале марта 1927 г. он опубликовал программные статьи революционного Гоминьдана: против единоличной диктатуры, за крепкую революционную партию, за рабочее и крестьянское движение. Он, в частности, писал; "Наша страна - крестьянская, сотни миллионов угнетенных крестьян изнывают в непосильной борьбе, еле могут существовать, и если мы не поможем их освободить, то мы окажемся не революционной, а контрреволюционной партией".

В то время, как "левые" постоянно проявляли колебания - то принимали чрезвычайно революционные решения, то неоправданно сдавали позиции без боя, - Чан Кай-ши твердо взял курс на сосредоточение всей власти в своих руках, на подавление левых сил и проводил его весьма последовательно, несмотря на всю демагогическую маскировку. М. М. Бородин, используя метеорологические параллели, заметил, что до взятия Наньчана на политическом небе революционной территории господствовала переменная облачность, а затем все затянули тучи. Позиция Чана отражала настроения и намерения всей реакции, напуганной натиском масс. Уже в ноябре 1926 г. в Хунани некоторые батальонные командиры производили налеты на крестьянские союзы. Крестьянских вожаков объявляли бандитами и жестоко избивали. Массовое движение отшатнуло вправо многих офицеров и генералов, вчерашних милитаристов. Вокруг Чана сосредоточивалась постепенно вся военщина, осознавшая, что с аграрной революцией ей не по пути.

Чан хотел в первую очередь понадежнее закрепиться в Цзянси и в Гуандуне. В начале декабря 1926 г. Чан Кай-ши и Ли Цзи-шэнь обменялись телеграммами о необходимости подавления революционного движения в Гуандуне. Намерения Чана хорошо проявились во время его беседы с Чэн Цянем, состоявшейся в двадцатых числах декабря. Чан ясно дал понять, на ком должны сосредоточить свою ненависть правые: "Гоминьдан - это пустое место. До сего времени работа в Гоминьдане делалась не гоминьдановцами, а членами КПК. Сейчас крестьянское движение ведется под разными лозунгами, не отвечающими линии поведения Гоминьдана", Чэн Цянь поинтересовался, что Чан собирается предпринять, В ответ услышал лицемерные жалобы: "Вы не знаете, как трудно работать вместе с КПК, вы еще с нею не работали и не знаете всех трудностей". Чэн Цянь возмутился: "Ведь это же политика нашего вождя Сунь Ят-сена: с одной стороны, связь с КПК, с другой - с СССР, Что же вы предлагаете?"

Уже в ноябре Чан Кай-ши зондировал почву в милитаристском лагере. Он вел тогда переговоры с мукденцами фактически от своего имени, национальное правительство вначале только упоминалось. На заседании членов ЦИК и правительства в начале января Чан фактически сумел околпачить "левых". Он поставил себе две основные цели: добиться санкции на реорганизацию цзянсийского провинциального комитета Гоминьдана и на временное пребывание правительства в Наньчане. Обеих целей Чан достиг. На какие же уступки ему пришлось пойти ради этого? "Левые" придавали огромнейшее значение возвращению Ван Цзин-вэя. Чан при всей неприязни к этой акции все же понимал, что ничем действительно серьезным приезд Вана ему не грозит. Церемония согласия на возвращение Ван Цзин-вэя была проведена в духе "лучших традиций" феодальной китайской дипломатии. Чан сразу убивал двух зайцев: он делал показную уступку и получал уверенность в том, что отныне гоминьдановское руководство, раздираемое противоречиями, станет коллегиальным, то есть реального соперника у него не будет.

В военной области Чан Кай-ши стал усиленно проводить свой план прорыва на восток, "в объятия империалистов". Он начал принимать оперативные решения, не ставя о них В. К. Блюхера в известность. Тов. Лонгва из советского посольства в Пекине 8 января сообщал; "Чан Кай-ши независимо от общего плана форсирует наступление на Чжэизян... Чан хочет захватить побережье, но оперативного плана у него нет. Характерно, что приказы о направлении дивизий он не сообщает Блюхеру". Используя свои права главкома, Чан стал единолично назначать командиров корпусов. Наибольшие усилия Чан прилагал тогда к тому, чтобы избавиться от М, М. Бородина. Он видел в нем серьезнейшее препятствие в борьбе против революционных сил. В двадцатых числах января 1927 г. он в качестве предлога выдвинул идею отправки М. М. Бородина в Москву с правильной информацией о ситуации в Китае. "Для этого годится только Бородин", - подчеркивал лицемерно Чан. В начале февраля 1927 г. Чан Кай-ши уже требует отставки м. М. Бородина в качестве предварительного условия для своего переезда в Ухань. 2 февраля 1927 г. советник В. К. Теруни докладывал М. М. Бородину: "Основная задача Чан Кай-ши сейчас освободиться от Вас, который только и мешает ему быть диктатором. Он предложил Чэн Цяню и Тань Янь-каю вместо Вас просить СССР прислать... кого угодно, только не Вас. Чан Кай-ши Вам телеграфировал (не знаю, получили Вы или нет), чтобы Вы приехали в Наньчан, откуда он имеет намерение Вас через Кантон отправить в СССР. Чэн Цянь, Тань Янь-кай, Дэн Янь-дй отправили телеграмму с предупреждением". При всех дипломатических ухищрениях Чан Кай-ши добился своего далеко не сразу. Помимо прочих причин, этому мешали и острые противоречия между милитаристами. Никто из них не хотел поступаться своими шкурническими интересами ради личных успехов Чана и его клики. 14 марта цзянсийский комитет Гоминьдана распустил наньчанский городской комитет, революционный по составу. На другой день наньчанцы созвали чрезвычайное собрание, на котором потребовали поддержки недавних решений ЦИК, объединения всех партийных сил, централизации руководящих органов, поднятия авторитета Гоминьдана. На комитете присутствует чан. Он произносит горячую речь; "Я не могу допустить и не допущу, чтобы подобный лозунг вносил смятение в наши партийные ряды. Единственный лозунг, который должен быть принят к исполнению городским комитетом Гоминьдана, - это лозунг безусловной поддержки, подчинения решениям провинциального комитета как руководящего органа. Я, не задумываясь, приму все надлежащие меры против всякого, кто будет противодействовать решениям провинциального комитета". Слушая тирады Чана, проникнутые фальшивым преклонением перед партийной дисциплиной, все знали, что цзянсийский комитет не был утвержден ЦИК. Чан привел свои угрозы в исполнение. 15 марта он отправился в Цзюцзян. 16 марта там большая толпа хулиганов, вооруженная ножами и палками, атаковала городской комитет, совет профсоюзов, политотдел 6-го корпуса. Были убиты три члена комитета, один профсоюзный работник. Когда пикеты оцепили хулиганов, вмешались войска и их освободили. Чан заявил прибывшей к нему с жалобами делегации: "Я ничего не могу сделать. Это было желание народа". Городской комитет отправил делегацию и в ЦИК.

В тот же день были арестованы все члены наньчанского горкома, а также его казначей, лидеры студенческого движения в Наньчане, редакция левогоминьдановской газеты "Гуансы бао". Цзянсийский комитет отдал приказ о конфискации всех прибывающих из Ханькоу номеров газет "Минью жибао" и "Чугуан бао". В Цзюцзяне и Наньчане было отрепетировано то контрреволюционное представление, которое впоследствии было в больших масштабах разыграно Чан Кай-ши в Шанхае, После отъезда аз Уханя Чан захватил инициативу. Это отразилось и в тоне его речей на так называемых "суневских понедельниках". Он кричал о том, что его противники недолго состоят в партии и оттого не имеют права обвинять его в узурпации власти, что он не даст себя слопать и т. д. Речи постепенно все более заострялись против "интригана Бородина". Стремясь овладеть важной документацией и скрыть следы своих интриг и злодеяний, Чан захватил архив Гоминьдана, отправленный уже было в Ухань. В Цзюцзяне на пароход, где находились документы, ворвались солдаты штаба Чан Кай-ши, избили архивных чиновников и конфисковали судно. Начав контрреволюционные акты в Цзянси, Чан вошел во вкус. Кровавый след тянулся за ним из Цзюцзяна в Шанхай, Чак громил гоминьдановские комитеты в Аньцине, Уху, Нанкине и других городах.

Такова вкратце история нарастания противоречий между "левым" Гоминьданом и центром революционного движения в Ухане, с одной стороны, и Чан Кай-ши и наньчанцами - с другой. "Левые" опирались, разумеется, в первую очередь на революционный подъем, охвативший несколько провинций, но они также делали попытки играть на противоречиях между милитаристами. Подобно тому, как Сунь Ят-сен в Гуандуне на первом этапе старался использовать в интересах революции грызню генералов, выходцев из разных провинций, так уханьцы в какой-то мере использовали взаимную ненависть Чан Кай-ши и Тан Шэн-чжи.

В начале января 1927 г. в Шанхае формировались врагом пять дивизий, но из них две были неблагонадежны: готовились перейти на сторону НРА. Колебалась и 6-я отдельная бригада. В сочетании с развертыванием мощнейшего забастовочного движения в Шанхае это создавало с тыла большую опасность противнику. Тем более реальной была угроза единоличного захвата Чан Кай-ши Шанхая. Не надо забывать, что все эти военные операции развивались на фоне ожесточенной политической борьбы между массами, возглавлявшимися КПК, левым крылом единого фронта, с одной стороны, и все более ожесточавшимися скрытыми реакционерами из рядов правых - с другой. Будучи советником войск восточного направления, я был оторван от информации о событиях, происходящих в Ухане, Кантоне и других узловых пунктах революции. Тем не менее я знал, что М. М. Бородин считал взятие Шанхая войсками, верными Чан Кай-ши, чрезвычайно опасным для революции. Войска подтягивались на Восточный фронт по выработанному В. К. Блюхером плану, и по мере их сосредоточения угроза серьезного удара милитаристов ослабевала. Наступление центральной группы Бай Чун-си начало развиваться успешно. В этой обстановке я занял позицию, которую и поныне считаю правильной. Я старался всячески оттянуть продвижение войск на Шанхай. А увидев, что Бай Чун-си может прийти в Шанхай ранее, старался сделать все, чтобы его задержать. Я постарался использовать безудержное честолюбие Хз Ин-циня, который не хотел допустить, чтобы кто бы то ни было его опередил.

Обстоятельства, в которых я очутился, были очень нелегкими. Мой непосредственный "подопечный" Хэ Ин-цинь стал все более откровенно демонстрировать контрреволюционные настроения. После разоружения 1-й фуцзяньской дивизии, когда перед войсками восточного направления открылся путь через Фуцзянь, Хэ словно подменили. Он почувствовал себя на гребне волны, делающим большую карьеру. Сначала он еле выдавливал сквозь зубы слова о том, что "мы против империализма и северных милитаристов", а затем и вовсе свернул всю политическую работу как в армии, так и среди населения. В связи с этими настроениями Хэ я запрашивал В. К. Блюхера и М. М. Бородина о том, как мне следует реагировать. Однако никаких инструкций не поступило. Видимо, было распоряжение задерживать мои телеграммы, так как позже я напрасно искал их в архивах. Я не только лишен был возможности держать наше руководство в курсе событий на восточном направлении, но и сам был оторван от наиболее серьезных источников информации. По доходящим слухам я мог лишь ожидать повторения "событий 20 марта" в новой обстановке. В правильности общей оценки положения меня в какой-то мере утвердила телеграмма от А. В. Благодатова (Роллана), начальника штаба В. К. Блюхера: "Группа Бай Чун-си решается на изолированное, в общем оперативном смысле вредное выступление..." Свое понимание смысла происходящих событий я попытался передать советникам, состоявшим при войсках Бай Чун-си, В. Коми (Панюкову) и Василевичу. В осторожно составленном тексте телеграммы я старался дать им понять, что лучше было бы не торопиться с наступлением и, может быть, даже пойти на отступление. Однако товарищи не смогли оценить правильно мое предупреждение.

Как я позже узнал, В. Панюков высказывался в том духе, что я-де попросту не верю в его воинские способности. Дело в том, что во время второго Восточного похода против Чэнь Цзюн-мина В. Панюков состоял при 3-й дивизии, потерпевшей поражение. Кроме того, В. Панюков полагал, что, будучи в Фуцзяни, я не способен верно оценить обстановку. Исходил он при этом лишь из чисто оперативных военных соображений и отвлекался от политических, то есть от существа дела. Здесь я прошу у читателя позволения сделать небольшое "лирическое отступление". В Ханьчжоу жили мы в гостинице. Как-то довелось нам очутиться за одним столом с американскими дельцами. "Скажите, вы русские военные?" - такой вопрос слышали все мы не впервые. Англоязычная пресса в Китае не уставала распространяться о советниках. Мы назвались корреспондентами советских газет. В завязавшемся разговоре мне пришлось пофантазировать на тему о специфике журналистской деятельности. Когда мы поднимались по лестнице, Иван Васильевич, обняв меня за талию, искренне восхитился: "Ну и артист же ты, Саша! Заливаешь, как драматург!" "Был уже им!" - буркнул я. "Подожди-ка. А ведь верно! Нам кто-то рассказывал, когда приехал из Пекина... Саша, не отвертишься, излагай все подробно!" "Ну, так и быть!"

Мы (Васильевы, Панюков, Шевалдин и я) поудобнее уселись в вестибюле. За куревом я поведал друзьям следующее. Было это вскоре после моего приезда в Пекин, летом 1923 года. Начинающие красные дипломаты обладали великолепным ораторским искусством. Обучила революция: споры до хрипоты с врагами партии, солдатские митинги, маевки... Но с составлением нот, дипломатических бумаг, условностями международной переписки дело обстояло хуже. Многим нашим товарищам, по замечательному определению советского поэта-воина латыша Эйдемана, "было легче бороться с Дени-

киным, чем прорываться сквозь проволочные заграждения цифр, и легче строчить свинцом, чем строчить неуклюжие буквы на бумаге". Этим и объяснялся тот факт, что значительный процент служащих посольства составляли представители старой интеллигенции, великолепно знакомые с таинствами этикета. Нас же, грешных, должен был вводить в обстановку военный атташе, однако он тоже начинал новое дело. Пришлось нам ориентироваться самим. В конце концов мы овладели секретами формальностей дипломатического мира и внесли много своего - четкость, быстроту. На первых порах было трудновато. Посольские интеллигенты были воспитаны на классиках - Пушкине, Тургеневе, Блоке. Они всосали любовь к высокой литературе с материнским молоком, обожествляли ее. Как и до революции, они частенько затевали литературные вечера, любительские спектакли. Однажды на мероприятии такого рода я и отличился. Действуя, как слон в посудной лавке, я неожиданно зажег бурю страстей.

Вечер был посвящен советской драматургии. Доклад делал наш английский переводчик. В ходе выступления он, к моему немалому ужасу, не единожды упоминал мою фамилию. Говорил он примерно следующее: "Я-де не специалист, а жалкий любитель; будучи в Пекине, я оторвался от новинок советской драматургии. Но это не беда. Меня, несомненно, дополнит недавно покинувший Москву драматург Александр Иванович Черепанов..." В чем же тут дело? Атташе А. И. Геккер был "липовым" конспиратором. Он решил представить нас в посольстве в качестве студентов-восточников. Но одновременно без нужды осложнил ситуацию, выдав каждому по специальности: Терешатова объявил врачом, Германа - археологом, а меня - драматургом. Взглянув на мое фото, он, на беду мою, почему-то решил, что я внешне похож на писателя. И вот теперь "драматург поневоле", слушая дифирамбы в свою честь, был ни жив ни мертв. Я лихорадочно припоминал, видел ли я когда-либо хоть какую-нибудь пьесу советского автора. Мелькнула мысль: сбежать! Но я сидел в противоположном от двери конце, да и совесть не позволяла. Между тем начались довольно-таки вялые прения. Предедатель буквально вытягивал ораторов на трибуну. Я уже надеялся отсидеться. И тут получил записку от Геккера. Анатолий Ильич восседал в полном дипломатическом облачении. Буйные кудри были насильственно приглажены. Он собирался на прием. Начальство категорически требовало моего выступления. Я походил на загнанного в тупик деревенского парня, которого собираются избить сверстники с другого конца села. Внезапно я сообразил, что держу в руках том Демьяна Бедного. А что, если?.. И, попросив слова, я начал с Пушкина:

Не для житейского волненья, 
Не для корысти, не для битв, 
Мы рождены для вдохновенья, 
Для звуков чистых и молитв...

В юности я очень любил эти строки, ибо и сам воображал себя поэтом. Кропал вирши, не умея ямба от хорея отличить. Теперь же Пушкина, а вслед за ним и Блока с "Незнакомкой" и "Снежной королевой" и Надсона я зачислил в представители "искусства для искусства". В противовес им я выдвинул Демьяна Бедного. Я привел его слова из стихотворения "Мой стих" о том, что голос его огрубел в бою:

И стих мой... блеску нет в его простом наряде,
Не на сверкающей эстраде
Пред "чистой публикой", восторженно немой... и т. д.

Затем последовало "Прости мои песни":

Не соловьиные трели 
Выводил я на нежной свирели... 
Не свирелью был стих мой - трубой...

Резко громил я дворянских поэтов, восхвалял пролетарских и окончил опять-таки цитатою из Демьяна:

В последний раз с дворянской тонкой шпагой 
Скрестили мы наш боевой топор.

Я сильно задел аудиторию, покусившись на святая святых - на корифеев. Сегодня я вижу наивность своей позиции, но тогда надо было отстаивать и Бедного и Маяковского. Особенно растревожил я женскую половину аудитории. Посольские наши дамы из интеллигенции и тогда еще, давным-давно расставшись с гимназией, народив детей и пережив революционные годы, плакали над красивостями Надсона:

Пусть жертвенник разбит, огонь еще пылает, 
Пусть роза сорвана, она еще цветет. 
Пусть арфа сломана, аккорд еще рыдает.

Едва я опустился в изнеможении на свое место, как заговорили все разом. Даже те, кто на литературных вечерах никогда рта не раскрывал. Особенно горячо ораторствовал "костюмер" посольства, сын бывшего генерал-губернатора. Аристократически картавя, он защищал Блока: "Разве можно посягнуть на осуждение такого стихотворения! В образе Снежной королевы Блок воспевает нашу мать Россию, народ русский..." К счастью, внешность выступавшего великолепно контрастировала со смыслом его речей: он, готовясь к приему, надушился, напудрился, даже завился и был облачен в дипломатический

сюртук. Когда страсти накалились окончательно, присутствовавшие на собрании партийцы поручили одному из секретарей закруглить прения. Он выступил очень умно и корректно, уязвил, в частности, "костюмера". Когда я выбирался из зала, одна из участниц вечера пребольно ткнула меня в спину кулачком: "Это вам за Пушкина". Так или иначе я защитил свою принадлежность к драматургическому воинству, а по прошествии многих лет осознал, что тумак был мною заслужен... Ханьчжоуская компания изрядно веселилась, слушая мою исповедь. Я покинул Нанкин как раз вовремя, иначе мне пришлось бы стать очевидцем грязного предательства правыми дела революции. Войска центрального направления вошли в Шанхай, уже освобожденный от милитаристов в результате нескольких кровопролитных восстаний шанхайского пролетариата. Дальнейшие события, к сожалению, совпадали с дальновидным прогнозом М. М. Бородина. Придя в соприкосновение с форпостом империализма в Китае, окруженным мощной прослойкой компрадоров, Чан Кай-ши 12 апреля 1927 г. переметнулся в лагерь реакции. В. К. Блюхер и остальные наши товарищи энергично работали до самых последних дней уханьского революционного центра. Они старались использовать самую малейшую возможность для улучшения ситуации. Приведу некоторые примеры. Вместе с деятелями уханьского Гоминьдана на конференцию в Чжэнчжоу направился и В. К. Блюхер. Перед началом заседаний Ван Цзин-вэй, как и в дни мартовских событий, растерял все "революционное" красноречие, "облинял" и готов был к капитуляции. "А может быть, нам с предложением похода против Нанкина и не выступать?"- спросил он В. К. Блюхера. Василий Константинович не пожалел усилий, чтобы убедить Вана не сдавать позиций перед Фэн Юй-сяном и военными. В конце концов, как бы получив заряд энергии от общения с В. К. Блюхером, Ван решительно взмахнул рукой и заявил: "Я выступлю за поход". Другой эпизод. В конце апреля 1927 г. бывший советник при Чжу Пэй-дэ Лиманов специально ездил к этому генералу, чтобы попытаться перетянуть его на сторону уханьцев. В одной из бесед встал вопрос об отношении к КПК. "Разрыв с коммунистами - это разрыв с революцией, успеха можно добиться, только проводя три политики Сунь Ят-сена", - усиленно убеждал Чжу советник. Генерал поддакивал: "Шиды, шиды" ("Да, да"). Как известно, Чжу, хотя он и не учинил по примеру других милитаристов немедленной расправы с армейскими коммунистами, все же встал в Цзянси на контрреволюционный путь. Но в данном случае дело не в этом, а в настойчивом желании наших советников до самого последнего дня делать все, что было в их силах, для спасения революционных кадров. До самого последнего дня своего пребывания на службе Китайской революции наши люди были верны своему интернациональному долгу, преданы великому делу освобождения китайского народа, готовы жертвовать жизнью во имя революции. Революция временно потерпела поражение. Разными путями через лагерь врага наши товарищи пробирались к себе на Родину. Многим из них пришлось вынести издевательства гоминьдановских реакционеров и даже попасть за решетку, но в сердцах своих все мы уносили гордое сознание выполненного до конца долга.

Мне, к сожалению, после возвращения из Нанкина работать далее тогда не довелось: болезнь затянулась. Василий Константинович прочил меня на должность советника главкома Тан Шэн-чжи в хэнаньской операции, однако вместо меня был назначен советник Ольшанский. Затем предполагалась моя командировка в провинцию Сычуань, но к тому времени, как я вышел из госпиталя, контрреволюционные намерения уханьцев определились, работа советников сворачивалась, и через Шанхай я выехал на Родину вместе с Мишей Чхеидзе. Мое участие в освободительной борьбе китайского народа на этом не окончилось. Минуло десять лет, и вновь наша страна, верная ленинскому интернационализму, протянула руку помощи Китаю, на который обрушились японские империалисты. Вместе со многими другими товарищами отправился и я на ставшую дорогой для сердца китайскую землю, чтобы в должности главного советского советника вновь служить китайскому народу. Но это уже другая полоса моей жизни.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Блюхер, Василий Константинович (1889 - 1938) - советский военный деятель, герой гражданской войны, Маршал Советского Союза (1935), член КПСС с 1916 г., кандидат в члены ЦК партии с 1934 года. В 1924 - 1927 гг. - главный военный советник революционного правительства Южного Китая. В июле 1925 г. В. К. Блюхер вынужден был вернуться на родину на лечение. Он вновь уехал в Китай в июле 1926 года. Об этой последней поездке и рассказывает А. И. Черепанов.

² Речь идет о создании школы Вампу.

³ Осенью 1923 г. Чан Кай-ши находился в Москве в составе военно- дипломатической миссии, направленной Сунь Ят-сеном.

⁴ Ляо Чжун-кай (1877 - 1925) - революционный демократ, друг и соратник Сунь Ят-сена, лидер наиболее последовательных революционных элементов в Гоминьдане. Убит правыми гоминьдановцами вскоре после смерти Сунь Ят-сена.

⁵ Ли Цзи-шень (1886 - 1956) - военный, гоминьдановец, до 1927 г. сотрудничал в лагере национальной революции. Сразу же после измены Чан Кай-ши он устроил

15 апреля 1927 г. контрреволюционный переворот в провинции Гуандун, затем участвовал в подавлении революционного движения, особенно в разгроме героического восстания китайского пролетариата в декабре 1927 г. (Кантонская коммуна), занимал видные посты в гоминьдановском Китае. С 1947 г. был в оппозиции к Чан Кай-ши, возглавил Революционный комитет Гоминьдана. С 1949 г. - заместитель председателя Китайской Народной Республики.

⁶ Хэ Ин-цинь - военный, гоминьдановец, в 30-Х годах - военный министр чанкайшистского правительства.

⁷ Речь идет о военных походах 1925 и 1926 гг. против гуандунских милитаристов, пытавшихся уничтожить революционное правительство в Южном Китае. Успех этих походов в значительной мере был обеспечен материальной помощью Советского Союза и участием в них большой группы советских военных специалистов, возглавленных В. К. Блюхером.

⁸ Сунь Чуань-фан - милитарист, контролировавший положение в Центрально- Приморском Китае. Потерпел полное военное поражение в ходе Северного похода НРА.

⁹ Тан Шзн-чжи - военный; занимал высокие посты в Гоминьдане, впоследствии вместе с Чан Кай-ши изменил революции.

¹⁰ Военный совет - высший военный орган Гоминьдана. Создан в декабре 1924 г. при активном содействии В. К. Блюхера. Военный совет возник на базе Совета обороны, созданного в 1924 г. по предложению предшественника В. К. Блюхера, главного советника революционного правительства Павла Андреевича Павлова, одного из выдающихся командиров Красной Армии, награжденного двумя орденами Красного Знамени за отличное командование крупными войсковыми соединениями в годы гражданской войны в Советской России. В 1924 г. утонул в р. Дунцзян.

¹¹ Речь идет о майском пленуме ЦИК Гоминьдана 1926 г., на котором был урегулирован конфликт, возникший в связи с событиями 20 марта 1926 года.

¹² Дэн Янь-да (1891 - 1931) - прогрессивный политический деятель, в 1926 - 1927 гг. занимал пост начальника Политуправления НРА. Расстрелян в 1931 году по приказу Чан Кай-ши.

¹³ Чэнь Ду-сю (1880 - 1942) - китайский демократ, ученый, один из организаторов КПК, с 1921 по 1927 г. - генеральный секретарь КПК. Его оппортунистические ошибки были осуждены в 1927 г. на V съезде КПК. Исключен в 1929 г. из партии за раскольническую правооппортунистическую деятельность.

¹⁴ Е Тин (1895 - 1946) - крупный военный деятель КПК. В период Северного похода командовал Отдельным полком ("Железный полк"), затем дивизией. Один из руководителей Наньчанского восстания 1 августа 1927 г., положившего начало созданию Красной армии Китая. В период антияпонской войны командовал Новой, 4-й армией, созданной коммунистами. В январе 1941 г. арестован гоминьдановцами. Вскоре после освобождения из тюрьмы в 1946 г. погиб при авиационной катастрофе.

¹⁵ Линь Цзу-хань (1882 - 1961) - ветеран революционного движения в Китае, соратник Сунь Ят-сена, с 1922 года - член КПК, видный деятель партии.

¹⁶ С мая по сентябрь 1926 г. Фэн Юй-сян находился в Советском Союзе.

¹⁷ Лю Бо-чен (р. 1892) - видный военный деятель КПК, маршал КНР, член ЦК КПК, подвергся гонениям в "культурной революции".

¹⁸ Чэн Цянь (р. 1881) - военный деятель Гоминьдана, после 1927 г. занимал командные посты в чанкайшистской армии. В КНР - заместитель председателя Комитета национальной обороны, член руководства Революционного комитета Гоминьдана.

¹⁹ Ли Цзун-жэнь - реакционный гоминьдановский генерал. В 1949 г. некоторое время являлся президентом чанкайшистского Китая, был объявлен коммунистами военным преступником. С победой народной революции бежал в США. В 1966 г. вернулся в КНР и был с почестями встречен Мао Цзэ-дуном, что вызвало справедливый протест мировой прогрессивной общественности.

²⁰ Синьхайская революция - революция 1911 г., в результате которой была свергнута династия Цин и установлена республика. День 10 октября ежегодно отмечался в старом Китае как день начала революции (Учанское восстание).

²¹ Трехградье - Ухань состоит из трех городов: Учан, Ханькоу, Ханьян.

²² Сун Цин-лин - жена Сунь Ят-сена, революционер, общественный деятель КНР, подверглась гонениям в ходе "культурной революции"; Евгений Чэнь (Чэнь Ю-жэнь) - либеральный политический деятель, публицист; Сюй Цянь - в то время левый гоминьдановец; Сунь Фо (Сунь Кэ, р. 1891) - сын Сунь Ят-сена от первого брака, после 1927 г. перешел в лагерь гоминьдановской реакции, в 1949 г. эмигрировал.

²³ Три политические установки Сунь Ят-сена: поддержка рабочих и крестьян, блок с коммунистической партией, союз с Советской Россией - были теоретической платформой единого национально-революционного фронта.

²⁴ Пленум состоялся в 1926 году.

²⁵ Ван Цзин-вэй (1885 - 1944) - в то время руководитель левых группировок в Гоминьдане Вскоре после переворота Чан Кай-ши переметнулся в лагерь контрреволюции, а в годы антияпонской войны возглавил прояпонское марионеточное правительство.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - А. И. ЧЕРЕПАНОВ:

Комментарии: