В январе - начале февраля 1917г. в столичных и киевских газетах "Русское слово", "Биржевые ведомости", "Речь", "День", "Киевская мысль", "Киевлянин", "Русская воля", "Новое время" появилось около двадцати публикаций, обвинявших профессора Киевского университета Св. Владимира Е. Д. Сташевского в краже из московских архивохранилищ важнейших исторических документов, в том числе записи, ограничивавшей самодержавную власть Михаила Федоровича Романова и вводившей тем самым в России в начале XVII в. едва ли не конституционное правление. В условиях предреволюционного кризиса похищение правым (как утверждалось в прессе) профессором такого рода документа превращалось в политическую провокацию.

Родился Сташевский 21 августа 1884г. в с. Зинькове Летичевского уезда Подольской губ. в семье следователя. После окончания Тульской гимназии, в 1903 г. поступил в Киевский университет, где его учителем был выдающийся историк М. В. Довнар-Запольский. Как раз в сентябре 1903 г. министром народного просвещения был утвержден устав основанного Довнар-Запольским студенческого историко-этнографического кружка, и 30 сентября состоялось первое заседание. Сташевский наряду с А. М. Гневушевым, Г. А. Максимовичем, П. П. Смирновым становится одним из первых и наиболее активных участников этого объединения. Цели у кружка первоначально были достаточно разнообразны - предполагалось наряду с теоретическими занятиями в области русской, преимущественно средневековой, истории проводить этнографические экспедиции и археологические "экскурсии".

Тематика докладов и сообщений кружковцев вначале весьма различалась - здесь и методология истории ("Социология Спенсера" Г. Шпета), и историография ("Взгляды Чичерина и Сергеевича на предмет и метод исторических исследований" Гневушева), много рецензий на исторические издания и отчетов студентов о командировках, в основном, в московские архивы. Однако сразу было заметно преобладание двух направлений в работе кружка, легко объясняемых основными научными интересами руководителя, - экономическая история Московского государства XVI - XVII вв. (прежде всего, изучение отдельных территорий по писцовым книгам) и история Великого княжества Литовского и, в меньшей степени, Украины. Но заявленное в названии кружка этнографическое направление было представлено в его деятельности слабо. Это, вероятно, связано как с определенными сложностями в организации экспедиций, так и, прежде всего, с тем, что сам Довнар-Запольский в 1910- е годы потерял всякий интерес к этнографическим сюжетам. Наибольший вклад в науку, как количеством работ, так и содержащимися в них выводами был внесен представителями кружка в изучение Московского государства XVI - XVII вв. по писцовым книгам. Среди сочинений А. М. Гневушева, П. П. Смирнова, Н. Ф. Яницкого и других учеников Довнар-Запольского свое место занимают и работы Сташевского ¹ .

В качестве медального сочинения Сташевский подготовил исследование "Московский уезд по писцовым книгам XVI века". Закончив в 1908 г. университет с золотой медалью, молодой историк был приглашен для чтения лекций по эконо-

Михальченко Сергей Иванович - доктор исторических наук, доцент Брянского государственного педагогического университета.

стр. 122

мической истории Западной Европы в возглавлявшийся тогда Довнар-Запольским Киевский коммерческий институт, а вскоре был также оставлен при кафедре русской истории университета для подготовки к профессорскому званию. Научные интересы Сташевского вначале ограничивались традиционными для школы Довнар-Запольского темами. Вслед за медальным сочинением он опубликовал археографическую по характеру книгу "Землевладение московского дворянства в первой половине XVII века" (М. 1911), а также несколько статей.

Однако уже во время первых занятий в архивах Сташевский под влиянием С. Б. Веселовского постепенно изменял данную ему Довнар-Запольским тему "Государственное хозяйство России в XVII веке". Его все больше интересовала история Смоленской войны 1633 - 1634гг., до тех пор монографически не разработанная. В 1913г. появилась магистерская диссертация Сташевского "Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Ч. I. Московское общество и государство от царствования Михаила Федоровича до эпохи Смоленской войны". Концепция книги, построенная на признании Филарета проводником политики "диктатуры общего блага", была достаточно нетрадиционной, не совпадавшей с общепринятой в то время точкой зрения С. Ф. Платонова о победе во времена Смуты средних слоев. Впрочем, не это стало главным раздражителем для научной общественности. Проблемы возникли при проверке методики выполнения работы и ее научно- справочного аппарата. Оказалось, что Сташевский не брезговал обширными текстуальными заимствованиями у других авторов, при этом на них не ссылаясь. Сноски же на архивные источники не всегда соответствовали реальным делам и фондам. Ошибки и недочеты издания, отмеченные, прежде всего в рецензии Веселовского, были налицо, и возник вопрос о самой возможности допуска соискателя к защите ² .

Ситуация осложнялась также и тем обстоятельством, что в случае получения магистерской степени Сташевский имел полное право претендовать на уже длительное время остававшуюся вакантной вторую ставку профессора по кафедре русской истории. Лекции по древнему периоду читал приглашенный Довнар-Запольским из Харькова его соученик по университету приват-доцент В. Е. Данилевич, несмотря на многолетнюю работу так и не представивший диссертацию. Было совершенно очевидно, что в случае получения Сташевским магистерской степени и занятия им вакантной кафедры Данилевичу, скорее всего, пришлось бы уйти или, во всяком случае, ограничиться только чтением спецкурсов, что явно ударяло по его самолюбию, (Данилевич был на 12 лет старше Сташевского). В этой ситуации все зависело от позиции Довнар-Запольского. И хотя слабость диссертации Сташевского была очевидна для профессора, он все же согласился с допуском ее к защите. Правда, при этом было заключено джентльменское соглашение - Довнар-Запольский пропускает диссертацию, но Сташевский, во-первых, быстро готовит вторую, докторскую, в которой исправляет ошибки первой, во-вторых, не претендует на кафедру в университете, ограничившись преподаванием в Коммерческом институте и на Высших женских курсах ³ .

17 ноября 1913г. состоялся диспут. Официальными оппонентами выступили Довнар-Запольский и Данилевич, неофициальными - В. С. Иконников и П. П. Смирнов. Отзывы Довнар-Запольского и Иконникова были хотя и жестки, но в целом положительны для соискателя. Выводы Смирнова звучали резко негативно: "Ваша книга, уважаемый Евгений Дмитриевич, не годится, - заявил он. - 1) не годится не только в качестве ученого произведения, как ступень в научном познании прошлого - ибо как можно пользоваться выводами, построенными при помощи указанных выше приемов? 2) не годится она и просто для чтения: а) молодым и начинающим она вредна, так как способна внушить неудачным характером самое превратное понятие о допустимых в науке приемах... б) старым она вредна потому - кажется, я это право имею сказать, что месяца серьезной работы над ней достаточно для того, чтобы потрясти любую нервную систему" ⁴ . Что касается Данилевича, то он буквально разгромил диссертацию, приведя постранично ошибки в тексте и Многочисленные заимствования. Тем не менее после трехчасового совещания Совета Сташевский получил искомую степень.

Через полгода, в марте 1914г. был объявлен конкурс на кафедру русской истории, на который подали документы только что защитивший магистерскую диссертацию преподаватель Нежинского историко- филологического института Максимович и Сташевский, не сдержавший обещания, данного Довнар- Запольско-

стр. 123

му. Максимович, автор всего лишь четырех, включая диссертацию, работ, явно проигрывал Сташевскому, который представил список с более чем десятью исследованиями, в том числе несколькими книгами. Судя по переписке Максимовича и Данилевича, и сам Максимович подал на конкурс без особой надежды на успех, лишь только чтобы составить конкуренцию нечистоплотному Сташевскому. Несмотря на отчаянное сопротивление Данилевича, по настоянию которого его отрицательный отзыв на диссертацию Сташевского (наряду с отзывами Довнар-Запольского и Иконникова) был опубликован, большинством голосов в феврале 1915г. был избран все же Сташевский. Казалось, конфликт был исчерпан: Максимович остался в Нежине, Сташевский получил искомую кафедру, Данилевич уехал в Варшавский университет ("Я считал унизительным не только для себя, но и для памяти моего незабвенного наставника, профессора В. Б. Антоновича, быть приват- доцентом при Сташевском", - писал он графине П. С. Уваровой). Однако уже через полгода оказалось, что скандал с диссертацией Сташевского и его избранием на кафедру был предтечей значительно большего по размеру и последствиям скандала ⁵ .

В ноябре 1915г. в Саратове, куда были эвакуированы три факультета (кроме медицинского) Киевского университета, его ректором было получено письмо товарища министра народного просвещения В. Т. Шевякова, в котором сообщалось, что Сташевский за время работы в московских архивах Министерства юстиции, Министерства иностранных дел и Дворцовом архиве похитил значительное количество документов. Шевяков предлагал университету выразить свое отношение к происшедшему. Как оказалось, еще в мае 1912г. профессором Московского университета М. М. Богословским была обнаружена пропажа одного из документов, с которыми занимался Сташевский, в Московском Главном архиве Министерства иностранных дел (МГАМИД). Подробности нам известны из сохранившейся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки "Объяснительной записки по делу Е. Д. Сташевского", составленной его коллегой Смирновым для киевских Высших женских курсов осенью 1918 года. Итак, обнаружилась пропажа так называемой Сольвычегодской засетки. "Дело было щекотливое, так как нельзя было решить, кто вырвал склейки, - столбец был смят. Брал последним Е. Д. Сташевский, но неизвестно, знал ли он что-либо об этом акте... Между тем в архиве, по словам С. Б. Веселовского, шла горячка: всех чиновников архива лишили наградных, среди них был и А. М. Гневушев. Он-то и дал ключ к разгадке таинственного исчезновения дела. Для розысков акта М. М. Богословский дал в архив свою копию его. Читая ее, Гневушев обратил внимание, что в новой статье Сташевского о пятине 142 г. содержится цитата из нее. Цитата взята в кавычки, но, против обыкновения, автор, который всюду дает точные ссылки, ее адреса не указал (ЖМНП, 1912, кн. 4, с. 302). Т. о. устанавливалось, что Сташевский засетку видел, а т. к. он последним брал столбец, то следовательно и похитил ее он, а не проф. Богословский и не С. Б. Веселовский" ⁶ .

Однако это было лишь косвенное свидетельство. Для того, чтобы увериться в вине Сташевского окончательно, было решено обратиться к нему через лично знавшего его профессора Нежинского историко-филологического института В. И. Савву. В ответ на запрос Саввы Сташевский указал прямой "адрес" столбца в МГАМИД, где хранилась искомая "засетка". Таким образом, похищение было окончательно доказано. Отношение к Сташевскому и вообще к киевским историкам в московских архивах резко изменилось. Когда весной 1913г. Сташевский вновь приехал в Москву, его не принял М. К. Любавский. А в июне 1914г. Сташевского, явившегося в МГАМИД для работы, не пустили дальше канцелярии, при этом в выданном ему деле все листы были заранее пронумерованы. Сташевский вложил в дело похищенный им ранее документ - нумерация разрушилась. После объяснения с делопроизводителем архива С. А. Белокуровым Сташевский вынужден был покинуть хранилище, а вскоре - и Москву.

Все это время материалы дела Сташевского не выходили за пределы узкого круга посвященных- кроме архивных работников и Саввы, только работавшие в то время в московских архивах киевские историки Гневушев и Смирнов знали его перипетии. На рождество 1914г. о происшествии узнал Довнар- Запольский, но, не решившись выносить сор из избы, не сообщил об этом в университете.

Вскоре Веселовским была обнаружена еще одна пропажа в МГАМИД. На этот

стр. 124

раз исчезла челобитная веневичей 1636 г.; кроме Веселовского, с документом работали Смирнов и Сташевский. 10 мая 1915 г. Белокуров писал Смирнову в Киев: "На Вас у нас никакого подозрения нет. Но полезно было бы найти какое-либо указание, что эту челобитную видел Сташевский. Тогда вопрос был бы совершенно ясен. Произведения Сташевского мне почти совсем не известны, и, наоборот, Вы, вероятно, их все хорошо знаете. Ввиду этого я и обращаюсь к Вам с просьбой уведомить меня: известна ли эта челобитная г. Сташевскому, не приводит ли он где-либо выдержек из нее или, по крайней мере, не цитирует ли ее где-либо?" ⁷ .

На этот раз руководство архива не сочло возможным скрывать проступок Сташевского. Директор архива П. П. Мансуров поставил в известность об этом случае Министерство иностранных дел, в чьем ведении находился архив. Через три недели, 7 июля 1915 г. в ответ на приказание товарища министра Сташевский явился в архив и вернул не только челобитную веневичей, но и "еще 18 других подлинных документов, тайно взятых им из 15 архивских дел "для переписки без надлежащего разрешения", причем заявил, что "более у него нет ни единого документа Архива", и "покорнейше просил извинить" его". Проступок свой Сташевский объяснял "исключительно желанием переписать самому эти документы, причем пояснял, что вызывало его к тому, как желание иметь более исправные копии, так и стесненное в тот момент материальное положение, не позволявшее тратить большую сумму на вознаграждение за переписку". Видимо, испугавшись возможных для себя последствий, Сташевский, не дожидаясь "приглашений" из других архивов, сам вернул в Московский архив Министерства юстиции (МАМЮ) около 100 документов и в Дворцовый архив - около 200 (по свидетельству Белокурова). В Министерстве народного просвещения Сташевскому "поставили на вид неправильность его образа действий", после чего и сообщили об этом осенью 1915 г. в Киевский университет. Конфликт, казалось, был исчерпан: и Министерство иностранных дел, и Министерство народного просвещения были согласны прекратить дело; в университете мнения разделились- часть профессуры желала наказания (вплоть до увольнения) Сташевского, часть оправдывала его. В любом случае уволить профессора без его собственного заявления было невозможно, к тому же Совет университета не мог собраться в полном составе, поскольку один из наиболее многочисленных факультетов, медицинский, оставался в Киеве. Так бы дело и сошло на нет, если бы его материалы не попали в прессу ⁸ .

В начале июля 1916г. в петроградском "Дне", московском "Вечернем курьере" и других газетах появились заметки об исчезновении из МГАМИД исторических документов. Фамилия похитителя не называлась, глухо упоминалось лишь о каком-то киевском профессоре, "молодом ученом", и проводилась связь между ним и Довнар-Запольским как его учителем. На публикации откликнулись правоохранительные органы: в августе московская сыскная полиция и прокурор московского окружного суда направили запросы в МГАМИД и в МАМЮ с просьбой разъяснить ситуацию. Поскольку сами руководители архивохранилищ полагали дело решенным, о чем они и написали в достаточно подробных ответах на запросы, то уголовное преследование возбуждено не было. Однако пресса не успокаивалась, и в январе 1917г. впервые появляются обвинения вначале "безымянного" киевского профессора, а затем и прямо Сташевского в похищении якобы существовавшей ограничительной записи Михаила Федоровича Романова. Дело постепенно приобретало всероссийскую огласку. В Совете Университета св. Владимира почти непрерывно проходило обсуждение поступка Сташевского. Ректор Н. Цитович, а следом и сам Сташевский подали в отставку. Некоторые профессора продолжали оправдывать Сташевского. Образцом такого рода оправданий служит брошюра декана историко-филологического факультета Н. М. Бубнова "Сага о правой профессуре Университета Св. Владимира" (Киев. 1917). "Я увидел в поступке Сташевского один лишний пример... страстной охоты историков за документами в архивах, приводящей иногда к таким печальным явлениям, как увоз документов", - писал Бубнов ⁹ .

Поступок Сташевского был тяжело воспринят Довнар-Запольским: один из наиболее близких к нему учеников фактически дискредитировал основной принцип его работы со студентами- обязательное раннее привлечение их к архивным занятиям. Довнар-Запольский рекомендовал работать в архивах еще до утверждения темы магистерской диссертации ученика, даже до сдачи им магистерских экзаменов, поскольку, по его мнению, "от экзаменующегося

стр. 125

желательно потребовать на экзаменах не только знакомство с печатными материалами и техникой их разработки, но также известного рода умение заниматься в архивах, потому что при настоящем положении русской науки трудно найти такую тему, которая не опиралась бы на архивные материалы. Конечно, - подчеркивал профессор, - ко времени экзаменов стипендиат не успеет написать диссертации, чего и требовать от него нельзя, но приступ к архивным занятиям даст ему умение читать акты в рукописях, даст некоторое знакомство подыскивать материалы в архивах по описям и другим указаниям и вообще развивающим образом повлияет на начинающего ученого".

Больших усилий от Довнар-Запольского требовало и оформление стипендии для учеников, оставленных при кафедре. "Стипендии по моей кафедре носят совсем особый характер, сравнительно с другими университетами, - утверждал историк в письме главному редактору Журнала Министерства народного просвещения Э. Л. Радлову, - я настаиваю на стипендиях для своих учеников не для того, чтобы дать им возможность жить в Киеве, но для того, чтобы дать возможность ехать в Москву и заниматься в архиве. Стипендия моего ученика - это командировочные. Специалиста по русской истории в Киеве выработать нельзя, - убеждал Довнар-Запольский, - его надо отправлять в московские архивы". Теперь же, после разоблачения Сташевского, как справедливо замечал Смирнов, "в Москве невозможно будет не только работать,.. но и показаться". Большинство учеников Довнар-Запольского выступили с осуждением своего коллеги, поскольку его нечистоплотность была им давно известна. В мемуарах Н. Д. Полонской-Василенко приводится совет, данный Сташевским некоему Благопулову. Сташевский рекомендовал ему заниматься западноевропейским средневековьем, так как "если взять тему по истории России, все архивы доступны, что сделаешь не так - сразу выведут на чистую воду, а там другое дело: ни один исследователь не пойдет после вас искать использованные вами документы в каких-то монастырях; пиши, что душа хочет" ¹⁰ .

27 января состоялось очередное заседание Совета. На заседании была заявлена отставка Сташевского (отставка ректора принята не была), а также текст выработанного специально созданной комиссией обращения в печать с изложением точки зрения университета на дело. По ходу заседания некоторыми из членов Совета были предъявлены обвинения Довнар-Запольскому "в подновлении дела". Вместо того, чтобы осудить Сташевского, Совет университета, хотя и не оправдывал его поступок, с большим жаром начал выяснять, каким образом материалы дела попали в печать. В Довнар-Запольском видели главного виновника этого, причем, насколько можно судить по имеющимся документам, никаких доказательств того, что именно Довнар-Запольский известил о происшествии прессу, не приводилось. Профессор-экономист А. Д. Билимович заявил на Совете Довнар-Запольскому, что его деятельность "позорна для университета, для профессорской среды, мы ждем, когда же Вы подадите в отставку". Через несколько дней перепалка едва не переросла в дуэль ¹¹ . Причину столь негативного отношения к Довнар-Запольскому со стороны членов Совета следует, видимо, искать в достаточно нетрадиционной для университетского преподавателя начала века внеакадемической активности. Довнар-Запольский участвовал в многочисленных, далеко не всегда удачных, коммерческих предприятиях; часто выступал с публичными лекциями; наряду со службой в университете успешно руководил Коммерческим институтом, вообще производил впечатление богатого и удачливого человека. Все это могло вызвать раздражение его менее успешных коллег.

Во время заседания Совета 27 января Сташевский был в Петрограде, где ситуация для него складывалась неблагоприятно. "Мое дело может принять иной оборот и иметь известное значение в той политической борьбе, которая здесь разыгрывается, - писал он 1 февраля директору частной киевской гимназии М. А. Стельмашенко. - Левая печать... кричит о похищении правым профессором, в угоду правым организациям, "конституционных" гарантий начала XVII века. Этим они революционизируют общественное мнение. Депутат Митроцкий (священник, член фракции русских националистов в Государственной Думе. - С. М. ) полагает, что нельзя терять ни одной минуты, необходимо сейчас же представление докладных записок (Кульчицкому, Протопопову) от правой организации г. Киева с обращением внимания правительства на эту сторону дела. Этому в докладной записке должна предшествовать краткая фактическая справка о моих деяниях: ... похищения

стр. 126

не было, было пользование документами с нарушением архивских правил, документы цитировались, возвращены, судебного дела не возникало... Надо провести ту мысль, что моя отставка теперь равносильна признанию, что документ об ограничении Михаила Федоровича действительно существовал, при таком положении несуществование становится фактом и левые партии будут воспитывать публику в том сознании, что если ограничительного документа найти теперь нельзя, то это не значит, что его не было, нет, он был, но он выкраден правым профессором в момент политической борьбы из-за самодержавия... Здесь силы мобилизуются. От меня здесь требуют взять прошение об отставке обратно, и я думаю последовать этому требованию... Действуйте немедленно, нужен материал не только для правительства, но и для Думы. Здесь полагают, что ближайшие дни должны установить победу правого течения, пока же идет страшная борьба" ¹² .

Сташевский действительно вернул свое прошение об отставке, но несмотря на неожиданно обнаружившуюся поддержку Совета университета 23 апреля 1917г. был все же уволен "согласно прошению". К этому моменту он уже был "реабилитирован" студенческим митингом; был принят специальный "акт реабилитации", в котором студенты заявляли, что "обвинение в похищении документов из архива - поклеп". Довнар-Запольский, напротив, едва не поплатился головой: за якобы обнаруженную связь с охранкой Совет рабочих депутатов приговорил его к смертной казни, и только помощь оставшихся ему верными учеников спасла его от расправы ¹³ .

Дело, однако, на этом не закончилось, напротив, оно наконец попало в следственные органы. В архиве сохранилось решение исполняющего должность судебного следователя 2-го участка Киева от 27 марта 1918 г. по "делу Сташевского". Решение содержит обвинение в адрес Довнар-Запольского, который, "умыслив из личных видов опорочить честь и доброе имя Сташевского, сделать невозможной его дальнейшую ученую деятельность и приписать ему в печати совершение преступного деяния - кражи, какого Сташевский в действительности не совершал, склонил путем просьб, убеждения или обещаний выгоды разных лиц, одних составить, а других поместить в издающейся в Киеве газете "Киевская мысль" целый ряд статей, заметок и сообщений, содержавших заведомо... ложные обвинения Сташевского,.. то есть, что Довнар-Запольский совершил деяние, предусмотренное 13, 2 частью 1535 статьи" Уголовного уложения. Постановление завершалось предложением совершить обряд примирительного разбирательства, если же стороны не помирятся, то отдать Довнар-Запольского под суд ¹⁴ . Неизвестно, было ли примирение произведено. Вероятно, нет, так как на этом дело не закончилось. 9 ноября 1918 г. Смирнов составил для Киевских высших женских курсов "Объяснительную записку по делу Е. Д. Сташевского".

Излагая факты дела, при этом, часто путаясь в датах, Смирнов предпринял попытку определить цель столь необычного для университетского преподавателя поступка, как кража. "Цель, - писал Смирнов, - желание сделаться "интересным историком", захвативши наиболее интересные дела в монопольное обладание". Смирнов, резко выступил против, какой бы то ни было реабилитации (тем более внесудебной, митинговой) Сташевского. Он подчеркивал сознательность поступка: "Исключается мысль о том, что Сташевский брал документы временно, потому что он не успевал их списать. 1) Этому противоречит, что он не стеснялся в средствах и у него всегда в архивах работали переписчицы. Можно было поручить снять копии им. 2) Факт хищения не из одного, а из всех трех архивов. 3) Наконец, факт похищения не одного-двух, десяти, наконец, документов, а целых сотен, в том числе отрывка книги, что возможно только при систематических хищениях". По подсчетам Смирнова, который вместе со Сташевским начинал научную карьеру, одновременно работая в московских архивах и занимаясь преподаванием в гимназии Ржевской, "если допустить, что в среднем Сташевский похищал по 1 акту через день (ведь нужно же их выбрать, прочитать и ухитриться спрятать), то в таком случае его работа потребовала бы 640 рабочих дней, т. е. приблизительно все то время, когда он мог заниматься в архиве" ¹⁵ .

1918 - 1919гг. - время чрезвычайной нестабильности политической власти в Киеве, поэтому вряд ли дело дошло до какого-либо формального окончания. Итог оказался, скорее всего, размытым. Последним по хронологии (из известных нам) документом дела стала изданная весной 1919г. на правах рукописи брошюра

стр. 127

Довнар-Запольского "Вынужденные разъяснения" (сохранилась в единственном экземпляре в библиотеке центральных государственных архивов Украины в Киеве). В написанной с чувствами горечи и, пожалуй, раздражения брошюре Довнар-Запольский окончательно разрывал всякие отношения со Сташевским. В 1920г. и Довнар-Запольский, и Сташевский покинули Киев. Довнар- Запольский - навсегда, Сташевский же после нескольких лет работы в вузах Одессы и Каменца- Подольского в 1924 г. возвратился в Киев, где затем преподавал в землеустроительном техникуме, возглавлял сельскохозяйственный музей. В 30-е годы работал по договору старшим научным сотрудником и консультантом в Институте истории АН УССР. 12 июня 1938 г. был арестован по обвинению в измене Родине, 26 июля того же года умер в тюрьме, 14 сентября 1963 г. реабилитирован ¹⁶ .

Примечания

¹ . Биографические сведения Сташевского см.: Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 733, оп. 155, д. 375, л. 140; Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины (ЦГАВОВУУ), ф. 4711, оп. 1, д. 51, л. 15.

² . ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Б. О книге Е. Д. Сташевского. СПб. 1913 (отд. оттиск).

³ . ПОЛОНСЬКА-ВАСИЛЕНКО Н. Моя наукова праця (вiйна, 1913 - 1916). Уривок iз спогадiв. - Украiнський iсторик (УI), Нью-Йорк - Торонто - Мюнхен, 1983, N 2 - 4, с. 42 - 43.

⁴ . Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 279, к. 16, д. 2, л. 49.

⁵ . Институт рукописи Центральной научной библиотеки им. В. И. Вернадского Национальной АН Украины (ИР ЦНБ), ф. XXIX, N 1208, л. 1 - 1об.; Университетские известия, Киев, 1914, N 10; РГИА, ф. 733, оп. 156, д. 98, л. 92 - 165; Отдел письменных источников Государственного исторического музея, ф. 17, оп. 1, д. 550, л. 65 - 65об.

⁶ . БУБНОВ Н. М. Сага о правой профессуре Университета Св. Владимира. Киев. 1917, с. 10; ОР РГБ, ф. 279, к. 35, д. 6, л. 8 - 18об.

⁷ . ОР РГБ, ф. 279, к. 36, д. 24, л. 3 - 4.

⁸ . Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 180, оп. 7, д. 6091, л. 8, 17, 24 - 25; ОР РГБ, ф. 279, к. 36, д. 24, л. 1.

⁹ . РГАДА, ф. 337, оп. 1, д. 863, л. 4 - 5; ф. 180, оп. 7, д. 6091, л. 38 - 39; БУБНОВ Н. М. Ук. соч., с. 11.

¹⁰ . РГИА, ф. 733, оп. 154, д. 565, л. 60; Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН, ф. 252, оп. 2, д. 501, л. 29об-30; ОР РГБ, ф. 279, к. 35, д. 6, л. 18об.; ПОЛОНСЬКА-ВАСИЛЕНКО Н. Д. Ук. соч, с. 43.

¹¹ . Дом Плеханова, ф. 253, N 634, л. 1 - 2.

¹² . РГИА, ф. 1405, оп. 530, д. 1029, л. 24 - 24об.

¹³ . См. ПОЛОНСЬКА-ВАСИЛЕНКО Н. Д. Революцiя 1917: спогади. - У1, 1988, N 1 - 4, с. 126.

¹⁴ . ИР ЦНБ, ф. 161, N 35, л. 1об.

¹⁵ . ОР РГБ, ф. 279, к. 35, д. 6, л. 18.

¹⁶ . ЦГАВОВУУ, ф. 4711, оп. 1, д. 51, л. 17, 42; ф. 166, оп. 12, д. 7364, л. 2 - 4.

Постоянный адрес данной публикации: