В происходящей в сегодняшнем мире острой идеологической борьбе историография отнюдь не является только свидетельницей, она активно участвует в ней, сражаясь на свойственном ей языке и с помощью специфических для нее познавательных средств. Но для того, чтобы "вести свою линию и бороться со всей линией враждебных нам сил и классов"¹ марксистской историографии необходимо пристально следить за сдвигами, происходящими время от времени в теоретико-познавательных основаниях современного буржуазного историзма, за столкновениями в нем весьма противоречивых тенденций, по-своему отражающих всю сложность объективно-исторического процесса наших дней² .

Перед нами та область исторического знания, которая находится на стыке по крайней мере трех дисциплин: истории исторической науки, теории исторического познания и социологии. Эту область, особенно актуальную для научной ориентации в историографическом процессе, происходящем в странах Запада, можно было бы назвать теоретической историографией, но дело не в названии. Важно лишь то, что именно она открывает путь к действительно научному объяснению, а не только фиксированию и чисто внешнему суммированию тех на первый взгляд хаотических и противоречивых явлений в выборе и постановке исследовательских проблем, в отборе и методиках препарирования источников и т. д. и т. п., которыми отмечен историографический процесс в указанных странах. Теоретическая историография как специальная область исследования оправдана, разумеется, лишь при одном условии - если выявление регулирующих указанный процесс закономерностей признается ее первоочередной научной задачей. Цель настоящей статьи весьма ограниченна: она заключается в том, чтобы попытаться проанализировать развернувшуюся в начале 60-х годов и продолжающуюся по сей день международную (в рамках буржуазной историографии) дискуссию по вопросу об отношении истории и социологии и рассмотреть важнейшие теоретико-познавательные тенденции, которые наметились в выступлениях как историков, так и социологов.

Однако прежде чем обратиться к интересующим нас тенденциям, следует хотя бы вкратце указать на факторы, которыми обусловлены отчетливо наблюдаемые сдвиги в послевоенной буржуазной историографии. Прежде всего речь должна идти о новом всемирно- историческом опыте, мимо которого не могут пройти историки. Разгром фашизма, образование и укрепление мировой социалистической системы, ставшей решающим фактором исторического прогресса, великое освободительное движение, развернувшееся в странах Азии, Африки и Латинской Амери-

¹ В. И. Ленин. ПСС. Т. 18, стр. 364.

² Своеобразная антология этих тенденций представлена в "The Varieties of History". Ed. by F. Stern. N. Y. 1958.

стр. 63

ки и завершившееся крахом колониальной системы и возникновением десятков независимых государств, рост социальных противоречий и обострение классовой борьбы в странах Западной Европы и США - таковы важнейшие аспекты этого опыта.

В поисках причин упомянутых сдвигов нельзя пройти и мимо несомненного влияния, которое оказывает на буржуазную историографию марксистская теория исторического познания, марксистская - и прежде всего советская - историография в частности. Признаков этого влияния множество: они прослеживаются и в проблематике исследований, в особенности в области экономической истории, и в возросшем внимании к социальному подтексту исторических событий, в привлечении новых типов источников и т. д.³ . Конечно, заимствуя отдельные и разрозненные элементы чуждой им методологии, буржуазные историки в общем и целом остаются на почве идеалистического историзма, но тем не менее внутри него нельзя не различать тенденции прогрессивные и тенденции откровенно реакционные по своей направленности. Наконец, далеко не безразличным для историографии является и опыт, извлекаемый из новейшей истории науки в широком смысле слова. Поразившие воображение современников успехи естественных наук не могли не сказаться на подходе к общим вопросам методологии и логики науки значительной части современных буржуазных историков.

Едва ли даже далекий от марксизма, но просто добросовестный профессиональный историк стал бы оспаривать то положение, что теоретический фундамент, на котором долгие десятилетия зиждилась буржуазная историография, а именно наследие Дильтея, Виндельбанда и Риккерта, лежит ныне в развалинах. Опыт самой историографии XX в., опыт смежных с нею общественных наук самым недвусмысленным образом опроверг неокантианскую методологию истории как находящуюся в полном противоречии с общим направлением развития науки, исторической в частности. Ориентация исследователя на познание единичного (при условии, что под таковым имеются в виду разрозненные факты) вместо общего, случайного вместо необходимого, на простое описание вместо научного анализа, на отнесение к "ценностям" вместо количественных и качественных измерений, на погоню за "неповторимым" вместо типологической процедуры - эта ориентация полностью себя изжила и если и встречается в современной методологии науки, то это звучит, даже по признанию историков, далеких от марксизма, как "дикий анахронизм".

Не удивительно, что констатация глубокого "кризиса оснований" "традиционной" историографии стала на Западе обычным явлением. Уже е 50-х - начале 60-х годов такие авторитеты современного буржуазного историзма, как Ф. Бродель во Франции⁴ , Г. Барраклоу в Англии⁵ , Д. Поттер в США⁶ , такие социологи и методологи, как О. Андерле в ФРГ⁷ , П. Лебрюн в Бельгии⁸ , В. Канман и А. Босков в США⁹ , и многие другие во всеуслышание отвергли установки полностью обанкротившейся идиографической (индивидуализирующей) историографии. Справедливости ради следует заметить, что о "кризисе историзма" на Западе впервые заговорили не сегодня и не вчера, а еще в конце XIX в. в ходе

³ Наиболее зримо это влияние сказалось в формировании направления "Анналов" во французской историографии и примыкающих к нему школах экономической истории в национальных историографиях других стран.

⁴ F. Braudel. Histoire et sciences sociales. "Annales. Economies. Societes. Civilizations". 1958, oct. - dec.

⁵ G. Barraclough. History in a Changing World. Oxford. 1957.

⁶ D. Potter. Explicit Data and Implicit Asumptions. Generalisations in History". Ed. by L. Gottschalk. Chicago. 1963.

⁷ O. Anderle. Theoretische Geschichte "Historische Zeitschrift", 1958, Bd. 185.

⁸ P. Lebrun. Structure et quantification. "Revue de l'institut de sociologie", 1963, N 4.

⁹ ."Sociology and History". Ed. by W. Cahnman and A. Boskoff. N. Y. 1964.

стр. 64

методологической дискуссии между приверженцами традиций Ранке, с одной стороны, и адептами позитивизма - с другой. Вторично та же ситуация была отмечена в 20-х - начале 30- х годов нашего столетия¹⁰ . Однако если в первом случае речь шла о кризисе объективно-идеалистических и провиденциалистских установок, то во втором случае уже имелся в виду кризис историографии, основывавшейся на классическом позитивизме XIX в. и рассматривавшей социальную эволюцию и ее факторы чисто натуралистически. В те годы, когда главная идеологическая установка германской буржуазии заключалась в преодолении "духа пессимизма и апатии", верно служившая ей историография избрала в качестве своего оружия именно методологию неокантианства, несколько подновленную идеями Ницше и Шпенглера¹¹ . В наши дни имеет место третья фаза кризиса буржуазного историзма, проявляющаяся в широко распространенном разочаровании "наследием" неокантианства и все более явном осознании необходимости методологической переориентации историографии, конечно же, в рамках того же идеализма и эклектицизма. И в этом - объяснение нового "мятежа". Как это уже отмечалось, поиски нового метода, нового видения истории, ставшие столь настоятельными в современном буржуазном историзме, находятся в прямой связи с растущим влиянием историзма марксистского, истинность которого подтверждается всем ходом развития общества. Но именно это обстоятельство заставляет буржуазную историографию как целое, то есть как одну из форм классовой идеологии буржуазии, занимать позицию противоборства, противостояния марксизму. Очевидно, что при этом она руководствуется соображениями и интересами, весьма далекими от науки. Как справедливо отметил социолог Г. Уизи, "ни одна наука никогда не находилась в столь глубокой и постоянной зависимости от политических целей, как историческая"¹² . Но если поиски метода в буржуазной историографии продиктованы подобными целями, то совершенно очевидно, что их результаты могут принести ей только новые и неизбежные разочарования. Тем не менее нам небезразлично, в каком направлении ведутся эти поиски и какие перспективы открывают они для конкретно-исторических исследований.

Итак, отправным пунктом предстоящего анализа является признание того, что буржуазный историзм, до недавнего времени базировавшийся на неокантианской методологии, пребывает в состоянии глубокого кризиса. В самом деле, при всей пестроте суждений, встречающихся в современной западноевропейской и американской литературе, нельзя не уловить по крайней мере одну, явно преобладающую в ней мысль: былое положение "блестящей изоляции" исторической науки, гордой своей древней и устоявшейся традицией и равнодушно взирающей на "поиски метода", наблюдающиеся в неизмеримо более молодой поросли общественных наук, ее окружающих, безвозвратно для нее миновало. И служители Клио, серьезно обеспокоенные судьбами своей науки, вынуждены более внимательно присматриваться и прислушиваться к тому, что происходит в среде смежных с ней "наук о человеке", а зачастую далеко за их пределами¹³ .

Три факта из новейшей истории "социальных наук" особенно содействовали распространению критических взглядов на современное состояние историографии: во- первых, успехи лингвистики, во-вторых, разви-

¹⁰ См. C. Antoni. Vom Historismus zur Sociologie. Ubers. von W. Goetz. Stuttgart. 1953, p. 59; K. Heussi. Die Krisis des Historismus. Tubingen. 1932.

¹¹ См. E. Troeltsch. Der Historismus und seine Probleme. Tubingen. 1922.

¹² H. Withy. What is the Point of History? "Journal of Contemporary History". Vol. 3, 1968, N 2, p. 13.

¹³ См., например, указанный номер "Journal of Contemporary History", целиком посвященный вопросам методологии истории, а также "History and Sociology". Ed. by R. Hofstadter and L. Lipsst. N. Y. 1968; cp. a Zeller. Historie et sociologie. P. S. d.

стр. 65

тие так называемой культурантропологии и, наконец, появление историко-социологических исследований. Внедрение в "науки о человеке" количественных методов, оперирование категорией синхронии в области, где до тех пор господствовал линейный эволюционизм, всколыхнули молодое поколение историков и вызвали смятение среди столпов традиционной гуманистики. "Поверьте мне, - обращался к своей аудитории американский историк К. Ван Вудворд, - я боюсь абстракций, равно как и безапелляционных заключений относительно проблем темных и непроницаемых... Но я вынужден предупредить моих коллег-историков, что их гуманистическая антипатия к количественным методам не приведет к исчезновению последних. Из этого следует исходить"¹⁴ . Аналогичное убеждение преобладает в современной буржуазной историографии и в отношении всех других исследовательских методов, заимствованных в последние годы исторической наукой из таких наук, как культурантропология, эконометрика, психология и др., причем независимо от того, рассматриваются ли эти сдвиги на ниве исторического исследования как "благо" или только как "неизбежное зло". Даже известный своей приверженностью к "традиционной гуманистике" западногерманский историк и методолог Т. Шидер был вынужден признать, что историческая наука уже невозможна без заимствованных у социальных наук "понятийных инструментов", служащих для анализа социальных явлений¹⁵ .

Различия во мнениях, еще разделяющие современную буржуазную историографию по вопросу об отношении к методам смежных с нею общественных наук, могут быть сведены к трем главным пунктам: 1) чем вызван этот очевидный поворот буржуазной историографии в сторону структурных, количественных и т. п. методов - недостаточностью, научным банкротством методологии "индивидуализирующей историографии" или только изменившимся "умонастроением", "читательским вкусом", "исследовательской модой" (что, кстати, также требует объяснения)? 2) каков объем и характер допустимых с точки зрения специфики истории как науки заимствований "чужеродных" методик, в частности из арсенала социологии? И, наконец, 3) как соотносятся эти новые методики с традиционным "историческим методом"? Изучение литературы., в которой отражена оживленная дискуссия 50 - 60-х годов, приводит к заключению, что именно ответы на только что перечисленные вопросы определяют и тем самым позволяют выявить основные теоретико-познавательные направления, сталкивающиеся в современной буржуазной историографии.

Центрами движения за "обновление" исторической науки с помощью методов современных "социальных наук" - разумеется, по различным причинам и с различной научной ориентацией - являются Франция и США. Как известно, во Франции "социологическое направление" в историографии имеет давние корни, восходящие еще к школе "исторического синтеза", сложившейся в начале нашего столетия под влиянием А. Берра¹⁶ . В 20 - 30- х годах это направление получило новый импульс в связи с работами М. Блока и Л. Февра¹⁷ . Основанная ими историческая школа "Анналов" за истекшее без малого полустолетие не только стала господствующим направлением во французской историографии, но и содействовала кристаллизации близких к ней направлений в национальных историографиях других стран Запада. Отправным принципом этой школы является стремление к комплексности исторического иссле-

¹⁴ "Journal of Contemporary History", Vol. 3, 1968, N 2, p. 5.

¹⁵ Th. Schieder. Strukturen und Personlichkeiten in der Geschichte. "Historische Zeitschrift". 1962. Bd. 195, S. 277.

¹⁶ H. Berr. La synthese en histoire P. 1911. Под его редакцией начал с 1903 г. издаваться журнал "La Revue de synthese historique".

¹⁷ M. Bloch. Apologie pour l'histoire ou le metier d'historien. P. 1964, pp. 2, 9, 72; L. Febvre. Combats pour l'histoire. P. 1953.

стр. 66

дования, объемности и многоплановости исторического видения. Из этого вытекало, во- первых, что традиционные сюжеты буржуазной исторической науки (политика, право, политические институты, духовная культура) должны быть дополнены и такими аспектами общественной жизни, как материальное производство и естественная среда, народонаселение и миграции, хозяйственный оборот и социальная структура, в последние же годы особый упор делается на социально-психологическую проблематику (вплоть до ее фрейдистской интерпретации), во-вторых, что независимо от того, каким сюжетом занимается историк, он должен постоянно помнить об эшелонированности исторического процесса "в глубину и вширь". Отсюда требование осознать сложность и комплексность любого аспекта истории, любой исторической проблемы. В истории, неоднократно подчеркивал М. Блок, нет простых и односложных явлений. Каждое явление имеет много граней и связей, только в совокупности раскрывающих его суть. Наконец, в-третьих, поскольку общественные институты отнюдь не совпадают с государственными границами, постольку в изучении истории первостепенную важность приобретает сравнительно-исторический метод, который один только и позволяет судить о мере общности или, наоборот, неповторимости того или иного явления¹⁸ .

Эти отправные установки школы "Анналов" современный ее глава Ф. Бродель сжато выразил следующим образом: "Для меня история - это сумма всех возможных историй, всех подходов и точек зрений". И как практический вывод: необходимость объединения усилий специалистов разных областей социально-исторического познания. "После долгих лет, - отмечал тот же Ф. Бродель, - в течение которых мы следили за их (то есть специалистов в области социальных наук. - М. Б.) работами и исследованиями, подтягивались к ним или просто контактировали с ними, перед исторической наукой зажегся огонь надежды - нового дня". И далее: "Историк нового типа (то есть социологического направления прежде всего. - М. Б.) внимательно следит за всеми науками о человеке. Именно это делает границы истории такими расплывчатыми и интересы историка такими широкими. Итак, не устанавливайте между историками и специалистами в области социальных наук... барьеров и различий... Все науки о человеке, включая историю, взаимосвязаны друг с другом, а поэтому они по крайней мере могут говорить на одном языке"¹⁹ . Таково "кредо" современной школы "Анналов", и ей, очевидно, нельзя отказать в убежденности и последовательности. Что же касается содержательной стороны этого "исповедания", то речь о ней впереди.

Барьеры между отдельными "науками о человеке" и в особенности между историей и социологией штурмуются в последние годы не менее упорно и по другую сторону Атлантики. Правда, имеется различие, которое заключается в том, что в США ведущая роль в этом "штурме средостений" принадлежит не историографии, а социологии. Социологи в специальных изданиях и на своих конгрессах не перестают убеждать историков в "необходимости", "плодотворности" и даже неотвратимости "кооперации" усилий на ниве исторического исследования. Значительная же часть современных историков США (в особенности старшего и среднего поколения), со своей стороны, продолжает "присматриваться" и при этом высказывает немало скептических замечаний о методах американской эмпирической социологии. Отдельные же историки вообще решительно возражают против всякого сближения - по методу - истории с социологией (с таких именно позиций выступил на XIII Международном конгрессе исторических наук в Москве в 1970 г. американский историк Дж. Хекстер²⁰ . Иначе говоря, расстановка сил во Франции и США по

¹⁸ M. Bloch. Op. cit., pp. 41. 114.

¹⁹ F. Braudel. Ecrits sur l'Histoire. P. 1969, p. 55.

²⁰ J. A. Hexter. History, Social Sciences and Quantification (XIII International Congress of Historical Science. Moscow. 1970).

стр. 67

интересующему нас вопросу прямо противоположна: в первом случае активной, инициативной стороной в диалоге между историей и социологией являются историки, во втором - почти все выступления в пользу "взаимодействия" и "взаимопроникновения" этих двух дисциплин исходят из среды социологов. Чтобы в этом убедиться, достаточно сопоставить два суждения о положении вещей в американской гуманистике. Вот мнение социологов о том, в каком направлении двигается современная социология США: "Современная социология стремится найти среднюю линию между Сциллой жестких обобщений и Харибдой чистого эмпиризма. В течение двух последних десятилетий более широкое и тонкое использование сравнительного материала и типологических схем направило энергию многих исследователей на осуществление работ, одновременно являющихся и социологическими по своей ориентации и историческими по своему характеру"²¹ . Однако ничего подобного не могут сказать историки о положении вещей в американской историографии. Если исключить немногочисленных историков, группирующихся вокруг журнала "Comparative Studies in Society and History", и еще меньшее число приверженцев так называемой "школы новой экономической истории", то типичным для умонастроений американских историков следует считать предубеждение, согласно которому уже сам по себе "акт письменного изложения своих идей равнозначен для историка акту самопохорон". По мнению того же автора, историки, выступающие за "незыблемость традиции", сохраняют перед лицом "агрессивности" социологии "торжественность и величие обреченных". Наконец, даже более "гибкая" часть профессиональных историков и та проявляет "защитительную отчужденность"²² .

На вопрос, почему в США, где еще со времен Бирда и Тернера существует влиятельная и общепризнанная "социологическая" традиция, сложилась такая расстановка сил, ответить не так-то легко. Подробный анализ причин этого примечательного факта потребовал бы самостоятельного исследования, ибо пришлось бы учесть и социально-политическую ситуацию в этой стране, и тенденции как в современной американской философии, так и в социологии, а равно и историографические традиции, историю распространения неокантианской и неопозитивистской методологии в историографии США и т. д. Рассмотрение всей совокупности сторон данной проблемы не может не натолкнуть читателя на мысль: не является ли столь явно преобладающая приверженность американской историографии к идиографизму таким же проявлением методологического кризиса этой науки, как и обращение социологии к историзму - выражением тупика, в который завела последнюю абсолютизация структурно-функционального метода? Не случайно, что американская эмпирическая социология ждет гораздо большего от "сотрудничества с историками", нежели последние ждут от сотрудничества с социологами²³ . Состояние социологии их явно на это не вдохновляет²⁴ . Наконец, в привлекшем наше внимание факте проявляется еще одна любопытная деталь: американская социология в значительной мере перехватила у историографии ее былую идеологическую и мировоззренческую функцию, чем в значительной мере обесценила ее в "общественном мнении". Не является ли консерватизм историографии формой "защитной реакции" на угрозу полного возобладания социологии не только в области "совре-

²¹ W. Cahnman and A. Boskoff. Op. cit., p. 21.

²² Ср. L. Thrupp. A Working Alliance among Specialists. "International Social Science Journal". Vol. 17, 1965, N 4, p. 654.

²³ См. "American History and Social Science". Ed. by E. N. Saveth. Glencoe. 1964, p. 9 ff.; C. Bridenbaugh. The Great Mutation. "American Historical Review". Vol. 68, 1963, N 2, p. 318.

²⁴ A. Schlesinger Jr. A Humanist Looks at Empirical Social Research, "American Historical Review", Vol. 67, 1962, N 6, p. 768.ff.

стр. 68

менной истории", но и в изучении истории далекого прошлого?²⁵ . Так или иначе, но эмпирическая социология занимает в американском обществознании такое же ведущее положение, какое историографии принадлежит во французском обществознании. Известно, что, стремясь продемонстрировать универсальность своих методов в области социального познания, американская социология не остановилась перед границами историографии, вторгшись в области традиционно-исторического исследования²⁶ . Это вызвало необходимость в теоретическом обосновании плодотворности социологических методов на этой новой ниве. С другой стороны, многие социологи, озабоченные статичностью функционалистской картины мира, обратились к историографии в поисках "способов преодоления недостатков функционализма", то есть способов "изучения механизма социальных изменений"²⁷ . И чем больше проявляется разочарование в универсальности "методов эмпирической социологии", тем больше растет престиж исторической точки зрения среди социологов²⁸ .

Что же касается современной американской историографии, то в ней перед лицом угрозы "экспансии" эмпирической социологии происходит глубокое размежевание. Одни историки - их меньшинство - готовы вообще перейти в "чужую веру", то есть ценой отречения от исторического взгляда на мир превратиться в "исторических социологов", "антропологов", "психоаналитиков" и т. п. Другие же - их большинство - занимают критическую позицию, то есть согласны идти на сближение с "социальными науками", но только до определенной грани, по-прежнему считая, что задачи и цели исторического исследования глубоко отличны от задач и целей социологии. Первые решительно ориентируются на математизацию исторического исследования²⁹ , вторые не менее убежденно отстаивают индивидуализирующий метод описательной историографии. Как бы мы ни оценивали конкретные условия, в которых ныне оказалась та или иная национальная историография в странах Запада, одно по крайней мере не подлежит сомнению: ведущей тенденцией в современном буржуазном историзме является стремление, отряхнуть прах неокантианства, обратившись к междисциплинарным связям как некоей замене цельной методологии исторического исследования. Многократно испытанное разочарование в широковещательных "общих" и "специальных" методологиях истории привело к тому, что современная буржуазная историография проявляет явное безразличие к теории познания вообще и исторического познания в особенности. Она написала на своем знамени: "Метод - вот в чем нуждается историк" (как будто метод нейтрален к теории, не отягощен теорией, не "подсказан" теорией). Этот своего рода методологический прагматизм и вылился в тенденции к "сотрудничеству" истории с другими "науками о человеке". Так или иначе, но перед нами знаменательный факт: буржуазная историография пытается преодолеть былую изолированность и становится на путь комплексных исследований.

Очевидно, что в основе этой тенденции лежит убеждение, что для объяснения "дел человеческих" равно важно знание всего, что может бросить свет на жизнь человека: характер его потребностей и способ их удовлетворения, его поведение и способ его объяснения и т. д. и т. п.³⁰ .

²⁵ Ср. J. A. Hexter. Op. cit.

²⁶ См., например, R. N. Bellah. Tokugawa Religion. N. Y. 1957; N. Jacobs. The Origin of Modern Capitalism in Easter Asia. Hongkong. 1958; L. Benson. The Concept of Jacksonian Democracy. Princeton. 1961; J. Goldthrope. The Development of Social Policy in England 1800 - 1914. Washington. 1962; "The Reformation Crisis". Ed. by Y. Hurstfield. L. 1965.

²⁷ См. "American History and the Social Sciences". Glencoe. 1964.

²⁸ G. Tundor. The Neccessity of Historicism. "American Political Science Review". Vol. 5, 1961, N 3.

²⁹ См. "Quantification". In "International Encyclopaedia of Social Sciences" (1969).

³⁰ См. "History and Sociology". Ed. by R. Hofstadter and L. Lipset. N. Y. 1968, p. 119.

стр. 69

Нетрудно, однако, убедиться в том, что под понятием "комплексности" исторического исследования в данном случае скрывается весьма вульгарная, "мультифакторная" концепция исторического процесса. Оперируя понятием абстрактного человека (хотя он и наделяется "материальными" и "психологическими" чертами определенной эпохи и ареала), буржуазная историография остается верной себе: она продолжает игнорировать классовый подход к анализу общественных явлений. В лучшем случае она готова на "уступку", подставляя вместо первичных классовых делений вторичные, то есть вместо классов, определяемых отношением к средствам производства, "классы", определяемые функцией в "регулирующей" общество системе.

Итак, стремление вооружить историю логико-методологическими средствами современных гуманитарных и естественных наук должно рассматриваться и как отход от принципов изжившего себя индивидуализирующего историзма (что, несомненно, представляет собой явление положительное) и как отрешение от специфических познавательных задач исторической науки и ставящей эти задачи научной теории исторического познания (что, безусловно, должно расцениваться как признак глубокого кризиса буржуазного историзма). Внутренняя противоречивость этой тенденции вырисовывается достаточно ясно.

Как же сами участники анализируемой методологической дискуссии объясняют только что охарактеризованный поворот в западной историографии? Уже упоминавшийся английский историк Г. Барраклоу видит главную его причину в отставании исторической науки, основанной на методологии неокантианства, от запросов времени - отставании теоретическом, логическом и методологическом. "История, - заключает он, - все еще находится на донаучном уровне познания". Причина этого отставания - в гальванизации отживших свой век философско-исторических концепций неокантианства. В то время, продолжает Барраклоу, как неокантианство давно вышло из моды в области философии, историки продолжают рассматривать его как "самоновейшую" теорию и методологию исторического познания. И как вывод: приближение истории к науке, не говоря уже о превращении истории в науку, невозможно без освобождения от пут неокантианства³¹ .

Приблизительно такой же ответ на поставленный выше вопрос дает и Ф. Бродель. "Наука о человеке, - пишет он, - переживает сейчас общий кризис. Все они (науки. - М. Б.) тяжело обременены фактом своего собственного прогресса". В качестве толчка к пересмотру "традиционного метода" в историографии послужили, по его мнению, успехи "социальных наук", таких, как лингвистика, антропология, экономика и др. Эти успехи открыли многим глаза на отставание методики исторического исследования. Это пробуждение от многолетней самоуспокоенности проявилось в постепенном освобождении историков от "коварной концепции гуманитарного знания" (имеется в виду неокантианство). Накопление громадного фактического материала поставило общественные науки перед задачей синтеза. Каждая из этих наук, продолжает Бродель, более или менее осознанно задает себе один и тот же вопрос: "каково ее место?" - и тем самым: как соотносятся в ней синтетическое и специфическое (для данной науки) определение объекта изучения³² .

Очень близкое суждение высказал по интересующему нас вопросу английский историк Д. Пламб. Научно-техническая революция, проникновение естествознания во все сферы жизни, потрясения второй мировой войны - все это, подчеркивает он, поколебало веру в способность общественных наук адекватно отражать действительность. Эти науки превратились в окаменелость и утратили соприкосновение с жизнью. В ре-

³¹ См. G. Barraclough. The Scientific Method and the Work of the Historian. "Proceedings of 1960 International Congress". Ed. by E. Nagel et. al. Stanford. 1962.

³² F. Braudel. Ecrits.., pp. 41 - 44.

стр. 70

зультате историк оказался перед дилеммой: либо слепо держаться своих традиционных позиций, делая вид, что функции его науки остались неизменными, либо изменить облик своей науки, приспособив ее к запросам общества³³ . Что же касается мнений большинства участников дискуссии по данному вопросу в ФРГ, то в "кризисе гуманистики" они склонны винить все что угодно: и засилье технологии, и естествознание, и "возобладание материалистического духа", и "моду на социологию, отодвинувшую историю на задний план", но только не методологические основания традиционной "гуманистики". Так, по мнению уже упоминавшегося Т. Шидера, методология - всего лишь функция времени, его запросов, диктата, одним словом, это "мода", которой нужно отдать дань³⁴ . Поскольку же в действительности метод науки объективно диктуется ее предметом, то очевидно, что в этом заключении разорвана связь между методом и предметом, иначе пришлось бы признать, что "идиографический метод" не отвечал самому предмету исторической науки. Традиционный историзм "пал жертвой" внешних обстоятельств, а не внутренних пороков - такова квинтэссенция рассуждений Шидера, Историзм XIX в., пишет он, основывал свое научное самосознание на методологической независимости от естественнонаучных методов и получил "всеобщее признание" (!) как раз потому, что его теория исторической индивидуальности была созвучна времени³⁵ . Но этот вывод равносилен отрицанию истории как науки, отрицанию объективной обусловленности ее методов прежде всего ее предметом, познавательными задачами, внутренним развитием. Если уж говорить о "власти времени", то она в первую очередь распространяется на проблематику, направленность исследования, на его цель. Но в таком случае куда правомернее было бы заключить, что "индивидуализирующий метод" полностью раскрыл свою несостоятельность в связи с тем, что наступил период, когда даже перед буржуазной историографией возникла задача перейти на другой, более глубокий уровень исторического познания. Общая же ситуация в системе современных наук в целом, попросту говоря, превратила этот "метод" в анахронизм. Итак, вместо того, чтобы превратить острое недовольство положением исторической науки в современном обществознании и еще шире - в современной системе наук - в энергию, направленную на самокритику традиционного историзма, на пересмотр его явно обветшалого методологического "основания", господствующее в западногерманской историографии направление занялось "штопаньем прорех"³⁶ . Для этого направления научная функция историографии отступает на задний план перед функцией чисто политической, которой наиболее соответствует "традиционный метод". Соответственно в современном буржуазном историзме четко определились три основные точки зрения по вопросу о путях выхода из общепризнанного кризиса "традиционной" гуманистики. Одна из них, представленная школой "Анналов", призывает к немедленной перестройке исторической науки. Под этим, как мы уже видели, Ф. Бродель имеет в виду линию на интеграцию - по методу - истории и социальных наук. Что же касается собственно философии истории, то Бродель придает ей, по-видимому, не очень большое значение. "Всякая философия истории хороша, - пишет он, - лишь бы одна не исключала другую"³⁷ . В чем историческая наука, по мнению Броделя, действительно нуждается, так это в пересмотре того, что должно являться ее

³³ J. Plumb. The Historians Dilemma. "Crisis in the Humanities". Ed. by J. Plumb. L. 1964.

³⁴ E. Pitz. Geschichtliche Strukturen. "Historische Zeitschrifb, 1964, Bd. 198, S. 245; Th. Schieder. Op. cit, S. 277.

³⁵ Th. Schieder. Op. cit, S. 277.

³⁶ Ср. O. Anderle. Theoretische Geschichte. "Historische Zeitschrift", 1958, Bd. 185.

³⁷ См. его предисловие к книге: E. Callot. Ambiguites et antinomies de l'histoire. P. 1962, p. 8.

стр. 71

предметом. Другими словами, стоит историографии по-новому увидеть свой предмет, и половина ее бед исчезнет сама собой. Вторая же половина исчезнет благодаря объединению усилий всех "наук о человеке". Но позволительно спросить: на какой методологической основе должно произойти это объединение, разве эта основа несущественна при определении многоразличия сторон предмета? Этот вопрос Бродель выносит за скобки. Традиционная история, пишет он, - это история событийная, и, поскольку она обращает внимание почти исключительно на короткие промежутки времени, в поле ее зрения оказывается индивидуальное событие. Однако это отнюдь не единственный из возможных способов расчленения исторического времени. Существует множество масштабов исторического времени, которые олицетворяются в "событиях" различной длительности: от коротких (почти мгновенных) промежутков, вычленяемых политической историей, до десятилетних, двадцатилетних, пятидесятилетних, вековых циклов, вычленяемых историей социальной и экономической. Итак, время - важнейшее измерение масштаба исторического объекта. "Мгновение" и "большая" (вековая) длительность, почти неподвижность - таков диапазон градаций исторического времени (а соответственно и типов исторических объектов). Бродель подчеркивает онтологический, то есть объективный, характер этих "отрезков различной длительности", поскольку в них отражена диалектика "живого времени". История на различных глубинах течет с различной быстротой - вот идея, подчеркивает Бродель, которая совершенно чужда "индивидуализирующей" историографии. Событие, разумеется, не обязательно тождественно мгновению, хотя чаще всего с ним идентифицируется. Но даже в таком ограниченном понимании событие может служить для характеристики циклов гораздо большей длительности. История только на первый взгляд заполнена массой мелких, кратковременных фактов, которые представляют интерес только для хроникера, журналиста, но в таком понимании время не охватывает действительности на всю ее глубину. Именно поэтому традиционная историография и проходила мимо огромной толщи этой действительности. Вместе с тем Бродель не считает, что история "событийная" (отождествляемая с историей политической) должна оставаться историей "кратковременных событий". Чтобы соответствовать сегодняшним требованиям, она должна самоё кратковременность разрабатывать в хронологических масштабах различной длительности³⁸ . Таково вкратце новое видение исторического объекта, предложенное Броделем.

Нельзя не признать определенную научную плодотворность концепции "большой длительности". Благодаря ей предмет исторической науки приобретает многомерность, каждое явление - скрытую за поверхностью глубину. Но не случится ли непредвиденное: предмет истории может потерять свою смысловую (объективную) целостность, выступить как простая совокупность различной частоты "ритмов", ибо в концепции Броделя нет ни малейшего указания на то, что их ("ритмы") связывает, на единство, которое в каждом из них выражено, как принцип существования. И далее, если наиболее глубинные, сущностные слои предмета исторической науки - это "ритмы наибольшей длительности", то есть, попросту говоря, неподвижность, то не оказываемся ли мы перед парадоксом: предмет научной истории аисторичен? Во всяком случае, из концепции "большой длительности" никак не видно, каким образом в общественной жизни происходят глубинные перемены, где находятся предпосылки таких всеобъемлющих общественных переворотов, как социальные революции. Вместе с тем концепция "большой длительности" является, насколько известно, первой попыткой анализа историком

³⁸ См. F. Braudel. Ecrits.., p. 56 sq.

стр. 72

структуры исторического времени, и в качестве одного из аспектов исторического метода она представляет ценный вклад в историческое мышление. Надо лишь остерегаться опасности принять грань (параметр) целого за его сущность.

Прежде чем перейти к рассмотрению других направлений в современной буржуазной историографии, следует хотя бы вкратце остановиться на понятии "структура", которое привлекло столь пристальное внимание Броделя. Как историк он попытался, и это вполне естественно, перевести это понятие на язык своего предмета, в результате оно предстало перед ним как "архитектура явления", устойчивая и медленно меняющаяся. Структуры различаются по степени устойчивости. Но все они в одно и то же время и опора и препятствие историческому движению. Человек - пленник исторических структур. "Аристотелевская картина мира господствовала вплоть до Галилея, Декарта и Ньютона". Еще более устойчивы структуры, обусловленные географическими, естественными и т. п. условиями жизни. И хотя экономические структуры вычленяются труднее всего, тем не менее XIV - XVIII века (эту эпоху Бродель вычленяет на основе так называемых "экономических циклов", игнорируя при этом развитие общественно-экономической формации, определяющее эти циклы), по его мнению, обнаруживают черты той связной и устойчивой структуры, которая была разрушена только промышленной революцией. Принять такой ракурс исторического видения, по мысли Броделя, равносильно готовности историка "принять новую концепцию социального". Это значило бы привыкнуть ко времени, текущему настолько медленно, что оно кажется почти неподвижным. Историю в целом можно понять только из этой неподвижности³⁹ .

Спорность этого заключения лежит на поверхности, ибо суть исторического исследования заключается в том, чтобы открыть законы движения истории, законы развития общества или, если угодно, самоё "базовую неподвижность" исторического времени представить как источник самых глубоких и радикальных перемен и "разрывов" в истории, в самой "неподвижности" увидеть воплощение диалектического единства непрерывного изменения. Итак, до тех пор, пока речь идет о раскрытии сложности структуры категории исторического времени, концепция Броделя представляется весьма убедительной. Однако она оставляет историка "наедине с самим собой" перед главной трудностью - перед задачей представить структуры "различной временной длительности" как целостность, в их динамическом сочленении и изменении. Ведь именно на этом рубеже вся концепция исторического времени, предложенная Броделем, проходит проверку на историзм, именно здесь раскрывается опасность "обособления структур", то есть метафизики и аисторизма⁴⁰ . Вместе с тем как реакция на описательность "традиционной школы" (знавшей только один масштаб времени, масштаб событийной истории) со стороны историка, в общем, далекого от марксизма, концепция Броделя представляет собой, несомненно, важный опыт познавательной переориентации одного из направлений современного буржуазного историзма, опыт, который с необходимостью подводит вплотную к проблеме причинности, исторического закона.

Как уже отмечалось, в США программу преодоления "кризиса гуманистики" составили не историки, а социологи. Это обстоятельство, довольно точно отразившее место исторической науки в иерархии "социальных наук" США, определило специфику и направление, в котором развивалась за океаном интересующая нас дискуссия. Основная ее особенность заключалась в том, что на первый план был выдвинут вопрос

³⁹ F. Braudel. Ecrits.., pp. 54, 65 etc.

⁴⁰ См. критику концепций "длительного времени": Э. Сестан. История событий и история структур. М., 1970, стр. 11 - 12

стр. 73

(который, кстати, в концепции Броделя не нашел никакого отражения), а именно: нуждается ли историческая наука в осознанной (эксплицитной) теории, допускает ли так называемый исторический метод концептуализацию данных источника, какова "допустимая" форма исторического обобщения? Хотя уже сама постановка этих вопросов лучше и красноречивее многих объемистых трактатов показывает, на каком уровне находится современная американская (и не только американская) буржуазная историография, вместе с тем в них нельзя не видеть свидетельства происходящего в ней сдвига - несомненного брожения и недовольства в среде историков, по крайней мере той их части, которой нынешнее положение вещей в историографии представляется нетерпимым.

Своеобразное сочетание "традиций" так называемой "научной", то есть объективистской, истории (наследие Ранке)⁴¹ , релятивизма, воспитанного философией неопозитивизма, и, наконец, прагматизма не смогло не сказаться на основных направлениях, в которых развивались суждения профессиональных историков по указанным выше вопросам. Предмет дискуссии отчетливее других сформулировал известный историк И. Хейзинга: "Должны ли историки стремиться к познанию особенного или общего, конкретного или абстрактного, уникального или повторяющегося? Должно ли историческое знание быть выражено в графах или в понятиях? Является ли целью исторического метода анализ или синтез?"⁴² . Нас не может, разумеется, удивить то, что Хейзинга увидел формально-логическое противоречие там, где существует противоречие диалектическое; поучительно другое - то, что им довольно точно указаны полярности, между которыми движется историческое познание и суть которых находится ныне в центре внимания буржуазной методологии истории. Например, "полюс", олицетворяющий "классическое наследие", то есть подход к истории как к методу sui generis, равно далекой как от концептуализации, так и от качественных и количественных измерений прошлого, убежденно защищал на годичном собрании Американской исторической ассоциации в 1962 г. К. Брайденбо. Прежде всего он резко восстал против призыва идти на сближение с социальными науками (антропологией, психологией, социологией и др.). Методы этих наук, подчеркивал Брайденбо, "дегуманизированы". Им недостает понимания человека. Особенно это относится к социологии. Социолог имеет дело с "единицами отсчета", "тенденциями", из которых он стремится вывести "законы общества". Историк же рассматривает факты как уникальные и неповторимые, и это удерживает его от попыток укладывать их в готовые рамки. Дело историка - "рассказать историю", оставляя теорию другим⁴³ .

Если, с одной стороны, трудно поверить, что все это говорилось в 60-х годах нашего столетия, то, с другой стороны, этой позиции нельзя отказать в последовательности. И следует заметить, что в современной американской историографии так думает не один Брайденбо - он представляет довольно многочисленный отряд профессиональных историков США. И это не удивительно, подобную позицию может в равной мере разделять и объективист, и релятивист, и приверженец прагматизма. Первому теория не нужна по той простой причине, что он полагается полностью на "исторический метод", который исходит из посылки, что истина заключена в готовом виде в источниках; для того же, чтобы ее

⁴¹ G. G. Iggers. The Influence of Ranke in American and German Historical Thought. "History and Theory". Vol. II, 1962, N 1.

⁴² J. Haizinga. The Idea of History. "Varieties in History", p. 291.

⁴³ C. Bridenbaugh. The Great Mutation. "American Historical Review". Vol. 68, 1963, N 2, p. 316 ff. Нетрудно видеть, что эта концепция, если быть последовательным, приводит к абсурду. И такой вывод был сделан: "Исторический метод индивидуален, как стиль художника: у каждого - свой" (Ibid., p. 327).

стр. 74

из них извлечь, нужна не теория, а техника - критика источника. По мнению же релятивиста, объективной истины в исторической науке по самой ее природе нет и быть не может. Исторические построения во всех случаях субъективны. Но если это так, то всякая теория и обещаемые ею объективные методы - только дань времени, отмеченному поразительным взлетом точных наук. Наконец, историк-прагматик - убежденный враг всякой явной теории, в которой он усматривает "барьер" на пути к "пониманию свидетельства источника". Он предпочитает "не иметь никаких убеждений" из-за опасений, что они легко могут превратиться в предубеждения.

Некую среднюю позицию в ходе занимающей нас дискуссии попытался сформулировать историк А. Шлезингер (младший)⁴⁴ . Он не склонен отрицать плодотворность методов эмпирической социологии. Его лишь беспокоят ее притязания на то, чтобы рассматривать свои методы как единственно научные. Шлезингер же полагает, что к истине ведет множество путей, среди которых методы социологии - лишь один из них. Приблизительно такую же точку зрения по данному вопросу - хотя и из других побуждений - высказал небезызвестный логик и методолог К. Поппер. Методы социальных наук, утверждал он, применимы скорее для объяснения процессов, а не тенденций (направлений развития). Ими следует пользоваться для ответа на вопрос "как?", а не на вопрос "почему?". Они правомерны при формулировках номиналистского характера (то есть для описания, классификации, анализа материала), но они не допустимы при научном формулировании законов. В последнем случае социологические методы угрожают "лишить историографию свободы"⁴⁵ . К такой в целом позиции близки многие видные американские историки (Дж. Хекстер, Т. Кокрен, Р. Палмер и др.). Вообще самое понятие "исторического закона" остается пугалом для абсолютного большинства участников дискуссии по ту сторону океана. Нет ничего более компрометирующего доброе имя историка в их глазах, нежели открытое признание им своей приверженности к идее объективной исторической закономерности. По- видимому, в качестве своего рода противоядия против ее распространения в последнее время было пущено в ход понятие "закона неопределенности" как единственного и основного закона истории⁴⁶ .

Наряду с этим, как уже отмечалось выше, в американской историографии существует и влиятельная социологическая традиция, связанная с именами Бирда и Тернера. Дж. Тернер еще в начале нашего века писал: "Сколько-нибудь удовлетворительное понимание истории американского народа невозможно, если не привлекать на помощь многие науки и методы, до сих пор слабо использованные в американской историографии"⁴⁷ . В последние годы убеждение в правоте этих слов настолько распространилось в США, что историк П. Лэслитт, разумеется, преувеличивая, заметил: историки учатся у социологов, они становятся социологическими историками⁴⁸ . Во что это выливается на деле, мы увидим несколько ниже. Здесь же нужно отметить несомненно возросший интерес историков к теории и методологии истории. Все чаще и громче раздаются голоса, что историку нужна не скрытая, а явная и осознанная теория, что наличие последней неизбежно хотя бы потому, что на практике историк вынужден давать причинное объяснение событий прошлого. Последнее же предполагает наличие "теории" хотя бы на уровне "обыденного сознания". Эту точку зрения наиболее недвусмысленно выразил историк

⁴⁴ A. Schlesinger Jr. Op. cit., p. 768.

⁴⁵ K. Popper. The Open Society and Its Enemies. Vol. II. L. 1957, p. 259.

⁴⁶ См. "American History and Social Sciences", p. 5.

⁴⁷ Ibid.

⁴⁸ Ср.: "Social Science Research Council". Bul. 54, "Theory and Practice in Historical Study". (N. Y.). 1946.

стр. 75

Д. Поттер⁴⁹ . "Исторический метод", подчеркивает он, многие десятилетия остается без изменений, хотя философская концепция, вызвавшая его к жизни, давно уже изжила себя и отброшена. Этот метод основан на убеждении, что история сама раскрывает свое содержание и сама себя интерпретирует, если только ее свидетельства аутентичны и упорядочены во времени. Следовательно, проблематика "исторического метода" сводится к процедурам верификации данных исторических источников, в то время как центральная проблема историка - объяснение истории. Между тем эту важнейшую область методологии "исторический метод" уступил как не имеющую к нему отношения другим дисциплинам: проблему причинности - философии, проблему мотивации поступков, поведения- психологии, проблему стратификации- социологии. Но это была поистине безрассудная щедрость! Отсюда напрашивается вывод: метод традиционной, "событийной" историографии недостаточен, историку предстоит перевооружение (точнее - обзаведение новыми логическими инструментами). В этом ему могут помочь социальные науки. Итак, заключает Поттер, если историк приступает к изучению циклов, которые регулярно повторяются, основополагающих связей, которые всегда проявляются, и, наконец, параллелей между различными цивилизациями, ему не обойтись без теории⁵⁰ .

Нетрудно убедиться, что ход мыслей Поттера очень близок к приведенной выше точке зрения Броделя, однако вывод, который делает американский историк, гораздо радикальнее и определеннее. Интеграция истории и социальных наук не может произойти ни путем механического соединения систем знаний, отражающих различные стороны объекта в одном и том же плане (например, эмпирическом), ни путем установления внешней связи между знаниями, принадлежащими к различным планам (скажем, теоретическому и эмпирическому). Больше всего история страдает от отсутствия словаря понятий, общепризнанных фиксированных терминов. Социология же испытывает наибольшие трудности в связи с традиционным для нее игнорированием исторического метода. Поистине знаменательно, что после долгих лет засилья в американской историографии "идиографических" концепций часть американских историков провозгласила наличие явной исторической теории высшим принципом социально-исторического познания. Разумеется, и эти историки еще очень далеки от того, чтобы увидеть такую теорию в материалистическом историзме, здесь речь идет только о декларации принципа, а отнюдь не о его реализации. Не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что вне марксизма этих историков ждут новые разочарования. В этом убеждает исторический опыт идеалистического историзма: от скольких историко-философских доктрин пришлось уже отказаться буржуазной историографии, сколько "философских камней" она вышвырнула за борт! И вот теперь в поисках исторической теории она обращается к "социальным наукам", представители которых, как известно, сами признаются в отсутствии у них цельной теории общественного развития⁵¹ . В особенности это характерно для современной американской эмпирической социологии, которая отождествляется с так называемым функционализмом. Она знает теорию абстрактных "социальных систем", принципом функционирования которых являются "равновесные состояния", она наблюдает лишь их "нарушения" и "восстановления", но совершенно не может объяснить социальные изменения и развитие. Правда, безграничный в своих претензиях бихевиоризм обещает создать в будущем "общую теорию социальных действий", которая должна включать и объяснение социальных изменений, "начиная с малейшей клетки в человеческом организме..., переходя ко

⁴⁹ D. Potter. Op. cit., р. 178 ff.

⁵⁰ Ibid.

⁵¹ P. L. van den Berge. Dialectic and Functianalism. "American Sociological Review". Vol. 28. 1963, N 5.

стр. 76

все более сложным системам, как, например, человеческий организм, человеческая личность, малые группы..., макросистемам типа обществ и совокупности обществ, поскольку эти системы управляются гомологическими (тождественными. - М. Б.) процессами"⁵² . Не удивительно, что в ответ на подобные обещания, как метко выразился один из участников дискуссии по проблеме "История и социология", остается только пожимать плечами. Историку ведь нужны не космические законы, а законы исторические!

Тем временем в тех самых социальных науках, к которым теперь "поворачивается лицом" историография, наряду с направлением историческим все больше укрепляется направление ахроническое (антиисторическое). Создается впечатление, что социологические "теории" уже не нуждаются в прошлом, в истории, что прошлое все больше и больше "удаляется от настоящего" и теряет для него всякое значение. Исторически ориентированная социология Вебера постепенно вытесняется функционализмом, точно так же, как исторически ориентированная "политическая наука" (восходящая к традициям Эйхгорна и К. Ф. Савиньи) все больше уступает место бихевиоризму⁵³ . Так, политолог Х. Арендт сомневается, может ли история вообще дать что-либо для понимания современной политики. Наконец и социолог задается вопросом: "Какая польза ныне от хронологии и генеалогии... к примеру, в динамическом обществе Америки, где люди редко умирают там, где они родились. Такие люди тратят свою жизнь не на благоговение перед прошлым, а на то, чтобы прозреть будущее... Никто не нуждается в знании того, что делали великие люди в прошлом, надо знать, что простые люди должны будут делать в будущем"⁵⁴ . Разумеется, в таких воззрениях на историю в значительной мере сказывается характер самой американской буржуазной историографии, но подобные взгляды симптоматичны для характеристики общего "духа" "социальных наук".

Методика изучения "малых" групп, принятая в современной буржуазной социологии, может, очевидно, быть использована историками, например, при исследовании некоторых форм исторических общностей, но, разумеется, лишь как вспомогательная, поскольку буржуазная социология проходит мимо общества как целого. Выступая же как макросоциология (как общая теория функциональных систем), эта социология по необходимости строится как чисто дедуктивная логическая теория, витающая так высоко над действительными задачами "социальных наук" вообще, и исторической науки в частности, что "направлять" практику исследования совершенно не в состоянии. И это естественно: ведь такого рода теория должна создавать впечатление, что она основана на исчерпывающей (в логическом отношении) классификации всех возможных факторов различных классов. Однако при этом она не замечает, что в самой этой претензии на "исчерпывающий характер" подобной классификации ярче всего проявляется ее полная безжизненность и спекулятивность. Если с точки зрения функциональной социологии основной недостаток истории как науки заключается в том, что она не базируется "на систематическом методе анализа структур", что, разумеется, правильно, если говорить о буржуазной историографии, то, в свою очередь, основной недостаток социологии, с точки зрения историка, заключается в том, что она не знает способа объяснить изменения всей системы - это во-первых, и, во-вторых, в том, что источник изменения

⁵² "The Limits of Behavioralism". Ed. by J.C. Charlesworth. Philadelphia. 1963, p. 17.

⁵³ R. T. Holt and J.E. Turner. The Methodology of Comparative Research. N. Y. 1970, p. 1 ff.

⁵⁴ "American History and Social Sciences", p. 5; A. L. Kroeber. Kulture. A Critical Review. Cambridge (Mass.). 1952; D. Lerner. The Human Meaning of Social Sciences. N. Y. 1959. p. 14. Наиболее резкую критику "высокой теории" см.: C. W. Mills. The Sociological Imagination. N. Y. 1959, ch. 2.

стр. 77

она вынуждена "вводить" в систему извне (рост народонаселения, смена культурных ценностей и т. п.). Но что же в таком случае остается делать тем представителям "социальных наук", которые желают наставлять историков "в своей вере"? Остается одно: оставив в стороне туманные высоты своих "теорий", демонстрировать, как "работают" их специфические методы на ниве исторического исследования. Именно в этом пункте на историка обрушивается такой поток предложений, который явно превышает спрос.

Все основанные на тех или иных идеалистических концепциях социальности частные "науки о человеке" и в особенности те из них, которые в последние годы достигли достаточной степени формализации, чтобы оказаться "переведенными" из разряда описательных наук в разряд наук, призванных устанавливать законы (генерализирующих - по неокантианской терминологии), как-то: структурная лингвистика, эконометрия, некоторые направления культурантропологии, психологии и др. - также поспешили "на помощь" истории, предлагая ее вниманию свои концепции, свои методы "изучения человека". Очевидно, что вместо искомой цельной теории исторического процесса буржуазной историографии предлагаются всякого рода "заменители" (хотя нельзя отрицать и тот факт, что ряд эмпирических методов и понятий социальных наук может оказаться плодотворным в практике исторического исследования). Все дело в том, на какой теоретической базе будет усвоен историками весь этот арсенал методик и процедур, какой руководящий принцип будет положен в основу "нового исторического синтеза".

В заключение нельзя не остановиться на суждениях западногерманских буржуазных историков по проблеме, нас занимающей⁵⁵ . Они весьма характерны для определенных течений современной западной историографии в целом. Главное, что объединяет все их суждения в единый, так сказать, тип, заключается в полной удовлетворенности нынешним состоянием исторической науки - идиографической и событийной. В них нет ни намека на критику индивидуализирующего "исторического метода", ни малейшей попытки рассмотреть этот метод в свете логики и методологии современной науки. Зато они пекутся о том, как бы новые, социологические тенденции, проявившиеся в исторической науке в последнее время, не нанесли ущерба "классическому наследию". Именно этим продиктованы, с одной стороны, открытая оппозиция тому направлению в исторической науке Запада, которое представлено школой "Анналов", с другой - попытка такой трактовки категории "структуры", которая была бы совместима с концепцией истории "великих личностей". Именно поэтому в направлении "Анналов" историков ФРГ меньше всего устраивает массовость исторического факта, "масса" как "коллективная историческая личность", их пугает угроза замены "великих личностей" повседневным человеком, ибо именно "его заботы" создают то основание устойчивого и непрерывного, которое концептуализировано в понятии "длительность". Но в то же время эти историки вынуждены признать, что в этом сдвиге исторического мышления отразились новые общественные условия. Этого обстоятельства не может не учитывать и традиционная историография. "Историческая наука, - подчеркивает Е. Питц, - вынуждена перед лицом подобной угрозы заняться этим вопросом... у нее нет никаких оснований сдавать свои позиции..."⁵⁶ . Если учесть, какую "историческую науку" имеет в виду Питц, то его позиция станет совершенно ясной - это страх перед вторжением в историю "законоподобных факторов" и "роковых сил", то есть, попросту говоря, категории исторической закономерности. Отсюда задача принять на вооружение основное понятие современного аналитического мышления -

⁵⁵ T. Schieder. Op. cit.; E. Pitz. Op. cit.; K. Bosl. Der soziologische Aspekt. "Historische Zeitschrift", 1965, Bd. 201, S. 613.

⁵⁶ E. Pitz. Op. cit., S. 265.

стр. 78

"структура", вместе с тем лишив его того пафоса объективизации исторического знания, который позволяет видеть в нем - при всех его недостатках - воплощение социологической тенденции в буржуазном историзме.

Над решением этой задачи и трудились в меру сил Т. Шидер, К. Босл и Е. Питц. Т. Шидер⁵⁷ начал с критики (и не без оснований) принятого на Западе термина "структура". Это понятие, подчеркивает он, слишком расплывчато для того, чтобы быть использованным историками: до сих пор не исследованы виды и свойства исторических структур, не указаны способы их обнаружения и вычленения. Да и вообще, утверждал Шидер, в категории "структура" нет ничего нового и неожиданного для исторической науки, по крайней мере со времени Ранке она оперировала сверхиндивидуальными, "роковыми" силами, правда, не употребляя при этом самого термина "структура". Для того же, чтобы "бросить тень" на данный термин, Шидер связывает его с именем К. Маркса. Со времени Маркса, замечает Шидер, общественное существование человека стало проблемой всех проблем. Социальные структуры, продолжает он, превратились в "принудительные формы" исторического поведения человека, в определяющие реальности истории. И, наконец, заключает Шидер, нет жесткой антиномии между историей структур и историей личностей. Традиционную "историю великих личностей" при желании можно прочесть в терминах структурной методологии, то есть как воплощение определенных психологических и духовных "реальностей". Эту изложенную Шидером программу попытался реализовать Питц в работе, озаглавленной "Исторические структуры"⁵⁸ .

Подведем некоторые итоги. Изучение литературы по рассматриваемому вопросу за последнее десятилетие убеждает в том, что в современной буржуазной историографии, в условиях новой фазы ее методологического кризиса, сосуществуют и сталкиваются друг с другом три тенденции.

Одна из них, представленная направлением "Анналов" (его приверженцы весьма многочисленны по обе стороны Атлантики), видит выход из методологического кризиса в восприятии историографией всех исследовательских методов, выработанных в смежных "науках о человеке", с тем, чтобы сделать исследовательский аппарат историка более адекватным представлениям современной гуманистики. Обращает на себя внимание, что проблемы теории и методологии исторического познания оттесняются этим направлением на задний план. Явно усилившийся в нем прагматический подход к указанным вопросам не может не настораживать. Не отсюда ли явная - в последние годы - погоня "Анналов" за общей "человековедческой" проблематикой в ущерб традиционному направлению интересов журнала - собственно исторических, составивших основу его достижений.

Вторая тенденция представлена наиболее отчетливо в западногерманской историографии главным образом журналом "Historische Zeitschrift". Признавая под давлением неопровержимых фактов кризис "традиционной школы историописания", это направление готово винить в этом все, что угодно, но только не методологическую (неокантианскую) основу этой школы. Она и ныне представляется как наиболее "соответствующая" духу историзма. Будучи вынужденным уступить велению времени и включить в арсенал понятийного аппарата историографии категории, заимствованные из смежных общественных наук, прежде всего социологии, указанное направление преследует задачу истолковать эти категории в "традиционном духе" наследия Ранке и Риккерта.

⁵⁷ Th. Schieder. Op. cit.; ср. Т. Шидер. Различия между историческим методом и методом социальных наук. М. 1970.

⁵⁸ E. Pitz. Geschichtliche Structuren. "Historische Zeitschrift", 1964, Bd. 198.

стр. 79

Наконец, третья тенденция наиболее отчетливо представлена в историографии США. Во имя "сохранения самобытности" истории как науки о "единичном и неповторимом" историки этого направления решительно сопротивляются сближению историографии - по методу - с "социальными науками".

Все три охарактеризованные выше тенденции в современном буржуазном историзме, как и следовало ожидать, проявились на XIII Международном конгрессе исторических наук. Пожалуй, слабее всего прозвучали мотивы французской школы "Анналов" по той простой причине, что она вообще слабо была представлена на конгрессе. Точку зрения второго направления - умеренных сторонников внедрения социологических методов в историческое исследоваие - отразили доклады Э. Сестана и Шидера. Доклад итальянского историка Сестана "История событий и история структур" ярко отразил взгляды тех буржуазных историков, которые хорошо сознают недостатки традиционной "истории событий" и вместе с тем не склонны поддаваться увлечениям моды. Успехи так называемых "структурных наук" не могут скрыть недостатков, заключенных в жесткой синхронии. Отсюда осторожность при отборе того, что из арсенала этих наук может быть перенесено в историческое исследование. "История только одних событий, - пишет Сестан, - как бы она ни интерпретировалась, явно продемонстрировала свое несовершенство, свою односторонность и несоответствие перед лицом идеальной комплексной истории". С другой стороны, если структуральная история большой длительности способна, по мнению Сестана, "завоевать безграничное одобрение читателя", то исследования событий тем же методом "разочаровывают". Структуры сплошь и рядом остаются "неподвижными и нейтральными" по отношению к повседневной жизни, которая была все же отражена в этих "презренных" событиях. И тем не менее Сестан заключает: "Нравится это кому-либо или нет, но не вызывает сомнения, что структуральная историография, несмотря на риск скатиться до идентификации ее с социологией исторического прошлого, является передовой историографией нашего времени"⁵⁹ .

Иную позицию в этом вопросе занял Шидер. Многозначительной была уже сама по себе формулировка темы его доклада: "Различия между историческим методом и методом социальных наук". Выступив под благовидным предлогом, что "история не должна отказываться от роли самостоятельной науки", Шидер по существу отстаивал позиции "идиографической" историографии. При этом он исходил из следующих положений: 1) "прошлое не может быть реконструировано как реальность", поэтому все исторические построения имеют лишь спекулятивную ценность; 2) теория исторической науки колеблется между целью "понимания" и целью "объяснения"; первой соответствует так называемый "метод вживания", ведущий к осмыслению "структуры личности"; преднамеренность поведения, мотивы могут быть поняты только иррациональным путем; 3) одной из основных "единиц исторического процесса" является "власть" - средоточие "сильных энергетических или волюнтаристских элементов"; 4) можно лишь установить условия, в которых протекали действия людей, но не их причины; 5) истории свойственно служить гарантией непрерывности, откуда, по Шидеру, и вытекают различия между историей и социальными науками (в данном случае он опирается, очевидно, на опыт, по его выражению, "национально-немецкой историографии", понимающей исторический процесс как мотивированное самовыражение "великих личностей"). И тем не менее Шидер вынужден был в заключение признать неотвратимость сближения (даже "брака") истории с социологией⁶⁰ .

⁵⁹ Э. Сестан. Указ. соч., стр. 10 - 11.

⁶⁰ Т. Шидер. Указ. соч., стр. 1 - 2.

стр. 80

Третью тенденцию, то есть полностью нигилистическую позицию в этом вопросе, выразил американский историк Д. Хекстер. Его доклад "История, социальные науки и количественный метод" - образец того, с каких позиций ведется эта "защита традиционной истории" от угрозы социологизации ее методов. Достаточно привести краткий перечень аргументов Хекстера: 1) состояние исторических источников таково, что не допускает применения при их изучении априорных схем, формул, исчислений; 2) с другой стороны, чем сложнее становится математический аппарат социальных наук, тем менее доступен он для историка; 3) предмет истории - "духовный мир человека - его сознание, надежды, стремления, целенаправленные поступки, многое ли здесь увидит гомогенный глаз компьютера?"; 4) стремление самой социологии к свободному от ценностей знанию разбивается вдребезги, наталкиваясь на пронизанную ценностями терминологию; 5) обремененная ценностными суждениями риторика истории неизбежна для нее, если она стремится корректно сообщить другим наукам, чем она является; 6) если процесс создается целенаправленными действиями людей, то понятия ответственности, обязательств, совести и т. п. неизбежны для гуманистической интерпретации процесса. И вывод: история как способ осмысления человеческого опыта, сталкиваясь с современной социологией, не оказывается перед проблемой научной стратегии, в лучшем случае речь идет о частных, тактических задачах.

Таково вкратце современное состояние проблемы "История и социология", таковы основные тенденции, сталкивающиеся в современной буржуазной историографии. Если преобладающим мотивом до сих пор еще ведущейся по этой проблеме дискуссии следует признать острое недовольство значительной части современных буржуазных историков положением дел в представляемой ими историографии, то ход ее и вырисовывающийся исход определяются современным состоянием все той же буржуазной историко- философской мысли. Буржуазная историография все острее нуждается в цельной общественной теории, проверенной всемирно-историческим опытом. В поисках такой теории историография обращается к социологии. Последняя же, щедро предлагая историкам свои разрозненные методики, сама лишена даже подобия такой теории. Одним словом, каким бы тесным в перспективе ни становился альянс "наук о человеке", включая и историческую науку, он не только не заменит последней цельную научную теорию исторического познания, но сделает ее необходимость еще более настоятельной. Однако, как показал долгий опыт истории исторической науки, на базе идеалистической историософии такая цель вообще недостижима. И по мере того как сознание этой истины будет все шире распространяться в среде профессиональных историков, они - логикой своей науки, логикой самой жизни - будут подведены к вопросу: если критерием истины является практика, то не свидетельствует ли направление изменений, происшедших в мире в одном только XX в., о научной неопровержимости марксистского историзма?

В этой перспективе проанализированная выше дискуссия представляет интерес, несомненно выходящий за рамки обсуждаемой проблемы.

Постоянный адрес данной публикации: