Фрунзе. 1969. 723 стр. Тираж 1000. Цена 2 руб. 21 коп.

Обобщающей теме великого преобразующего влияния ленинских идей на судьбы крестьянства Советского Востока посвящена рецензируемая монография В. П. Шерстобитова. Автор продолжает и развивает в ней положения, изложенные в его предшествующей книге¹ , и вместе с тем вносит много нового в освещение опыта социалистического строительства в аиле, кыштаке и переселенческой деревне Киргизии. Освещение этих вопросов имеет серьезное научное значение, поскольку опыт социально-культурного развития национального крестьянства республик Средней Азии на основе ленинского учения о возможности перехода к социализму, минуя капитализм, в главных своих чертах имел много общего, исторические судьбы крестьянства совпали, а методы преобразований были однотипны или близки по своему характеру² .

Книга открывается характеристикой взглядов В. И. Ленина на крестьянство как класс в целом, на национальное крестьянство восточных окраин Российской империи в особенности, на аграрный вопрос и пути его разрешения в Средней Азии; приводятся ленинские положения о руководящей роли рабочего класса в ликвидации колониального наследия в земельных отношениях и переделке докапиталистической структуры, преобладавшей в национальной деревне Советского Востока, о союзе всего российского (подчеркнем это) рабочего класса с национальным трудящимся крестьянством в переходный к социализму период.

Автор подробно исследует различия форм союза рабочих и крестьян (на примере Киргизии) в периоды военного коммунизма и новой экономической политики, особенно на грани перехода от одного этапа к другому. Он выдвигает интереснейшую проблему постановки В. И. Лениным вопроса о преемственности социально-культурных преобразований в докапиталистической среде, об органической связи этих преобразований с политической организацией национального, в данном случае киргизского, крестьянства, с ростом его классового самосознания, советизацией аила и кыштака. Справедливо подчеркивается ленинская убежденность в революционных возможностях национального крестьянства и в то же время чуткость, осторожность в отношении к нему, гибкость в тактике, а в тех случаях, когда это необходимо, уступчивость с твердым учетом уровня его социально-политического развития и расстановки классовых сил, умение дождаться дифференциации так называемых "общенациональных интересов" и подчинения их классовым.

Важнейшая черта монографии - насыщенность типичными и исторически значимыми фактами. Достоверность вводимого в науку конкретно- исторического материала не вызывает сомнений.

Содержателен обзор типов хозяйства, характеризовавшихся зональными отличия-

¹ В. П. Шерстобитов. Новая экономическая политика в Киргизии. Фрунзе. 1964.

² См. Р. Х. Аминова. Аграрные преобразования в Узбекистане накануне сплошной коллективизации (1925 - 1929). Ташкент. 1969; "Очерк истории колхозного строительства в Таджикистане (1917 - 1965)". Под ред. К. П. Марсакова. Душанбе. 1968.

стр. 159

ми (горные, предгорные, долинные), социального состава аильно-сельского населения предреволюционной Киргизии, форм и норм эксплуатации в аиле и селе (с расчленением на старожилов и новоселов). Важное значение имеет оценка В. П. Шерстобитовым институтов чайрикерства и мардикерства, выявление системы арендных отношений, процессов обеднения и, как говорит автор, пролетаризации (хотя точнее, пауперизации) крестьянства.

В книге убедительно раскрыто положение о полной применимости ленинского декрета о земле к конкретным условиям Киргизии, то, что он отвечал коренным интересам как киргизского, так и переселенческого крестьянства. На наш взгляд, правильно высказано автором мнение о почти полном отсутствии комбедов в кочевом и полукочевом аиле не только во второй половине 1918 г., но и в последующие годы. В. П. Шерстобитов объясняет причины, по которым комбеды не могли получить здесь распространения (стр. 121 - 122). Автор показывает жизненную силу действовавших в Туркестане более широких по социальному составу союзов трудовых дехкан (впоследствии союзов "Кошчи") после перехода к нэпу и приступа к уничтожению фактического неравенства в землепользовании (земельно-водная реформа 1921 - 1922 гг.). В книге рассмотрены особенности политики военного коммунизма, трудности ее проведения, целесообразность приспособления ее к экономической и политической обстановке в Киргизии, переход от продразверстки к разным формам натуральной хлебной повинности, пяти - или десятипроцентным отчислениям от урожая и т. д., точно отмечены факты относительно свободной торговли и даже спекуляции на местных рынках в годы гражданской войны.

Столь же емко и полно показана в книге историческая значимость новой экономической политики для судеб крестьянства Киргизии, для преобразования сложнейшего переплета докапиталистического, патриархального, мелкотоварного и частнокапиталистического укладов на началах социализма. Интересны отклики трудящегося крестьянства на переход к нэпу, сведения о сумме экономических мер Советского государства, содействовавших восстановлению сельскохозяйственного производства (ирригация, кредит, агро- и зооветпункты, снабжение инвентарем, социальная направленность налоговой системы, землеустройство во всех его формах). - Автор анализирует средства, с. помощью которых партия и Советы стимулировали процесс оседания киргизских кочевых и полукочевых хозяйств, и отмечает типичную не только для киргизского аила, но и для казахского аула социальную направленность этого процесса - в первую очередь оседание бедноты; не случайно документы той эпохи нередко называли оседание "опешиванием". Не забыта и такая особенная (тоже, кстати, типичная для Киргизии и юго-востока Казахстана) проблема, как устройство беженцев - участников восстания 1916 г., решавшаяся вплоть до середины 20-х годов.

Детально и глубоко разработаны вопросы обусловленности земельной реформы 1927 - 1928 гг., ее главных итогов, высокой активности крестьянства. В связи с реформой, а также всеми чрезвычайными и обычными землеустроительными мерами, предшествовавшими ей, пожалуй, впервые в историографии Киргизии так обстоятельно освещена динамика социальной структуры аила, кыштака и переселенческой деревни на протяжении 20-х годов: именно динамика, иногда даже по годам, с обязательным выявлением особенных черт хозяйства и общественных отношений того или иного района. Это достоинство монографии стоит выделить, ибо нередко в исторической литературе, в том числе и среднеазиатской, фактор различия хозяйства и социальной структуры недостаточно учитывается. В результате получается нивелированная, "средняя", не отражающая действительности картина, когда о классовой принадлежности скотовода-кочевника судят по обеспеченности его посевами, а земледельца- хлопковода - по обеспеченности скотом. Учет В. П. Шерстобитовым реальных различий видов хозяйства позволил четко проследить ход осереднячивания киргизского аила и кыштака, его замедленность и показать, почему эта замедленность была естественной, более того, оправданной.

Автор оценивает аграрные преобразования 20-х годов на Советском Востоке как социалистические. Мы стоим на иной точке зрения, однако не станем развертывать аргументацию "за" и "против": вопрос широко обсуждался, и дискуссия уже многое дала науке. Но и независимо от дискуссии следует отметить, что книга конкретно показала, как постепенно, но неуклонно шло становление и укрепление социалистического уклада в сельском хозяйстве Киргизии -

стр. 160

от простейших кооперативных форм до производственных, до колхозов, как кооперативное строительство приспосабливалось к укладу жизни аила и кыштака, как государство поддерживало ростки социализма в сельском хозяйстве отсталого аграрного края. Отсюда итог - в 1929 г. в Киргизии действовало 535 колхозов, объединивших 12 592 хозяйства, социалистическому сектору принадлежало 28,4% посевных площадей.

Заслуживает положительной оценки постановка в книге вопроса о крестьянских Советах, приспособленных к докапиталистическим социальным институтам как форме союза российского рабочего класса с национальным трудящимся крестьянством. Автор при этом указывает на такие характерные черты советского строительства в аиле и условия, в которых оно происходило, как слабая политическая дифференциация в аильной среде, влияние байско- манапской верхушки и мусульманского духовенства, патриархально- феодальные и родовые традиции, остаточные явления недоверия в межнациональных отношениях, целесообразность временного привлечения в Советы относительно прогрессивных элементов из социально чуждой среды, родовая борьба как разновидность классовой при выборах в Советы, необходимость создания и поддержки такой формы, как джайлоонные Советы. Вместе с тем показаны и такие общеизвестные факторы повышения политической активности крестьянства, как беспартийные крестьянские конференции, выдвижение батраков, бедняков, середняков на руководящую работу в Советы, введение делопроизводства Советов на киргизском языке, коренизация советского аппарата и др. Специальный раздел монографии отведен особым мерам, которые партия и государство принимали для раскрепощения женщины-киргизки.

Существенно, что в книге не противопоставлен курс партии на оживление Советов, провозглашенный октябрьским (1924 г.) Пленумом ЦК РКП (б), лозунгу советизации киргизского аила и верно указано, что последний, по сути дела, являлся преломлением партийной линии применительно к специфической обстановке в аиле.

Довольно бегло в сравнении с другими рассмотрены в книге вопросы культурного строительства в сельской местности Киргизии. Но и здесь, думается, ясно показана тяга народных масс к просвещению, культуре, возможность и первые результаты усвоения крестьянством Киргизской республики социалистической идеологии. Последний момент представляется очень важным, так как в литературе он нередко обходится, а все каналы политико-культурного просвещения в 20-х годах сводятся к школам и ликбезу.

Для всей книги характерно внимание к факторам многонациональности крестьянства Киргизии, изживания межнациональных противоречий, порожденных колонизаторской политикой царизма, байско-кулацкими происками, к вопросам становления и укрепления дружбы трудящихся крестьян разных национальностей - киргизов, русских, украинцев, уйгуров, дунган и др.

Автор, таким образом, поставил и решил многие проблемы. В то же время - и это представляется очень ценным качеством книги - она зовет к спору, к выяснению еще остающихся малоизученными вопросов. На некоторых из них мы позволим себе коротко остановиться.

Как уже говорилось, автор отчетливо показал особенности политики военного коммунизма в Киргизии, весьма ограниченный характер хлебной монополии и продразверстки и во многом верно объяснил, почему так получилось. Но при этом он, как нам представляется, делает не вполне обоснованные выводы: "В Туркестане в 1918 - 1920 гг. фактически существовал продналог, а не продразверстка" (стр. 168), "хозяйственные, самые глубинные интересы крестьянства, как мелкобуржуазной массы, удовлетворялись в Киргизии полнее, чем в Центре... военно-политический союз рабочего класса России с крестьянством Киргизии дополнялся уже в 1918 - 1920 гг. хозяйственным союзом" (стр. 169); "поскольку "военно-коммунистические" принципы привились здесь сравнительно слабо, постольку и отступление проявилось менее рельефно, чем в Центре, выразившись в переходе к свободной торговле, к стабильным денежным взаиморасчетам" (стр. 182). Если следовать сказанному, то может создаться впечатление, будто в Киргизии в 1918 - 1920 гг., в сущности, действовал нэп. В жизни, думается, было иначе. Обстановка гражданской войны действительно не дала возможности ввести в Киргизии, например, реальную продразверстку, хотя попытки в этом направлении систематически предпринимались и об этом рассказано в книге. Но разве можно то, что не удалось провести в силу прежде всего слабости местных партийных и советских органов и сложности обстановки, оценивать как продналог и до-

стр. 161

полнение военно-политического союза рабочих и крестьян союзом хозяйственным? А то, что крестьянство Киргизии вследствие гражданской войны было дважды на время отрезано от Советской России и почти ничего не могло получить от рабочего класса в виде промышленных товаров - свидетельство ли это в пользу хозяйственного союза? К сказанному добавим, что продналог качественно отличается от пятипроцентных отчислений периода гражданской войны, что аильное хозяйство в основе своей было натуральным, в аиле преобладал и абсолютно и относительно бедняк, что на юге Киргизии существовало контрреволюционное басмаческое движение. Отсюда, думается, следует, что применительно к эпохе гражданской войны рано говорить о продналоге в Киргизии и особенно о дополнении военно-политического союза рабочих и крестьян хозяйственным. И не случайно нэп (а его первым, исходным элементом был продналог) в Киргизии, как и во всей Средней Азии, внедрялся труднее, чем в центре. Не случайно на X съезде РКП (б) вопрос о нэпе обсуждался вместе с национальным вопросом и задачи в области союза рабочего класса с крестьянством национальных окраин ставились очень остро и как задачи нерешенные.

Автор выделяет проблему соотношения укладов в сельском хозяйстве Киргизии, но и здесь есть вопросы, нуждающиеся, как нам кажется, в дальнейшем исследовании. Необходимо, видимо, более точно определить понятие "экономический уклад". Включать ли в это понятие сумму определенных производственных отношений и связи с рынком или еще что-то и что именно? Говоря о пяти укладах начала переходного периода, В. И. Ленин, очевидно, не считал, что эти уклады исчерпывают систему экономической жизни Советской страны того времени. И еще: включает ли понятие "патриархальный уклад" и манапов, и баев, и бедняков киргизского аила?

Представляется весьма перспективным (также в продолжение идей, высказанных в монографии) изучение темы "политика классового расслоения" в национальной деревне (так эта политика называлась в документах 20-х годов). Дело в том, что в литературе "политику классового расслоения" иногда понимают буквально, чуть ли не как политику, искусственно расслаивавшую население аила, аула и кыштака на полярные социальные группы. Но ведь в этом необходимости не было, ибо полярные группы существовали. Значит, очевидно, речь идет о политике, рассчитанной на повышение классового самосознания бедноты национальной деревни, осознание ею противоположности своих интересов интересам баев и манапов.

Сравнительно мало изучен (и соответственно меньше разработан в книге) вопрос об особенностях партийного строительства непосредственно в аиле: о льготах для национального трудового крестьянства при вступлении в партию (стаж, число рекомендуемых), о факте приема верующих мусульман в партию и т. д. С этим вопросом связан и другой - о социалистическом перевоспитании крестьянства, не знавшего капитализма. Может быть, правильно было бы прямо сказать, следуя известному ленинскому положению, о внесении социалистического сознания извне. Ведь это соответствовало бы и объективному ходу историй и нисколько не умалило бы позитивную оценку революционных возможностей национального крестьянства.

Автор, на наш взгляд, слишком категорично постулирует положение: "Патриархально-феодальный Туркестан со времени Октябрьской революции сразу вступил на путь социализма, минуя буржуазно-демократический этап" (стр. 91). Действительно, такого этапа в Туркестане не было. Но неужели же в патриархально-феодальном Туркестане, пусть тоже походя, не нужно было решать никаких задач буржуазно-демократической революции?

У читателя может невольно возникнуть вопрос: правильно ли поступил автор, хронологически ограничив исследование периодом - октябрь 1917 - 1929 годы? Вопрос естествен, ибо после 1929 г. произошли еще более разительные, без преувеличения можно сказать, гигантские, изменения в жизни крестьянства Киргизии. И все-таки, думается, что такое ограничение рамок исследования обоснованно.

Книга В. П. Шерстобитова - несомненно, крупный и оригинальный вклад в разработку важной темы, имеющий вполне самостоятельное научное значение.

Постоянный адрес данной публикации: