Политика

Политическая теория и практика

- Вы сказали, что закон любви столь же важен в политике, как и в жизни личной.

- Разумеется, важен; важен для всей жизни, для всяких действий и поступков. Любая разумная и достойная политика - это осуществление и развитие гуманности вширь и вглубь; политику, как и все, что мы делаем, необходимо последовательно подчинять этическим законам. Я знаю, политикам, в особенности считающим себя чрезвычайно практичными и ловкими, это требование не нравится; однако опыт, и не только мой, учит нас, мне кажется, тому, что политика, если она, по Гавличку, разумная и честная, является наиболее действенной и практичной. Так называемые идеалисты в конечном счете всегда оказываются правы и делают для государства, для народа и человечества больше, чем те политики, которых именуют реалистичными и ловкими. В конечном счете хитрецы оказываются в дураках.

- Однако при жизни идеалисты как правило, не бывают признаны, с ними не считаются.

- Иногда - не считаются, а иногда - считаются: даже в политике Божьи мельницы мелют потихоньку, но мелют наверняка. И если я говорю о нравственности в политике, то прежде всего имею в виду политическую тактику и всю административную работу; именно политическая практика должна быть нравственной - разумеется, и политическая программа должна согласовываться с этикой. Политику, равно как и жизнь личности и общества в целом, я не могу понимать иначе как sub specie aeternitatis ¹ .

То есть достаточно честную и даже возвышенную политическую программу может написать кто угодно. Другое - знать административную работу и честно ее выполнять; и опять-таки третье - понимать, что важно в данный момент для государства и нации; в тяжелые и судьбоносные моменты показать путь, определить подходящий способ движения - и вести по нему. В этом смысле говорится о высшей политике и делается различие между государственным деятелем и политиканом; Палацкого, Ригера - как высочайших политических деятелей - величали "вождь и отец нации". Такое представление о политике - это попытка осознать смысл данного момента в ходе истории; такой политик стремится знать прошлое своего государства и народа, понимать, что происходит с ним в настоящем и как заботиться и думать о его будущем.

Я сам пережил все это. Как уже сказано, я человек политический, политические проблемы занимают и волнуют меня с молодых лет; вы знаете, что уже с 1891 г. я был депутатом парламента, а потом отказался от депутатского мандата; вы знаете

Окончание. См. Вопросы истории, 1997, NN 10 - 12; 1998, NN 1 - 4.

стр. 73

также, почему я это сделал. Споры тогдашнего времени были для меня лишь удобным поводом, подлинной причиной была моя политическая неподготовленность. Когда я изучал политическую жизнь Вены и ее отношения с Европой, я понял, что несмотря на все предыдущие занятия я подготовлен еще недостаточно. Я снова начал заниматься политикой, но уже гораздо более основательно. Я пытался проанализировать, в чем, собственно, смысл нашей истории; при этом история нашего народа была для меня частью мировой истории. Кроме того, меня интересовали социальные вопросы, проблемы славянства, да мало ли что еще - я не занимался политической практикой, я писал книжки, но это тоже политическая деятельность.

- Вы подчеркнули однажды, что политика тоже должна быть научной. Вы и теперь, после столь трудного опыта, продолжаете настаивать на таком ее понимании?

- Да, политика есть и чем дальше, тем больше будет становиться наукой. Хотя в университетах у нас еще нет профессоров политики; политика как наука рассредоточена по разным отраслям юриспруденции - наука о государстве, государственное и международное право, статистика, политическая экономия и т. д., и философским: история, социология и другие специальности. В иных землях уже заведены специальные кафедры и высшие учебные заведения, где преподают политику как науку, у них и более богатые собрания специальной литературы - но, правда, все это тоже в зачаточном состоянии; до научной политики нам еще далеко...

- Вам не кажется, что между политикой научной и практической, к примеру, парламентской, зияет пропасть?

- Зияет; а как же ей не зиять? Но такая же пропасть зияет и между религиозными воззрениями массы церковников и образованных теологов; не меньшее различие между дилетантами и правоведами и так далее. Однако теология - еще не религия и не набожность, вся юриспруденция - это еще не право, не правовое сознание и не деятельность, и если я требую научной политической теории, я не забываю о разнице теории и практики. Взгляните, пожалуйста, на наше политическое развитие после переворота; резко бросается в глаза, что во главе правительства, парламента и партий стояли и стоят, за редкими исключениями, мужи без академического образования, деятели, которые создали, организовали и вели партии, у которых за плечами длительный и тяжелый опыт. Эти вожди и основатели партий начали с практики и, занимаясь практикой, создали теорию; без теории нет никакой практики. Вы ведь знаете, как любил теоретизировать Швегла - а какой это был практик! У наших партий - своя теория социализма либо аграризма, своя философия истории, свое понимание жизни и так далее. Нет, сударь, без политического образования, без теоретической подготовки невозможна честная, продуманная и, я бы сказал, великая политика. Что правда, то правда - груда аттестатов еще не гарантирует образования и, конечно, не заменяет природной одаренности. Нельзя забывать о нравственных требованиях; ученость, докторские экзамены и титулы еще не гарантируют ни порядочности, ни честности, ни мужества.

- А теперь такой вот вопрос - его не следует понимать в личном плане: если вы говорите о политике как о науке, о политике научной, то каково отношение философии к политике?

- Не хотите затрагивать личность, а затрагиваете; я должен объяснить, как из профессора вышел президент? Итак, в общих чертах.

Вспомните Платона, Аристотеля, Августина, Фому Аквинского и других; философы постоянно ломали голову над политическими проблемами, политическая теория в той или иной форме с незапамятных времен была частью философии. Это проистекает из связи политики с этикой; а этика всегда была частью философии. В новое время из философии выкристаллизовались социология и философия истории, то есть - политические науки в более узком смысле этого слова; тем самым политика стала наукой практической. Нынче над созданием научной политики наряду с философами трудятся правоведы, экономисты, историки и социологи - любая наука тяготеет, с одной стороны, к философии, с другой - к практической жизни.

Прямое отношение имеет к политике философия, главным образом потому, что стремится выработать целостный взгляд на жизнь и на мир, а значит - и на общество. Нынче политика и государство захватывают все сферы общественного

стр. 74

управления и, таким образом, на практике стремятся к тому, к чему философия стремится в теории. В этом смысле можно толковать требование Платона, желавшего, чтобы властители были философами. Наряду с этими попытками выработать целостный взгляд на мир и жизнь философия пробует достичь главных, основных истин любого действия и познания, она хочет обрести уверенность: ведь государственный деятель, стоящий перед таким множеством конфликтов, обязан постоянно решать, в чем истина. Современный государственный деятель должен обладать критическим умом, должен быть образованным и мудрым.

И не только мудрым. Политика в значительной мере требует фантазии: она погружается в глубины мысли людей своего времени и в ход истории; она должна предчувствовать направление общественного развития и представлять себе идеал, на который указует этот ход эволюции - короче, нечто от поэтического дара государственному деятелю не повредит, но это воображение, а не фантастика или утопия.

Политику, если он берется указывать путь, необходимо разбираться в людях - какое тут руководство, если он не видит людей? Не забудьте, пожалуйста, что ученый и философ тоже может совершать ошибки, и ошибки большие. Есть политики и политики, так же как есть ученые и ученые. И повторяю - тут книг и дипломов недостаточно, политику необходим жизненный опыт; недостаточно и хитрости- как и во всем, в политике многое зависит от того, насколько ценна сама личность.

История и мир

- Вы подчеркиваете значение истории для политики; очевидно, вы имеете в виду древнее vitae magistra ² .

- Да, вам, конечно, известно, что у меня часто возникали дискуссии и полемики о сути истории; для меня речь всегда шла об опыте, который вытекает из истории - нашей и общемировой - для учета в нашей политике. Я не рискую называть себя историком; но как теолог я пытаюсь осознать смысл действа - всемирного и нашего- сколько же я ломал над этим голову! Я ищу поучений у историков, но и наблюдаю за тем, что творится у нас дома и за границей. Ведь более чем за полвека, сударь, можно увидеть многое и есть о чем поразмыслить. На мой взгляд, во время войны я доказал, что обладаю толикой исторического смысла. И я неустанно твердил: наша политика должна соответствовать мировой, ориентироваться на мировую политику. Об этом свидетельствует наша история - и, разумеется, наша традиция: уже Палацкий указывал нам на необходимость "мировой ориентации".

- Правда, но эту аксиому можно доказывать и географически, тем, что мы - небольшой народ и государство, вклинившееся в самый центр континента, - находимся на границе природных областей, рас, культур и религий; словом, мы - это видно со всей неотвратимостью - перекресток Европы.

- Да, это тоже нельзя сбрасывать со счетов; однако свой взгляд на проблему мировой ориентации имеют также и государства, находящиеся в иной ситуации, - то есть фактически все государства. Где есть границы, там есть и соседи, там начинается и весь остальной мир. Хотим мы того или не хотим, мы живем политически- в мире и со всем миром. И с каких бы позиций ни судить- политика мирового уровня должна быть политикой разумной и надежной.

- Не ведет ли это к той точке зрения, что международная политика обладает преимуществом перед политикой внутренней?

- Не обязательно; иногда для государства большее значение имеет международная политика, иногда внутренняя; в конце концов международная политика всегда будет соответствовать внутреннему состоянию государств. Что до нашей политики: гигантский переворот в мире, происшедший в результате мировой войны, - в результате которого родилась наша свобода, - требует, чтобы мы политически осознали исторический смысл совершившегося и направление будущего развития.

К вопросам мировой политики я подхожу реалистически: то есть, она должна быть основана на исследовании состояния мира и его истории; необходимо понять, что творится в мире и что нас с этим миром объединяет. Не пугайтесь, я не начну с библейского Адама; не станем мы развлекаться и всеобщей историей; нам хватит Европы и соседних частей Азии и Африки, которые исторически развивались в более непосредственной связи с Европой.

стр. 75

Ведь Европа - это полуостров Азии; а история Азии связана с той частью, которая прилегает к Европе - где-то возле границ Индии и Китая; Индия, Китай, Япония, отделенные от этой части Азии высокими горами и пустынями, всегда жили своей особенной культурной жизнью.

- Впрочем, границы, о которых вы говорите, это приблизительно - границы белого племени.

- Да, приблизительно, в общих чертах. Оставим в стороне настоящую Азию; с нас довольно Азии европейской и азиатской части Европы. Земля, простирающаяся от границ Индии до современной Португалии, вся orbis terrarum ³ вокруг Средиземного моря и Северной Африки испокон веков была и до сих пор тесно связана культурными отношениями; в этой части земли возник синкретизм культурный, языковый и популяционный. Пользуясь термином Коллара, в этих краях возникла довольно-таки тесная взаимосвязь именно культур, а вместе с этим - смешение рас и народов.

Это своеобразное явление, но именно тут с незапамятных времен возникали великие, можно сказать, мировые империи. Одна за другой следуют империи вавилонская, ассирийская, персидская, рядом - египетская; греки были раздроблены на разные племена, но афиняне сделали попытку объединить в единое государство Элладу, когда им удалось отразить нападение персов. Александр создал великую мировую державу, включившую Грецию, Египет и весь тогда известный азиатский Восток вплоть до Индии; после Александра его держава распалась политически, а культурно - нет. Греческая культура, эллинизм, проникает и в Рим и дальше на Запад. После Александра образуется великая Римская империя. Рим, в сущности - италийский, вобрал, включил в себя Грецию, Египет и Северную Африку, на востоке - народы и государства империи Александра, на западе - иберов, кельтов и германцев. Римская империя распалась на западную и восточную части, восточная - Византия - пережила распад западной части. На западе в дальнейшем возникли мировые империи - франкская, германо-итальянская, испанская, австрийская.

- И империя исламская. И шведская идея завладеть Севером.

- Да. В новое время: наполеоновская Франция, рост Англии как мировой колониальной державы, образование федеральной североамериканской державы, размах России как евроазиатской империи, объединение Италии и ее попытка овладеть Средиземноморьем, рост влияния Пруссии и новой Германской империи, современная Япония - короче - повсюду и во все времена вы видите исторический процесс создания великих и мировых держав.

Это особенное стремление достичь политического могущества наблюдается и в государствах небольших; наше древнее чешское государство определенный исторический период соответствовало мировому уровню, то же самое можно сказать о Польше, Болгарии, Сербии - да, собственно, у всех вы обнаружите это стремление: перерасти свои границы, организовать под своим главенством иные народы и государства.

Для образования мировых империй немалое значение имели геополитические факторы: горы, реки - Нил, Дунай, Рейн - а главное - море. Для Запада чрезвычайно важно Средиземное море - уже одно его название говорит о том, какое значение имеет оно для объединения народов, расселившихся по его берегам, и главное - для греков, итальянцев, финикийцев. Уже Платон постиг важность этого моря для своего времени. К Средиземному морю стремились и восточные государства: вавилоняне, ассирийцы, персы, Египет.

Лишь в новейшее время благодаря технике открыт Атлантический океан - как средство связи Европы с Америкой; для нынешнего времени и будущего особенное значение приобретает Тихий океан - связь Америки с Дальним Востоком. Китай, Япония и Индия благодаря океану становятся соседями Европы и Америки.

Великие державы возникали главным образом в результате политических усилий, из властолюбия и стремления к захватам, из покорения государства государством, народа народом; иногда к захватам ведут голод и перенаселение - bona terra, mali vicini ⁴ . По национальному составу эти огромные государства включали много наций или, по крайней мере, - две и были организованы ведущим народом. А поскольку индивидуумам и разноязычным народам приходилось договариваться между собой, то возникали языки общения и государственные языки. В древние

стр. 76

времена не было современного обостренного ощущения национальной принадлежности; с приходом завоевателей принимался и их язык - через посредничество административного аппарата, войска, торговли, религии и культуры. Вместе с крупными мировыми державами развивались и мировые языки. К этому вело не только политическое господство, но и необходимость образования; поэтому принимались языки чужих народов, в культурном отношении более развитых. С самого начала культура была средством связи народов и государств - так развивались культурные взаимоотношения. И дух народа проникал глубже, чем оружие.

Первой такой, я был сказал, великой культурной державой была Греция. Надо представить себе особое положение древних греков: они в равной мере являлись как европейским, так и малоазиатским народом, и поэтому с древнейших времен были посредниками между Азией и Европой; они поселялись также и в Южной Италии, в Египте, в Киренаике, располагая свои рынки по всему Средиземноморью. Старше эллинской культуры среди азиатско-европейских культур была эгейская, крито-микенская, по сути - тоже греческая; выходит, тут наблюдается связь более древняя, чем сама история.

В период расцвета своей культуры греки оказывали сильнейшее влияние на народы Древнего мира; во времена Александра и после него греческий язык стал языком международного общения в Европе, Азии, Африке; как язык культуры он пленил и господствовавших над миром римлян и de facto был у них вторым государственным языком. Мне запомнился совет римского поэта: "Vos exemplaria graeca nocturna versate manu, versate diurna" ⁵ .

Заметно, что уже тогда образование обрело международную, мировую значимость.

То же самое можно сказать и касательно роли латинского языка вплоть до средневековья, французского языка - в новое время; об английском языке - то же самое. Обнаруживается, что взаимосвязь народов зависит не только от политической силы; не только меч, но и дух завоевывает мир; обмен природными и промышленными ценностями ведет к развитию торговли - еще одна грань взаимосвязей мира. Так все и было с самого начала.

Вы только задумайтесь над этим непрерывным историческим процессом - что он означает: народы и государства не могут жить изолированно; наряду со своей внутренней организацией они стремятся к организации внешней, к международному сочленению. Постепенно человечество организуется в единое целое. История завоеваний, империй, культур и языков свидетельствует об этом. Для нас последней фазой этого развития является мировая война и послевоенный период.

Вопрос заключается вот в чем: должна ли эта организация государств, народов и континентов создаваться путем насилия, то есть захвата, подчинения, выражаясь по- современному - путем империалистическим, или же мирно, федеративно, используя для этой цели политические, экономические и культурные договоры? Программа ненасильственной всемирной организации была объявлена после войны Лигой наций, когда попытались создать пан- Европу, организовать сотни корпораций, предпринять множество акций, направленных на сближение народов. Можно сказать, что только теперь мы стоим на пороге поистине всемирной организации.

Я что-то разговорился; однако этот ретроспективный взгляд многое может прояснить и для нашего времени, и для нашего государства, и народа.

- Не беспокойтесь, я вижу, куда вы клоните.

- Gratias ⁶ - за терпеливость; да, здесь найдется чему поучиться. Прежде всего, мы снова и снова во всей полноте можем оценить идею славянской взаимности Яна Коллара и идею Палацкого о "мировой ориентации", из всех своих обширных познаний Палацкий вывел для нас эту политическую программу. Я рад тому, что уже наши первые будители, первые наши культурные наставники так быстро поняли суть дела и возвестили об этом. И мы можем сказать - их деяния входят в нашу культурную традицию.

Развитие человечества на самом деле и в полном смысле этого слова выступает как процесс развития взаимности, культурного, языкового и народного синкретизма. В самом начале исторической эволюции, пока не была создана более прочная и широкая государственная организация, этот синкретизм существовал между соседними деревнями, распространяясь, можно сказать, от деревни к деревне; первичная племенная организация переросла затем в организацию государственную, а в конце

стр. 77

концов некоторые государства достигли политического преимущества над окружающими государствами - так возникли мировые государства.

Наряду с политическими связями возрастал культурный и национальный синкретизм. Перемешивались культуры, перемешивались расы и народы. Смешение рас мы можем проследить повсюду, у нас, как и везде. Нет так называемой чистой крови - нет ее и у нас, мы отнюдь не чистокровные славяне, - так же как нет чистой крови ни у немцев, ни у французов, ни у англичан и так далее. Ни у кого и нигде. Болтовня о какой-то чистой или же высшей расе - это политический миф. Европеизм и европейство возникли именно благодаря этому смешению, именно благодаря этому взаимному обогащению крови и духа. Точно таким же общим является синкретизм культурный, а значит - и языковый. Примеров тому предостаточно, возьмите хотя бы английский, французский, итальянский, испанский либо какой угодно другой язык. Скажем, влияние немецкого, германизмы в чешском языке. Речь идет не только о взаимовлияниях в области лексики, об освоении или переводах отдельных слов, но также и о влиянии на синтаксис, и на то, что называют духом языка. Народ учился у народа, запретить это немыслимо. Великий пример - как галлы и германцы учились у римлян, несмотря на то, что без конца против них воевали; однако люди перенимают науку и в борьбе с врагами, ведь борьба, даже физическая, - это de facto тоже взаимность.

И вот вам культурная взаимность: талантливые греки учились у Востока, великодержавные римляне - у греков; их культура живет по сей день. До сих пор читают их поэтов и историков, изучается римское право, вся европейская культура покоится на античном фундаменте. Не только Ренессанс и эпоха Гуманизма, даже средневековая церковь продолжала развивать эту культуру, сохранила ее язык, искусство, философию - это один из самых грандиозных примеров в истории. Не меч, но дух. Не хлебом единым жив человек, не одним только хлебом живы народы. Я не верю во всемогущество политического насилия.

Следующий вывод: национальные и расовые меньшинства были с самого начала развития человечества. De facto в любом европейском государстве существуют языковые меньшинства; небольшие государства и народы - это меньшинства среди государств более крупных, но даже самые крупные государства и народы в конечном счете - тоже меньшинства в сравнении со всем человечеством. Поэтому справедливое политическое решение по отношению к меньшинствам - это предпосылка лучшей, высшей по уровню организации мира.

Космополитизм и многоязычие характерны для современного человека. Знать другие народы, чтобы лучше познать своеобразие и качественные отличия собственного народа от других. Превозносить свой народ лишь потому, что других мы не знаем и они нам чужды - это, я бы сказал, слепая любовь. Понятно - мы не станем обезьянничать, перенимая привычки и обычаи других народов. Культурный универсализм не исключает ни истинной любви к своему народу, ни стремления сохранить его культурную самобытность.

- Доказательство тому: ведь смог же сохранить и утвердить свое жизненное своеобразие народ такой высокой культуры и такой космополитической, как англичане.

- Да, это так: принимая весь мир, сохранить себя. И еще одно великое поучение, предоставленное нам историей: культура, образованность - это мощнейшая политическая сила, более устойчивая, чем сила государственная, военная и экономическая. Я не знаю малодушия большего, чем нынешние пустые разговоры о закате европейской культуры. И если она падет, то только став частью мировой культуры.

А что означают нынешние Лига наций, стремление создать пан-Европу и все организации, стоящие над народами? Уже создано несколько сотен международных и мировых институций научных, правовых, социальных и т. д. - да, ведь и спорт нынче стал международным. Видеть, что народы начинают осознавать самое главное, что неизбежную взаимность возможно осуществить мирными и разумными средствами, без насилия, федеративно, через организацию самостоятельных государств и народов. Даже мировая война была федерацией двух великих групп - нынче речь идет о том, чтобы содействовать мирному объединению континентов и всего человечества. Ни легко, ни мгновенно это не совершится, вряд ли кто из нас доживет до времени совершенного понимания людей; но я снова повторю пословицу о Божьих мельницах.

стр. 78

Я припоминаю, к какому выводу пришел Наполеон на острове Святой Елены: в Европе уж невозможно иное равновесие, кроме объединения народов; он, дескать, вынужден был укротить Европу оружием, но нынче она должна быть убеждена, что нет никаких доводов в пользу того, чтоб между народами удерживать ненависть... Ну, я думаю: сколько же еще Наполеонов и Наполеончиков должны будут образумиться?

Взаимность, международные связи, международность, мировой уровень мышления - у нас имеется для выражения всех этих понятий более содержательное слово: гуманность. Развитие мира устремлено к мировой гуманности, к чистой человечности, как это называл Коллар и во что веровал Палацкий.

История и мы

- И что же, может ли небольшой народ, такой как мы, активнее вмешиваться в действо, по вашему определению, всемирное, мировое?

- Может; именно в нашей истории вы найдете тому множество примеров - только тщательнее изучите ее! Я говорил вам, что именно по ней учился политике - и теоретически, и практически. Нашей историей я занимался все время, непрерывно, несмотря на то, что выступал против историзма, против чрезмерного увлечения воспоминаниями о славном прошлом. Так называемое настоящее - это тоже история: не само действо, но развивающиеся события должны быть предметом нашего исследования - отсюда "реализм". Хочет или не хочет этого историк, но он входит в историю из своего настоящего, с которым и в котором он живет. Для меня всегда была важнее философия истории, смысл нашего, европейского и всемирного действа вообще. Но об этом мы уже говорили достаточно.

Я не должен заниматься вопросом, откуда и когда мы поселились на этой земле; наша государственная жизнь начинается в седьмом столетии; так же как и немцы, и другие народы, мы были разделены на несколько разных областей. Политически и культурно мы отставали от стран, более расположенных к Западу, а поэтому зависели от них.

Римское влияние естественно сильнее всего сказалось в романских странах; немцы тоже уже за несколько сотен лет до нас жили под римским влиянием и в десятом столетии ушли уже так далеко, что смогли обновить Римскую империю. Наше начало и развитие были иными, поэтому даже в литературе Гуманизм у нас не был столь значителен, как у немцев, которые и раньше, и основательнее включились в римскую культуру, имевшую мировое значение.

С древнейших времен, под добрым управлением Пржемысловичей, наш народ составлял часть обновленной Римской империи. Одно время наши короли просто-таки были римско-немецкими императорами - наши отношения со средневековой Римской империей были тогда весьма тесными; я напоминаю об этом, чтобы подчеркнуть, что Рим политически влиял также и на нас. Наши короли захватами и династической политикой пытались основать в середине Европы более мощную государственную организацию; Бржетислав, Вацлав II, Пржемысл Отакар II, Люксембурга вели своего рода империалистическую политику - наша империя некоторое время распространялась до Кракова и Познани, на Угрию, Штирию и Корутанию, Лужице и Браниборы. Судя по этому, уже тогда существовала проблема Средней Европы, и эта проблема периодически достаточно интенсивно решалась. Это была в подлинном смысле европейская политика, политика, где главным вопросом было как наше включение в более широкое целое Европы, так и обеспечение нашей самостоятельности на рискованном перекрестке между Западом и Востоком, Югом и Севером. Эта европейская концепция имеет свои взлеты и падения, она достигает своей кульминации во время правления Карла, когда чешская королевская династия связала себя с Римской империей и когда наш народ теснее примкнул к Западу в смысле культуры - золотой век нашей готики.

Нашу ситуацию в центре Европы политически верно и хорошо оценил народный король Иржи, когда выдвинул идею мирного союза христианских властителей - средневековые наметки будущего Содружества наций. Вы только поглубже загляните в нашу историю - и увидите, что тогда речь часто шла не только о действиях локальных, но всемирных.

Аналогичные явления мы видим и в религиозной эволюции. Возникновение

стр. 79

и распространение христианства у нас, как и повсюду, имело огромное общекультурное значение. Средневековая церковь также была нашей наставницей и руководительницей; влияние Византии продолжалось недолго, мы быстро и совершенно правильно переориентировались на Запад. Вообще нужно понять, что в Средневековье церковь наряду с государством вела и организовывала общество и в политическом плане. Средневековье было как раз теократическим.

С Запада, из Германии, к нам пришел католицизм, и так же с Запада, из Англии, мы получили импульс Реформации: Уиклиф-Гус. Хотя уже в тринадцатом столетии наблюдаются попытки реформы церкви, но гораздо шире и глубже провел реформу наш народ именно как единый народ. О значении нашей гуситской и братской Реформации я разделяю мнение Палацкого.

Наш гусизм проложил путь Реформации в других странах, так что Лютер совершенно правильно причислял себя к гуситам. Реформа нашей церкви была по-настоящему общемировым начинанием.

Затем - Постреформация, она тоже носит характер общеевропейского и всемирного явления. Тридцатилетняя война смела нашу политическую самостоятельность и стабилизировала положение Европы в общем на столетие. Реформистской революцией римская церковь вынуждена была точнее сформулировать свое учение, это произошло во время Тридентского церковного собора, она должна была сама провести реформы; особенное внимание стала уделять воспитанию, школам, пропаганде культуры. Наш Коменский - вершина нашей Реформации. Благодаря великим географическим открытиям Европа, до сих пор обращавшая свое внимание на Азию, теперь идет на Запад и постепенно завоевывает весь мир. В результате этого возникли новые международные силы и политические группировки. Это развитие событий, наши тесные отношения с немецко- римским имперским наследием, наша Реформация и Контрреформация породили Австрию; объединение Австрии, Чехии и Венгрии не обошлось без нашего мощного участия - Австрийская империя не возникла за одну ночь. А возникла она не только как заслон против турок; это не было ни первым, ни последним решением проблемы Средней Европы.

Австрия, не без нашей помощи, провела Контрреформацию насильственным путем; она подавила чешскую Реформацию, ослабила и изменила нашу политическую самостоятельность; наступило время упадка. Своеобразное устройство: для того, чтобы снова обратить нас к католичеству, Австрия уничтожила наше дворянство и лидеров, чем, в сущности, сделала весь наш народ демократическим. При первой возможности он сбросил иго абсолютизма и монархии. Историческая справедливость!

Церковная Реформация и Контрреформацию, Ренессанс и Гуманизм, развитие наук и новой философии создали в Европе обстановку неспокойствия, революционности; эта почва породила Просвещение, по сути антицерковное, и французскую революцию. Просвещение, в особенности французское и немецкое, предоставило средства культуры для нашего национального пробуждения; вы вспомните, насколько важен для наших будителей вопрос о повышении образования и культуры вообще. Вот вам Добровский, Шафарик, Коллар, Палацкий, Гавличек и так далее. В этом нашем пробуждении тоже наблюдается сильный западный элемент, элемент новой всемирности: с новым национальным самосознанием соединяется концепция взаимности, главным образом славянской - Коллар; Палацкий завещает нам "мировую ориентированность" - наше национальное возрождение было вместе с тем и демократическим, и общегражданским.

Революция - Великая, а затем - последующие, более мелкие - пробудили нас политически; и хотя практически мы могли участвовать в них лишь в малой степени, наши политические идеи берут свое начало из этих событий.

- Это можно видеть хотя бы потому, что почти все наши политические планы и тенденции восемнадцатого года были у нас выражены уже в сорок восьмом году: экспроприация крупных поместий, социальные реформы, национальная церковь, равноправие женщин и так далее.

- Да. 1848 год породил также и первые политические партии и направления. Начинается эпоха конституционного режима, конечно, по венскому фасону; мы провели сомнительную попытку "абстинентской" политики: для активной политики мы не были достаточно подготовлены и поэтому нашли "абстинентский фартучек" - мы решили вести активную политику, конкурируя с немцами и мадьярами на

стр. 80

парламентском и делегатском поприщах как раз в тот период, когда подготавливались европейские споры.

В результате мировой войны мы добились политической самостоятельности; мировая война не была лишь войной, она была еще и мировой революцией; она развалила три империи, три последних мировых державы - оплоты абсолютизма; мир приблизился к демократии; тот факт, что в некоторых странах наступила реакция и в той или иной форме вновь был возрожден абсолютизм, нас не должен сбивать с толку; старый режим уступает место новому лишь постепенно, так же как постепенно развивается режим новый: демократия еще в пеленках.

Таково вкратце политическое развитие Чехии и Словакии. Вы видите, что с самого начала в нем решало дело - а иногда возникали силы, приводившие в движение всемирное действо. Небольшой народ, да, но и земной шар небольшой, а тем не менее направляется вселенскими силами.

От теократии к демократии

- Вы сказали, что мировая война была также и мировой революцией. По вашему мнению, эта мировая революция - одна из последних?

- Революции были всегда; но новое время - это, так сказать, - революция перманентная. Стоит только вспомнить - помимо революций Реформации, - борьбу голландцев за свободу, восстания в Англии, бунты в Америке и главное - Великую французскую революцию. Борьба против Наполеона была использована реакцией для подавления принципов французской революции; следствием этой реакции стали революции тридцатого года, сорок восьмого и так далее. В революционизировании Европы выдающаяся роль принадлежит Италии. Мы de facto живем в революционном столетии, революционность стала чуть ли не привычкой. Мировая война - дитя этой революционности и сама - великая революция. Я жил достаточно долго и был свидетелем многих революций - не только политических, но и культурных, литературных и прочих; революционность эпохи ограничивается политическим полем битвы: политические перевороты в значительной мере вызываются революционными идеями.

Последняя ли эта мировая революция, - как знать, я желал бы того - и в принципе общая ситуация позволила бы надеяться на это.

Огромным политическим достижением является то, что в Женеве и в иных местах государства советуются об актуальных делах. В том, что люди проявляют нетерпение, когда великое, одно из величайших деяний не удается совершить сходу - айн-цвай - и готово - я вижу одну из слабостей современной политики и довольно-таки сильные остаточные явления старого духовного режима.

Повторяю: революции - я имею в виду кровавые революции - станут излишними, как только мы превозможем угнетение народа народом, класса классом, и насильственное владычество одних над душами других. Революции могут прекратиться, но революционность останется. Что, разве мы не говорим о революционных изобретениях и разве каждая новая великая мысль - не переворот своего рода?

- Это подтверждают и естественные науки; они показывают, что развитие происходит не одним лишь постепенным изменением, но и скачком, мутацией - революционно, одним словом.

- Правильно. Реформация была революцией - революцией религиозной; но поскольку религия нравственно ведет личность и общество, она была революцией и общественной, и политической. Католические государства, поскольку они не испытали столь сильного влияния религиозной и церковной революции, политически более революционны и радикальны, противоречия церковной религиозности и антицерковного просвещения поддерживают в них более сильное духовное, а значит, политическое напряжение. Мы видим это на примере православной Руси и хронической революционности романских государств; или - на различиях протестантского темперамента англичан и католического темперамента ирландцев. У нас и в нас сталкиваются темперамент католический и протестантский, радикальный и реформационный; этот конфликт и взаимное уравновешивание обоих вы можете наблюдать и в нашей сегодняшней политике. Политика периода нашего национального Возрождения была и есть в основе своей рационалистическая, просвещенческая. В этом мы подобны Франции - отсюда и естественные симпатии к ней.

стр. 81

- Вы говорите, что протестантские земли демократичнее католических.

- Само собой. Протестантизм разрушил аристократическое духовенство и целибат, разрушил католическую иерархию, тем самым демократизировал церковь и общество. Ссылаясь на Библию, привел к обучению и раздумьям церковников; тем, что последней инстанцией в вопросах веры сделал личную совесть, укрепил индивидуализм, личную свободу и личную ответственность, а не авторитет священников и церкви. Всем этим протестантизм подготовил и политическую демократию.

- И на ваш взгляд, протестантские страны более демократичны?

- Догадываюсь, что пришло вам на ум; но следует прежде посмотреть, как пойдет развитие дальше. Когда я говорю о протестантских землях, я имею в виду те, которые довольно хорошо знаю: Англию, Америку. Англия своим парламентаризмом, Америка своей декларацией прав человека явились учителями демократии.

- А Франция?

- Франция тоже провела свою Реформацию, правда, политическим путем - через просвещение и революцию. Позитивизм - дитя Франции, позитивизмом Франция руководствуется в своей политике и экономике; это явствует из характера их капитализма. Современный капитализм, индустриализм и буржуазия развились прежде всего и больше всего в протестантских странах, особенно в кальвинистских, пуританских. Об этом не без влияния Макса Вебера постоянно ведутся дискуссии. Вся система и дух протестантизма, ослабив чудодейственность и сакраментальность и усилив индивидуальную инициативу, привели к признанию личных усилий и незаметного повседневного труда. Современный капитализм и демократия развивались одновременно из одного и того же источника. И опять-таки оба связаны с современной наукой и философией; вовсе не случайно, что современные научные и философские направления заметнее проявлялись в протестантских землях. А национальная экономика как наука энергичнее всего развивалась в Англии. Не случайно, что именно в Англии социализм Маркса, отличный от социализма французского или русского, достиг научной зрелости; один был ориентирован на науку, другой - более политизирован, утопичен. Маркс и Энгельс в конце концов - под влиянием Англии - признали более правильной демократическую парламентскую тактику, а не революционный радикализм 1848 года...

Понятно, я не собираюсь грубо противопоставлять католицизм и протестантство. Ведь католицизм тоже внутренне преобразовался в результате конфликта с Реформацией, и с того времени между этими двумя направлениями в христианстве очень сильна взаимная связь, склонность полемическая, но тем более действенная. Для меня сейчас важно еще раз подчеркнуть ту глубокую связь, которая существует между религией и политикой, церковью и государством; церковь духовно вела общество, а тем самым - и государство; с другой стороны, государство охраняло права и законы, основанные в сущности на нравственности и тем самым - на религии. Своей великолепной церковной организацией католицизм основал высший тип теократии, папоцезаризм. Православие было цезарепапистским, так же как Реформация и Контрреформация; это выражено в принципе cuius regio, eius religio ⁷ . Современное государство становится все более светским, оно устанавливает контроль над всеми общественными организациями; сперва абсолютистский и авторитарный, по типу теократии, затем он все более и более переходит в режим конституционный, полудемократический и демократический. Таким образом, демократия и современные государственные устремления - наследники теократического режима. Теократия выводит государственную и политическую мощь из воли божеской, демократия - из воли народа; народ и им избранный парламент - источник силы и наивысший политический авторитет. Однако никак нельзя забывать, что уже схоласты признавали политическую власть народа и что существовали католитические и протестантские правоведы и теологи, которые провозглашали право на революцию и убийство тиранов.

- Вы не считаете, что религия ведет скорее к монархизму, чем к демократии?

- Религия - нет, но теократия - да. Разве монархизм не добивался признания, что он существует по божьей милости? Монархизм - это государственная форма аристократизма, однако аристократизм был не только политический, но и религиозный; иерархия. Аристократизм утверждает: я хозяин - ты слуга или раб; демократизм говорит: я хозяин - ты хозяин. Учение Иисуса, учение о любви

стр. 82

к ближнему и о всеобщем равенстве явно неаристократично, напротив. Из любви к ближнему, из сыновства божьего, на мой взгляд, проистекает демократизм, я бы сказал, истинный демократизм.

Демократия

- Какое самое глубокое обоснование вы сами дали бы демократии?

- Самый глубокий аргумент в пользу демократии - это вера в человека, в его ценность, в его духовность и в его бессмертную душу; это подлинное, метафизическое равенство. Этически демократия является политической реализацией любви к ближнему. Вечное вечному не может быть безразлично, вечное не может использовать вечное во зло, не может его эксплуатировать или насиловать.

- Таким образом, вы видите истинную основу демократии в религии; но - да позволено мне будет это сказать: в сущности, вы ведь теократ.

- Я не боюсь слов и потому не имею ничего против подобной формулировки, если вы понимаете теократию не буквально как господство Бога. Я вижу государство, жизнь государства, политику, как и всю жизнь, по-настоящему sub specie aeternitatis. Истинная демократия, основанная на любви и уважении к ближнему и ко всем ближним, есть осуществление божьего порядка на земле.

Демократия - это не только форма государства и не совсем то, о чем написано в конституциях; демократия - это взгляд на жизнь, он основан на вере в людей, в человечность и в человечество, а веры не может быть без любви, как не может быть и любви без веры. Я сказал однажды, что демократия - это дискуссия. Но истинная дискуссия возможна только там, где люди взаимно доверяют друг другу и честно ищут правду. Демократия - это разговор равных с равными, размышление свободных граждан перед лицом общественности, и слово "парламент" несет в себе прекрасный смысл, его нужно лишь воплотить!

Я сказал, "равных с равными". Я знаю, люди не могут быть равными; нигде на земле, ни среди людей, ни в обществе нет равенства - есть различия, разнообразие; на самом деле мы равноценны лишь как бессмертные души. Liberte, egalite, fraternite - и французская революция de fakto принесла заповедь Иисуса, заповедь любви к ближнему. Это звучит как парадокс, но это правда: даже французские рационалисты были теократами, хотя Бога почитали лишь как Высшую Сущность.

Демократический идеал - не только идеал политический, но и социальный, и экономический. Коммунизм я отрицаю. Без индивидуализма, без талантливых и изобретательных индивидуумов, без способных вождей, без гениев труда на благо общества невозможно разумно и справедливо организовать что бы то ни было. Со стороны социальной демократия означает преодоление деградирующей нищеты; в республике при демократическом устройстве не должно быть того, чтобы отдельные личности или сословия эксплуатировали своих сограждан - при демократическом устройстве человек не должен быть средством для другого человека. Естественное разнообразие должно быть организовано разделением и иерархией функций и работы; организация людей невозможна без вышестоящих и нижестоящих, но это должна быть именно организация, а не привилегия, не аристократическое господство, но взаимная служба. Демократии нужны вожди, а не господа.

Я принимаю демократию со всеми экономическими и материальными последствиями, но я основываюсь и на любви - на любви и справедливости, которая есть математика любви, и на убеждении, что в мире мы должны содействовать осуществлению божьего порядка, стремиться к синергии с божьей волей.

Я знаю, что принципы демократии часто выводятся из материализма; и хотя научно материализм уже превзойден - стоит только коснуться современных наук и посмотреть, что они говорят о материи, - но этот принцип живет в переоценке материальных условий жизни. Я знаю, был и есть гнет материальный, но это - лишь часть гнета морального. Иногда возражают против теизма - дескать, вера в бессмертие и любовь к ближнему довольствуются филантропией, нищенской сумой, это, де, не ведет к осуществлению современного и социалистического требования правового и законодательного устранения нищеты. Не понимаю, почему все-таки не ведет. Теизм, религия вообще не являются ведь только личной позицией, это и коллективный строй, и он всегда и всюду старается стать организацией. Любовь разумна, религия, ведомая разумом, будет осуществлять гуманизм через

стр. 83

законы, но никогда не избавит нас от нравственной обязанности личного участия и личной помощи. Вообще это была бы странная демократия, в которой не осталось бы места для нравственной инициативы индивидуума.

- Вы говорите о подлинной демократии; нынче стало расхожей привычкой искать в ней ошибки и говорить о кризисе демократии.

- Скажите на милость - кризис демократии - да где же нынче нет кризиса? Мы ведь живем в переходную эпоху; как вам известно, Швегла считал, что война все еще продолжается, даже если уже не стреляют. Мы - все государства и народы - находимся в процессе трудного перерождения; неправомерно требовать, чтобы произведение было создано сразу совершенным и - на века. Это не означает, что наша демократия и вообще наши институты не могли бы быть лучше, чем они есть. У демократии есть свои ошибки, потому что граждане совершают свои. Каков поп, таков и приход.

Посмотрите: у нас столетиями не было своих династий, не было - за некоторыми незначительными исключениями - и национально осознавшего себя дворянства; не было у нас своих вельмож и богачей - своей историей и природой мы обречены на демократию. Со стороны культуры мы относимся к европейскому Западу; и тут опять - завет просвещенного демократизма. Мы - народ, душой и телом демократический; и если у нашей демократии есть свои недостатки - мы должны бороться именно с этими недостатками, но не с демократией.

К примеру, можно услышать, что, де, парламента уже недостаточно. Не уже, а еще недостаточно: парламент избран избирателями, а кто воспитывал их политически и нравственно? Прежний режим; депутатов, которые выросли бы во время Республики, у нас еще нет. Демократия не должна отражаться лишь на листках конституции или в речах демагогов. Даже самый лучший парламент собирается не для того, чтобы путем голосования решать, что есть истина, право и нравственность; об истине, об основных принципах политики, права и нравственности нельзя судить по результатам голосования, исходя из мнения большинства. Сама по себе демократия не воспитывает людей. Честных, настоящих людей воспитывает семья, школа, церковь, государственное управление, литература, журналистика и так далее - и может ли демократия быть этому помехой? Нет ли тут политического circulus vitiosus ⁸ ? Демократию создают демократы, и лучшую демократию - лучшие демократы. Но мы должны также признать и то, что определенная часть вины лежит и на так называемой интеллигенции - священниках, учителях, писателях, служащих и вообще людях, воспитывающих и ведущих массы. Если демократия - это ведомое большинство - то кто и какие у нее вожди? Один французский писатель недавно совершенно справедливо заговорил о "предательстве интеллигенции".

Сетуют на коррупцию - хорошо, займемся ею! Но не позволим все свести к общим заявлениям - и не станем верить коррумпированным, сетующим на коррупцию. Вполне хватает "тихой" коррупции - той, что ловко обходит законы, - с коррупцией почти легальной невозможно бороться негативно, - необходима конструктивная позиция: больше уважения к законам и государству! Да, я имею в виду гражданскую мораль - лояльность в английском смысле.

Точно так же как, борясь с коррупцией, пытаются ограничиться обличением политических ошибок, обвинением в неспособности по адресу депутатов парламента, правительства и всех возможных общественных деятелей. Да, мы совершаем ошибки, я сам совершал их во множестве, мы еще не умеем обходиться без ошибок. Республика, демократия, наше государство - еще молоды и достались нам почти даром. У нас нет традиций в политике и в администрации, отсюда и наши ошибки.

Я не возражаю против критики, напротив, я выступаю за критику всех ошибок и недостатков; однако эта критика не должна вырождаться в демагогию, - она должна указывать пути исправления и поучения. Нам нужны критики образованные и честные, критики, обладающие гражданским мужеством и отвагой; истинная критика- это не разнос и не перекладывание ответственности на других, это сотрудничество и совместная ответственность.

Сетуют на политические партии. И это справедливо, поскольку нельзя потворствовать партийному эгоизму. Но ведь партийные парламентарии не есть и не могут быть выше среднего уровня их избирателей, а он, в свою очередь, зависит от пропаганды, печати и гражданского воспитания! Одну вещь мы вправе требовать от партий неукоснительно: чтобы они выбирали своих депутатов и представителей из

стр. 84

числа честных, политически способных и образованных мужчин и женщин. Для меня политика и демократия - дело чрезвычайно серьезное, и оно состоит для меня в том, чтобы трудиться ради этих самых лучших избранников.

И если мы на самом деле стремимся исправить положение, то не должны забывать и о своей политической смене - для государства, для его правительства и партий - это очень серьезный вопрос! Давняя проблема отцов и детей! И снова тот же заколдованный круг: достаточно ли осознают это наши духовные учителя, писатели и журналисты? Помнят ли об этом правительства, партии и депутаты?

- А как быть с голосами тех, кто требует сословного государства или диктатуры?

- Ну, не станете же вы требовать, чтобы я прочел лекцию по страноведению;

просто мы исходили из наличного политического положения и высказали кое-какие соображения по поводу путей исправления наших общественных дел. Я знаю, есть и у нас люди, которые восхищаются сословным и тоталитарным государственным устройством.

- Но только в виду имеются великие и сильные государства, мелкие уже не вызывают такого восхищения.

- Все понятно. Людям нравится власть, но скопировать власть нельзя; ни один режим не в состоянии превратить маленькое государство в великую державу. Люди мало думают о том, что годится для нас; часто лишь подражают чужому, вместо того, чтобы у чужого поучиться, - подождав и убедившись, как что себя проявит! Для исторического аргумента мало пяти или десяти лет. Ну, скажем: что такое сословное государство? В средневековье государства всегда были сословными, естествен вопрос - почему люди от них отказались? Может, тогдашние сословия были менее эгоистичные, чем теперешние партии? И разве наши партии не являются в большинстве своем сословными? Нынче возникли сотни и сотни специальных служб и соответственно разных сословных интересов; как вы хотите достигнуть между ними согласия, если не с помощью парламента? Создание диктатуры сопровождалось ликвидацией парламентов, но одновременно и подчинением воли людей диктату; собственно, потому теперь люди и добиваются демократии. И опять-таки: абсолютистские монархии являлись своего рода диктатурами, - почему же люди отвергли их?

Когда окончилась война, я думал: у нас будет республика, но поначалу придется управлять диктаторским способом. Но, как видите, наша республика обошлась без этого. Я не боюсь слов и утверждаю, что без определенной ступени диктатуры нет и демократии; когда не заседает парламент, принятие решений целиком берет на себя правительство и Президент республики; но они связаны законами и впоследствии могут подвергнуться критике и контролю со стороны парламента, а также газет и собраний. Это как раз и есть основа демократии: свободная критика и общественный контроль.

Я принципиальный, но не слепой сторонник демократии; мне известны слабости системы, я проанализировал всевозможный негативный опыт, но нисколько не жалею о решении, которое я принял, возвращаясь с войны: служить демократии и республике.

Демократия - это гарантия мира. Для нас и для всей земли.

Народ

Малый народ

- Вы сказали, что в новое время к государству и церкви прибавились также народ и нация как главная политическая сила.

- Да, но значительно позже. Национализм и социализм - самые молодые политические силы, поэтому в них еще столько брожения. Прежде не было национальных вопросов - церковь своим универсализмом соединяла все народы; государства были династические и территориальные, но не национальные. Правда, была ксенофобия - вы обнаружите ее уже у нашего Далимила, но осознанный национализм - это порождение только прошлого столетия. В сущности все государства делятся нынче по национальному признаку; по крайней мере, в Европе уже нет

стр. 85

жгучей проблемы порабощенных и свободных народов, есть только проблема народов малых и больших, государств сильных и численно более слабых.

Я знаю, количество народа - очень важный фактор. Отсюда численность войска и его вес, - что понятно; экономическая мощь тоже зависит от числа работающих. Любая работа, физическая и умственная, при большем количестве рук и мозгов может быть удачно поделена; и это влияет на количество и качество производства, на конкурентную способность и так далее. И наконец- масштаб страны, ее территории - тоже огромное преимущество.

Однако количество не является все-таки решающим фактором. У нас хватает примеров, когда государства, не столь великие, успешно восставали против великих и наносили им поражение; точно так же в литературе и искусстве, в области культуры вообще качество не зависит от количественной мощи. Взять к примеру значение итальянских городов или немецкой Ганзы, древних Афин, древней Иудеи и так далее. Спрашивают также, какие - великие или малые - народы более счастливы? Сравниваются Голландия, Дания и другие с Россией, Китаем, Индией. Но кто и чем может измерить человеческое счастье?

В Европе пять держав, пять больших народов, два - средней величины и почти тридцать малых; одним словом, я сказал бы так: речь идет о том, чтобы больше не трогали небольших и маленьких! Уже перед войной меня привлекла судьба малых народов; я видел для них один-единственный путь - политическое сотрудничество и взаимодействие в деле экономики и культуры. Во время войны для меня стало очевидно: если сможем добиться освобождения мы, то должны быть освобождены и все порабощенные народы; проблема малых народов для меня была как раз вопросом мировым. Я выразился бы так: большие государства и народы важны для мира уже собственной силой и количеством; народы поменьше должны иметь значение для мира уже по своей релятивной малости и слабости. Хорошим доказательством моей мысли может служить Малая Антанта, а теперь уже Балканский договор и так далее.

Важно понять, что современное национальное чувство развилось одновременно с ощущением интернациональной принадлежности. Национализм и интернационализм не исключают друг друга, а уравновешивают. Народам угрожает не интернационализм, но другие национализмы, как мы называем их - захватнические интернационализмы. Современный интернационализм, представленный Лигой наций и прочими организациями, знаменует существенный прогресс именно в решении прав наций.

Великость и малость народов - не есть окончательная данность; великие народы со временем могут стать относительно небольшими, маленькие - большими и даже великими. Нынче у нас в распоряжении есть уже обнадеживающие начала научной популяционистики - науки о народонаселении; статистика сообщает государственным управлениям, государственным деятелям и историкам показательные цифры. Нынче административная работа и политика не могут осуществляться как Бог на душу положит; мы обязаны считаться с тем, сколько в стране жителей и каких, сколько безработных, сколько человек ежегодно может эмигрировать и так далее. Мы ощущаем, что Америка уже не принимает наших эмигрантов с такой же охотой, как прежде; по Италии, Японии, Германии мы видим, как влияет на них страх перенаселенности. Нынче уже ни один государственный деятель и администратор не может избежать популяционистских проблем, ими занимаются и этики, и духовенство, и врачи. И это еще одно соображение в пользу того, что политика, - хочет она того или нет, - должна иметь научную основу.

Перед войной подсчитывали, как изменится население отдельных народов за пятьдесят, сто лет. Французы были объявлены нацией вымирающей. Нынче статистики, и как раз немецкие, показывают, что в количественном отношении немцев тоже становится меньше; будущая Европа станет, мол, по преимуществу славянской. Для нас существенно, что в Словакии население будет расти быстрее, чем в наших исторических землях; наши немцы несколько менее плодовиты, чем чехи. Все это для не столь отдаленного будущего имеет немалое политическое значение, и предусмотрительные правительства не станут выпускать этот фактор из своего поля зрения.

- Оправдывает ли этот количественный рост славян панславистскую программу?

стр. 86

- Осторожно с этим словом: программа. Обычно это бывает страшно расплывчато - уже Неруде не нравилась эта "славянская болтовня". Все-таки существует такое множество противоречий между славянскими народами; много их и у нас. Сейчас все славянские народы, включая лужичан, свободны, так что теперь прежде всего нужно заботиться о том, как бы поднять свой народ. Как самостоятельное государство, Чехословакия будет стремиться к дружбе со славянами; к этому нас вынуждает и то, что у нас общие противники.

Я не недооцениваю эмоциональную значимость идеи славянской взаимности; однако расцениваю ее как ступень ко взаимности более широкой и самой широкой. Уже Коллар - наряду с идеей славянской взаимности выдвигал также и идею взаимности с народами неславянскими!

Любовь к народу

- У нас часто возникает вопрос о нашем национальном характере. Романтики говорили о голубином характере; нынче в нем подчеркивают скорее трезвые, практические черты. Так кто же мы, собственно, есть?

- Трудно сказать. Я скептически отношусь к расхожим определениям национального характера, равно как и к тем, что дают себе иные народы. Кто истинный чех- Жижка или Гус, Хельчицкий или Коменский? Добровский, Палацкий, Гавличек или Ганка и Юнгманн? Я как-то читал книгу швейцарского автора о двух Франциях. Сетуют на отсутствие у нас единства вроде как бы на чешскую и вообще - славянскую черту характера, но немцы упрекают себя буквально в том же самом. И так далее. Проблема становится еще запутаннее, если мы поставим вопрос, меняется ли национальный характер, как именно в разное время и есть ли такие характеристические особенности, которые оставались бы неизменными? Необходимо учитывать, что от древнейших времен по сей день происходит непрестанное смешение народов и племен. Так называемой "чистой крови", по крайней мере, в Европе нет нигде.

И потом: как и в какой степени национальный характер образуют экономические отношения - благосостояние, нищета, питание и профессия, техника, культура, религия и нравственность, гигиена и так далее? И наоборот, необходимо проанализировать - в какой степени особые экономические отношения, религия, нравственность, культура вообще определяются национальным характером? Скажем, в какой мере и как определяется национальностью математика, имеет ли математика французская или английская какой-либо особенный национальный оттенок и какой? Что католицизм в сущности проявление романского характера, протестантизм - германского, а православие - славянского - я не отрицаю, как не отрицаю, что народам присущ особый физический и духовный характер, но не считаю антропологические и этнологические знания настолько безусловными, чтобы по ним можно было толковать историю народов и создавать правильную политику.

Из нашей истории выпали почти триста лет, когда отсутствовала независимая политическая и духовная жизнь; этим я объясняю для себя слабость нашей политики; я не пытаюсь вывести наши недостатки в политике из характера народа.

- Потом: как общество - мы не имеем традиций; народная крестьянская традиция ломается, а другой у нас еще нет: почти все мы вышли из бедных крестьянских родов и пока не имели возможности сформироваться.

- Скажите, давно ли мораване не стали считать себя народом особым, отличным от чехов, так что заговорили о нации моравской? А теперь к нам присоединились словаки, и мы говорим только о двух народах. И речь ведь шла бы не только о постижении народного характера, но о характере различных земель; какие, например, различия между моравским валахом и ганаком? Поэтому я повторяю: мы не были свободны, а любая зависимость мешает характеру развиться и раскрыться в полной мере, согласно своему внутреннему закону.

- Это можно проследить и по нашей литературе. У нас замечательная поэзия, но нет романа и драмы. Для поэзии достаточно опыта личной жизни; роман и драма предполагают накопленный опыт поколений; романы - создание целого народа.

- Да, стих, продиктованный сильным чувством, может удастся многим поэтам. Но это именно выражение определенного личного чувства; нечто иное - роман или драма, предполагающие опыт художественного наблюдения за жизнью народа,

стр. 87

общества, классов, сословий и так далее. В наших романах меня задевает некоторая незрелость, ограниченное знание собственной и чужой жизни, отсутствие общемировой точки зрения. Недостает наблюдательности.

Иностранцы говорят про нас, что мы талантливы, практичны, трудолюбивы - спасибо и на этом. В самом деле, наши крестьяне, наши рабочие - одни из самых лучших; мещане и интеллигенция - еще не созрели, но ведь мы, чехи, стали переселяться в города лишь шестьдесят-восемьдесять лет назад - я еще помню, какое скромное это было начало и могу судить, какой значительный путь мы прошли с тех пор.

Нам необходимы пятьдесят лет непрерывного спокойного развития, чтобы мы оказались там, где мы хотели бы быть уже сегодня. Это - не слепая вера в наши способности и упорство - это наша история, со всеми ее взлетами и падениями, но факт остается фактом - мы выстояли в великих политических бурях и сумели возродить государство во времена мирового катаклизма, и все это свидетельствует о нашей способности вести самостоятельную политику. Я не думаю, что преувеличу, сказав, что наша история - одна из самых интересных - мы молодцы, но часто оступаемся. У немецких антропологов я нахожу индексы черепа и мозга, по которым нас относят к числу первых народов: мы талантливы, что правда, то правда, но мы несколько неустойчивы, недостаточно рассудительны, а в политике, скажу прямо, еще совсем юнцы; политическая неискушенность - это благоприятная почва для демагогии, и демагогии у нас более чем достаточно. Разговоры о кризисе демократии и недостатках парламентаризма в значительной степени идут именно от этой неискушенности. Отсюда и обезьянничанье, заимствование всяких иностранных политических "измов"; одним словом, у нас думают не своей головой и не так, как нам свойственно. За время австрийского владычества мы привыкли отрекаться от государства - это было следствием порабощения; мы даже наговаривали на себя - самостоятельными мы, де, быть не можем. И опять-таки это не так, я с этим никогда не соглашался; хоть я понимал, что люди угнетенные, несвободные, деформированные рабством не могут легко, одним махом превратиться в людей свободных и смелых духом. Поэтому у нас такая масса людей до сих пор чурается государства - своим недоверием, отрицанием государственной администрации, дурным отношением к целым слоям сограждан; грубо говоря, есть еще люди, которые берут сторону скорее убийцы, чем полицейского. У наших людей жива патриотическая традиция, это правда, но они остались слишком негосударственными, антигосударственными, чуть ли не анархистами. Они не сознают, что это состояние досталось им со времен австрийского владычества. Избавиться от этого влияния - значит, обрести понимание важности государства и государственности, причем государственности демократической. И этого мы должны требовать не только от бюрократии и армии, но и от всех граждан. И не только от чешского и словацкого народов.

Демократия должна быть живее и деятельнее, чем прежний режим - в особенности наша демократия. Мы обязаны постоянно помнить, что мы - небольшой народ, живущий в неблагоприятных географических условиях; практически это диктует нам необходимость больше знать мир, больше думать, больше уметь, чем другие. Или, по Палацкому: каждый сознательный чех и словак должен производить в три раза больше, чем граждане больших государств, находящихся в более выгодном географическом положении. К примеру, каждый образованный человек обязан у нас владеть по крайней мере двумя языками - на это потребуется затратить больше труда и времени, но зато какая выгода не только для образования, но и для практического общения! И так во всем: уж если мы хотим выстоять с честью, то потребуются более интенсивные политические и культурные усилия. Да, тут требуется работа; но тот, кто не желает всерьез трудиться - пусть не разглагольствует о народе и патриотизме.

Истинная любовь к народу - прекрасное дело; для воспитанного и честного человека она подразумевается сама собой; поэтому он не разглагольствует о ней, точно так же как воспитанный мужчина не болтает всему свету о любви к своей жене, семье и так далее. Истинная любовь стремится оберегать, приносить жертвы и главное - отдавать свой труд. А для труда на благо народа и государства необходима ясная, разумная политическая и культурная программа - одни страсти и вспышки ничего не дадут. Совсем не одно и то же - патриотизм и игра

стр. 88

в патриотизм; сколько уж намучился Гавличек с этим ярмарочным патриотизмом, но его как бы и не убывает!

Свой патриотизм мы теперь должны проявлять в осознанном отношении к государству. Это государство принадлежит нам, оно - наше по историческому праву, по принципу национального большинства и по тому, что мы сами его создали; но у нас много и национальных меньшинств, и потому мы обязаны сознавать разницу между государством и народом: народ- это организация культурная, государство - организация политическая. У народа свои задачи, у государства - свои. Конечно, они не должны противоречить друг другу. Это государство мы создали сами, и мы должны уметь его вести и им управлять; наша задача - привлечь к идее демократической республики национальные меньшинства, с которыми мы вместе живем. Их количество и уровень их культуры диктует нам и условия демократического договора, наше поведение по отношению к национальным меньшинствам практически задано опытом нашей собственной жизни в Австро-Венгрии: то, чего мы не хотели, чтобы делали нам, мы не станем делать и другим. Программа "отца нации" Палацкого относится и к нам, и к нашим будущим гражданам. Наша история, политика Пржемысловичей, святого Вацлава, Карла, Иржи из Подебрад должна стать примером для проводимой нами политики в отношении наших немцев. Факт остается фактом - мы окружены великим немецким соседом, и это обязывает каждого мыслящего чеха вести политику осмотрительную и просто мудрую.

- Нет ли конфликта между любовью к народу и гуманизмом, иначе говоря - между национализмом и гуманистическими идеалами - такими, как пацифизм, взаимопонимание между народами и т. д.?

- Между любовью к народу, любовью к родине и гуманизмом противоречия нет; между современным национализмом и гуманизмом это противоречие возникает. Уже одно это чужое и новое обозначение свидетельствует о том, что патриотизм в том понимании, какого требовали и какого придерживались наши будители - это нечто иное, чем современный национализм.

Говоря о нашей национальной программе, следует вспомнить, что я сказал о развитии Европы и о нашей истории, мы обязаны проводить политику мировой ориентированности, а это значит - поддерживать деятельные живые связи с остальными народами. Наше национальное Возрождение - дитя просвещения и позднейшего романтизма, оно возникло на основе гуманистических идеалов восемнадцатого и девятнадцатого столетий, провозглашенных во Франции, Германии, всюду. Гуманизм - вот наша национальная программа, программа Добровского и Коллара, Палацкого, Гавличка и - разумеется - Коменского, королей Иржика, Карла Великого и святого Вацлава.

Гуманизм не исключает и не ослабляет любви к народу; я могу, более того, должен деятельно любить свой народ, но не должен ненавидеть иные народы. Истинная любовь доказывается не ненавистью, а только любовью. Человечество - это совокупность народов, ничто, кроме народов, и никак не выше них. Гуманизм - это любовь не только к соседям, но и к человечеству. Если попытаться как-то представить себе человечество более конкретно - я вижу бедное дитя, которому могу помочь - и это дитя для меня - человечество. Община, с которой я делю заботы, народ, с которым я связан языком и культурой - это человечество. Община, состоящая по меньшей мере из сотен людей, ради которых фактически, реально, а не на словах мы можем что-то совершить. Человечность состоит не в том, что мы страдаем обо всем человечестве, но в том, что мы всегда ведем себя по-людски. И если мы требуем от политики, чтобы она служила человечеству, я тем самым вовсе не утверждаю, что она не может быть национальной, но чтобы она была справедливой и пристойной. И это все.

Ни как личности, ни как народы мы здесь не затем, чтобы выполнять свои эгоистические задачи. Народ, который жил бы только собой, был бы таким убогим, как человек, который жил бы лишь для себя одного. Без веры в идеи и идеалы жизнь отдельных людей и народов - лишь жалкое существование.

- Разумеется, это политическое кредо идеалиста.

- Помилуйте, сударь: реалиста, реалиста в философии и в политике. Политически реализм для меня означал: не утопай в воспоминаниях о славном прошлом; не держись за лозунги и слова, но совершай поступки, ибо только так можешь

стр. 89

улучшать дела и приводить их в порядок; не витай в облаках, но держись ближе к земле, она надежнее и вернее. Чему бы ты ни служил, держись реальности.

- Только реальности?

- Да; но реальность- это ведь и духовность, душа, любовь, нравственные установления. Бог и вечность. Только с ними мы живем полной жизнью в полной и цельной реальности - независимо от того, идет ли речь о личности или об истории народов. Только эта наполненная жизнь не имеет внутренних противоречий, только такая жизнь имеет истинный и ясный смысл...

- и только такую жизнь можно назвать счастьем.

- Да.

Примечания

1. Под углом зрения вечности (лат.).

2. Наставница жизни (лат.).

3. Мир, земля, территория (лат.).

4. Хорошая земля, плохие соседи (лат.).

5. Греческие образцы листайте и ночью, и днем (лат.).

6. Спасибо (ит.).

7. Чье правление, того и религия (лат.).

8. Порочного круга (лат.).

Постоянный адрес данной публикации: