ELIBRARY.COM.UA is an Ukrainian library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!

Libmonster ID: UA-11448

Share with friends in SM

Послесловие академика Н.Н. Болховитинова

I

Сила того негодования, с которым американцы отвергают воззрения и способы действий нынешних кремлевских правителей, уже сама по себе ясно указывает на их горячее желание видеть в России появление других воззрений и другого порядка, резко отличного от того, с чем нам приходится иметь дело в настоящее время. Позволительно, однако, задать вопрос: есть ли в наших умах отчетливое представление о том, в какие формы должно вылиться это новое русское мировоззрение, каким должен быть новый русский порядок и как мы, американцы, можем содействовать их установлению. Теперь, когда одновременное существование двух систем на нашей планете привело к такому непомерному напряжению и тревоге во всем мире и когда уже теряется надежда на то, что эти две системы могут сосуществовать, - у многих появляется склонность считать, что главным вопросом является вопрос о победе или поражении в будущей войне; для них этот вопрос затмевает вопрос об образе будущей, более приемлемой России, а иногда с ним даже сливается. Некоторые американцы, при одной лишь мысли о возможности войны, возвращаются к своей дурной привычке - считать, что война повлечет за собою какое-то окончательное, и притом положительное, решение всех вопросов, что война явится завершением - и счастливым завершением - чего-то, а не началом чего-то нового.

Такой взгляд сам по себе является, конечно, величайшим заблуждением, даже если оставить в стороне мысль о связанных с войной кровопролитии и жертвах. Война с советской державой, даже если бы она увенчалась относительным успехом (а нам не следует забывать, что такая война может принести только относительный успех), - сама по себе ничего не дала бы, или дала бы весьма мало, в смысле достижения тех перемен в России, которые нам желательны; война только ближе столкнула бы нас с различными сторонами проблемы, которая уже существует и с которой все равно должен считаться каждый американец, отвергающий советский способ действий - независимо от того, произойдет война или нет. Проблема эта заключается в следующем: что должна представлять собою та Россия, которую мы предпочли бы видеть; с которой, говоря попросту, нам было бы легче жить; существование которой позволило бы установить в мире более устойчивый международный порядок; которая одновременно была бы желательной для нас и реально осуществимой?

Проблема возможности иной, более приемлемой России, в сущности, не связана с вопросом войны и мира. Война сама по себе не вызовет к жизни такой России. Наоборот, война вряд ли может дать что-либо положительное в этом смысле, если она не будет сопровождаться хорошо продуманными и энергичными усилиями, помимо


Текст статьи дается в переводе профессора Гарвардского университета и редактора "Нового журнала" (1946-1959) М.М. Карповича, который блестяще знал английский язык и сопроводил статью своими комментариями (Новый журнал, 1951, кн. 26, статья с. 256-278, комментарии с. 279-288). Разрешение на перепечатку получено от Джорджа Кеннана и от редактора "Нового журнала" Вадима Крейда.

стр. 81


военных мероприятий. С другой стороны, продолжение существующего положения без "большой войны" не исключает возможности возникновения иной, новой России. Все зависит от множества другого рода условий, которые должны быть созданы множеством людей, - будь то во время войны или во время мира. Не все эти условия могут быть созданы американцами. В смысле непосредственных действий американцы могут сделать очень мало. Но мы располагаем значительными возможностями для того, чтобы повлиять на исход событий; мы не должны забывать, что может наступить время, когда наши усилия могут изменить ход событий в ту или иную сторону. Вот почему вопрос о нашем отношении к русскому будущему заслуживает самого пристального и вдумчивого внимания. В нашем стремлении определить это будущее мы должны учитывать два фактора, имеющих особое значение: 1) мы должны знать, чего мы хотим, и 2) мы должны дать себе отчет в том, как нам следует действовать для того, чтобы облегчить, а не затруднить воплощение в жизнь наших стремлений. Слово "облегчить" применено здесь сознательно: мы имеем дело лишь с иностранным государством, и наша роль может быть лишь ограниченной, подсобной по сравнению с более важной ролью, которую должны в этом деле играть другие.

II

Что же должна представлять собою Россия, которая была бы приемлема для нас, как член мирового коллектива?

Быть может, прежде всего следует выяснить, о какой России было бы напрасно мечтать. Такую Россию - Россию, на появление которой мы не должны рассчитывать, нам легко себе представить, а именно: капиталистическое, либерально- демократическое государство, сходное по строю с нашей республикой.

Если мы рассмотрим, в первую очередь, вопрос экономического устройства, то мы увидим прежде всего, что Россия едва ли была знакома с частной инициативой, в том ее виде, к которому мы привыкли в Америке. Даже в дореволюционные времена русское правительство всегда держало в своих руках целый ряд экономических отраслей, в частности, транспорт и военную промышленность, которые в Соединенных Штатах неизменно, или во всяком случае как правило, находились в частных руках. В более раннюю эпоху русской истории были, правда, именитые семьи русских предпринимателей, прославившиеся размахом своего торгового пионерства в мало развитых районах русского царства. Но, в общем, частный русский капитал играл более важную роль в области товарообмена, чем в области промышленного производства. Русские предприниматели создавали главным образом торговлю, а не промышленность. К тому же торгово-промышленная деятельность не считалась в России таким почетным занятием, как на Западе. Существовало традиционное, коренное русское, купеческое сословие, но оно не отличалось ни широтой кругозора, ни сознанием своей социальной роли и потому не вызывало к себе особого уважения. Портреты купечества в русской литературе обычно отрицательные и производят удручающее впечатление. Представители помещичьего дворянства, вкусы и предрассудки которых оказывали решительное влияние на нравы русского общества, по большей части смотрели на торгово-промышленную деятельность свысока и старались держаться в стороне от нее. В русском языке не было слова, соответствующего нашему понятию "businessman"; в нем было только слово "купец", и этот термин далеко не всегда имел лестное значение.

Даже в самый разгар той индустриализации России, которая с неожиданной энергией стала развиваться в конце прошлого столетия, все еще были ясны, с одной стороны, отсутствие необходимой традиции ответственности и сдерживающих начал у капиталистов и, с другой стороны, общая неподготовленность правительственных органов и широкой общественности к тому, чтобы справиться с возникшими новыми проблемами. Это промышленное развитие опиралось скорее на индивидуальные начинания, чем на широкое распределение собственности на акционерных началах. Ха-

стр. 82


рактерной чертой этого развития было быстрое скопление денежных средств в руках отдельных лиц и семейств, которые далеко не всегда знали, что им делать со своим богатством. Со стороны, способ расходования этих богатств зачастую казался столь же сомнительным, как и пути, которыми они приобретались. Отдельные капиталисты жили в непосредственной близости от своих рабочих, а многие из владельцев фабрик и заводов жили даже прямо на заводских участках. Это походило скорее на картину, типичную для ранней промышленной революции, как она была изображена Марксом, чем на современные условия жизни в передовых западных странах. Возможно, что этим отчасти и объясняется успех марксизма в России. Русский промышленник стоял на виду у всех, во плоти, и часто напоминал своей тучностью, а иногда (не всегда, конечно) и своей грубой вульгарностью, капиталиста, изображаемого карикатуристами эпохи раннего коммунизма.

Все это свидетельствует о том, что в глазах народа частная инициатива в царской России не успела еще приобрести и малую долю того престижа и значения, которыми она пользовалась к началу нашего столетия в странах с более старой коммерческой культурой. Быть может, с течением времени частная инициатива в России и приобрела бы такое значение и престиж. Шансы на это все время росли. В дореволюционной России можно было найти немало примеров эффективного и прогрессивного руководства промышленными предприятиями, и такие примеры все умножались.

Но нельзя забывать, что все это было очень давно. Со времени революции прошло тридцать три года. За эти годы, в тяжелых условиях советской жизни, отжило целое поколение. Из лиц, способных повлиять на ход событий в России, только незначительное меньшинство вообще еще помнит дореволюционные времена. Младшее поколение не имеет никакого понятия ни о чем, кроме государственного капитализма, насильственно созданного советским режимом. Здесь же мы рассуждаем о чем-то, относящемся даже не к не определенному будущему.

Учитывая все это, мы должны признать, что русское национальное самосознание не подготовлено к установлению в России - особенно в ближайшем будущем - ничего подобного системе частной инициативы, в том виде, в каком знаем ее мы, американцы. Это не исключает возможности развития русской частной инициативы в будущем, при благоприятном сечении обстоятельства. Но она никогда не уложится в систему, тождественную нашей. И никому не удастся форсировать темп ее развития особенно извне.

Правда, слово "социализм" столько лет тесно связывалось со словом "советский", что оно стало глубоко ненавистным многим людям в пределах и за пределами Советского Союза. Но из этого легко сделать ложные выводы. Можно допустить, что розничная торговля и другие формы обслуживания каждодневных индивидуальных потребностей когда-нибудь, в значительной своей доле, вернутся в России в частные руки. В сельском хозяйстве, как мы сейчас увидим, несомненно произойдет широкий переход к частной собственности и к частной инициативе. Возможно также, что система кооперативного производства так называемых артелей - система, корни которой глубоко уходят в русскую традицию и русское сознание - может когда-нибудь привести к экономическим отношениям, представляющим собой существенный и положительный сдвиг в подходе к современным проблемам труда и капитала. Но значительные секторы экономической жизни, которые мы привыкли относить к сфере частной инициативы, почти наверное останутся в России в ведении государства, независимо от облика будущего политического строя. Это не должно американцев ни удивлять, ни пугать. Нет никаких оснований для того, чтобы формы экономической жизни России, за некоторыми исключениями (они будут указаны ниже), могли считаться жизненно важным вопросом для внешнего мира.

Сельское хозяйство заслуживает особого места в наших размышлениях на эту тему. Сельское хозяйство - ахиллесова пята советского строя. Оставленное в частных руках, оно являлось бы уступкой человеческой свободе и личной инициативе, - уступкой которую всякий настоящий большевик считает недопустимой. В условиях

стр. 83


насильственной коллективизации, он требует сложного аппарата для обуздания крестьянства, чтобы прикрепить его к земле и заставить на этой земле работать. Насильственная коллективизация крестьянского населения по всей вероятности является в настоящее время самой серьезной причиной недовольства в Советском Союзе, за исключением разве лишь жестоких полицейских методов, с которыми коллективизация тесно связана. Можно с уверенностью полагать, что одним из первых актов будущего прогрессивного правительства России будет отмена ненавистной системы сельскохозяйственного рабства и восстановление у крестьян того чувства личного удовлетворения и той инициативы, которые связаны с частным землевладением и со свободой распоряжения сельскохозяйственными продуктами. Коллективные хозяйства, возможно, будут продолжать существовать, ибо самой ненавистной чертой теперешней системы является не сама идея производительных кооперативов, а тот элемент принуждения, который лежит в ее основе. Коллективы будущего, однако, будут добровольными кооперативами, а не союзами, созданными из-под палки.

Обращаясь к политической стороне дела, мы, как уже было указано выше, не можем ожидать появления либерально- демократической России, созданной по американскому образцу. Это необходимо подчеркнуть со всей силой. Это не значит, конечно, что будущий русский режим обязательно будет анти-либеральным. Нет более прекрасной либеральной традиции, чем та, которая была в русском прошлом. Да и в наши дни многие русские люди и русские общественные группы глубоко проникнуты этой традицией и готовы сделать все, что в их силах, для того, чтобы она стала господствующей в новой России. Мы только можем от всей души пожелать им успеха. Но мы не окажем им услуги, если будем ожидать от них слишком быстрых и слишком больших успехов, или же если будем надеяться, что они создадут строй, подобный нашему. Русским либералам предстоит трудный путь. Они найдут в своей стране молодое поколение, которое не знает иной власти, кроме советской, и которое подсознательно приучено мыслить в терминах этой власти, даже когда оно питает к ней вражду и ненависть. Многие характерные черты советской системы переживут советскую власть, хотя бы уже потому, что все другое, что можно было бы ей противопоставить, было уничтожено. Некоторые же черты советской системы заслуживают того, чтобы они пережили ее, ибо ни одна система, просуществовавшая десятилетия, не может быть лишена отдельных положительных черт. Программа всякого правительства будущей России должна будет учесть тот факт, что в русской жизни был советский период и что этот период оставил - вместе с отрицательным - и свой положительный отпечаток. Плохую помощь окажут членам правительства будущей России те западные доктринеры и нетерпеливые доброжелатели, которые будут ожидать, что они создадут в кратчайший срок точную копию демократической мечты Запада - только потому, что эти русские люди будут заняты поисками нового строя, способного заменить тот, который мы теперь называем большевизмом.

Во почему нам, американцам, в особенности следует сдерживать, а если возможно, то и раз навсегда уничтожить укоренившуюся среди нас склонность судить о других народах в зависимости от того, в какой степени они похожи на нас самих. В наших отношениях с русским народом для нас теперь более чем когда-либо важно помнить, что наш строй может представляться неподходящим для людей, живущих в иной атмосфере и иных условиях, и что возможно существование социального и государственного строя, не заслуживающего осуждения, хотя бы он и ни в чем не был сходен со строем американским. Сознание такой возможности нисколько не должно нас смущать. В 1831 г. де Токвиль, писавший из Соединенных Штатов, правильно заметил: "Чем больше я знакомлюсь с этой страной, тем больше я проникнусь сознанием истины, что нет ничего абсолютного в теоретической оценке политических учреждений, и что их эффективность зависит почти всегда от исторических условий, в которых они возникли, и от той социальной среды, в которой они действуют".

Формы правления выковываются преимущественно в горниле практики, а не в безвоздушном пространстве теории. Они соответствуют национальному характеру и на-

стр. 84


циональной действительности. В национальном характере русского народа есть много положительных черт, а настоящее положение в России настоятельно требует создания новой формы правления, которая позволила бы этим положительным чертам проявиться. Будем надеяться, что такая перемена осуществиться. Но когда советская власть придет к своему концу, или когда ее дух и ее руководители начнут меняться (ибо и тот и другой конечный исход возможен) - не будем с нервным нетерпением следить за работой людей, пришедших ей на смену, и ежедневно прикладывать лакмусовую бумажку к их политической физиономии, определяя, насколько они отвечают нашему представлению о "демократах". Дайте им время; дайте им возможность быть русскими; дайте им возможность разрешить их внутренние проблемы по-своему. Пути, которыми народы достигают достойного и просвещенного государственного строя, представляют собою глубочайшие и интимнейшие процессы национальной жизни. Иностранцам эти пути часто непонятны и иностранное вмешательство в эти процессы не может принести ничего, кроме вреда. Как мы увидим в дальнейшем, в некоторых отношениях вопрос о характере будущего русского государства действительно затрагивает интересы остального мира. Но это не касается формы правления - если только она не переступает определенных, четко установленных границ, за которыми начинается тоталитаризм.

III

В каких же отношениях вопрос о характере будущего русского государства затрагивает наши интересы? Какой России можем мы разумно и законно желать? Какие черты мы, как ответственные граждане мирового коллектива, имеем право искать в облике любого иностранного государства, и в частности, в облике России?

Мы вправе, в первую очередь, ожидать появления такого русского правительства, которое, в отличие от теперешнего, было бы терпимым, открытым и прямым в своих отношениях с другими государствами и народами. В его идеологии не должно быть места убеждению, что собственные его цели не могут быть успешно достигнуты, пока все государственные системы, не находящиеся под его контролем, не будут подорваны и в конечном счете уничтожены. Оно должно избавиться от мании преследования и обрести способность видеть внешний мир, включая и нас, таким, каков он есть на самом деле: не абсолютно плохим и не абсолютно хорошим; не всецело заслуживающим доверия, но и не всецело его незаслуживающим (хотя бы по той простой причине, что "доверие" имеет в международных делах лишь относительное значение). Оно должно понять, что на самом деле внешний мир не поглощен дьявольским замыслом о вторжении в Россию и нанесении удара русскому народу. Видя внешний мир в таком свете, государственные деятели будущей России смогли бы подойти к нему с уступчивостью и здоровым чувством доброжелательности, защищая свои национальные интересы, как подобает государственным деятелям, но не исходя из предположения, что эти интересы можно отстоять только за счет интересов других стран и что другие страны должны делать то же самое.

Никто не требует наивного и детского доверия; никто не требует беспричинного энтузиазма по отношению ко всему иностранному; никто не требует, чтобы игнорировались реальные и законные расхождения интересов, которые всегда налагают и будут налагать свою печать на международные отношения. Мы должны не только считаться с тем, что русские национальные интересы не перестанут существовать, но и с тем, что они будут энергично и уверенно отстаиваться. Но при режиме, который по нашему признанию будет заметным улучшением по сравнению с теперешним режимом, мы будем вправе ожидать, что это будет происходить в атмосфере душевного равновесия и сдержанности: на иностранного представителя не будут смотреть, как на человека, одержимого дьяволом, и не будут с ним обращаться как с таковым; будет признано естественным самое невинное и законное любопытство по отношению к иностранному государству, и что удовлетворение такого любопытства мо-

стр. 85


жет быть дозволено без роковых последствий для национальных интересов этого государства; будет признано, что отдельные иностранные круги могут иметь определенные деловые интересы, которые не преследуют цели разрушения русского государства; и, наконец, будет допущено, что лица, желающие путешествовать заграницей, могут руководиться иными мотивами, кроме шпионажа, саботажа и подрывной деятельности, - в том числе, такими простыми мотивами, как, например, любовь к путешествиям или необъяснимое желание время от времени навещать своих родственников. Короче говоря, мы можем требовать, чтобы нелепая система анахронизмов, известная под названием железного занавеса, была упразднена, и чтобы к русскому народу, который, будучи зрелым членом мирового коллектива, мог бы так много дать и так много получить взамен, перестала применяться оскорбительная политика, третирующая его как незрелого и несамостоятельного ребенка, которому нельзя позволить общаться с миром взрослых и которого нельзя без надзора выпускать из дому.

Во-вторых, признавая, что форма правления является внутренним делом России и допуская, что она может резко отличаться от нашей, мы одновременно имеем право ожидать, чтобы выполнение функций государственной власти не переходило ясно начертанной границы, за которой начинается тоталитаризм. В частности, мы имеем право рассчитывать, что любой режим, который будет претендовать на преимущество перед теперешним режимом, воздержится от применения рабского труда, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Такое требование имеет свое основание: основание еще более веское, чем то моральное потрясение, которое мы испытывали при виде отталкивающих подробностей этого рода угнетения. Когда режим становится на путь порабощения своих собственных трудящихся, он вынужден поддерживать такое огромный аппарат принуждения, что появление железного занавеса следует почти автоматически. Никакая правящая группа не захочет признаться в том, что она может править своим народом только обращаясь с ним, как с преступниками. Отсюда возникает тенденция оправдывать политику угнетения внутри страны ссылками на опасности, грозящие ей со стороны порочного внешнего мира. При таких условиях внешний мир должен изображаться, как в высшей мере порочный - вплоть до карикатурных пределов. Менее сильные средства здесь помочь не могут. Тщательно скрывая действительность за железным занавесом, режим представляет "заграницу" своему народу в самом мрачном виде; так озабоченные матери пытаются запугать своих детей и укрепить свой собственный авторитет, устрашая их зловещей неведомой силой, которая "схватит их, если они не будут осторожными".

Таким образом, эксцессы внутренней власти неизбежно ведут к антисоциальному и агрессивному образу действий на международной арене и становятся поводом для тревоги со стороны международного коллектива. Миру не только безмерно надоела эта комедия с ее бесконечной и утомительной ложью. На горьком опыте он еще убедился и в том, что когда эта комедия затягивается на продолжительный срок, то, в силу своей опасной безответственности, она становится серьезной угрозой международному миру и мировой устойчивости. Именно по этой причине, - хотя и отдавая себе отчет в том, что все различия между свободой и властью относительны, и признавая, что 90 % этих различий нас не касаются, поскольку дело идет об иностранном государстве, - мы все же настаиваем, что есть такая запретная зона, в которую ни одно правительство великой страны не может вступить, не создавая при этом самых прискорбных и серьезных последствий для своих соседей. Это та самая зона, в которой режим Гитлера чувствовал себя как дома и в которой советское правительство подвизалось по крайней мере в течение последних 15-ти лет. Заявим без обиняков, что мы не сможем признать никакой будущий русский режим и не сможем находиться с ним в нормальных отношениях, если он не останется за пределами этой запретной зоны.

В-третьих, мы можем надеяться, что новая Россия не станет надевать тягостного ярма на другие народы, обладающие стремлением и способностью к национальному

стр. 86


самоопределению. Здесь мы касаемся деликатного вопроса. Более трудного и более скользкого вопроса не найти во всем политическом словаре. Думая о взаимоотношениях между великорусским народом и соседними с ним народами, живущими за пределами бывшей царской империи, а также нерусскими национальными группами, в свое время включенными в состав этой империи, нельзя представить себе такую схему разрешения вопроса о границах или государственного устройства, которая, при преобладающих сейчас понятиях, не вызвала бы взрыва недовольства во многих кругах и не была бы часто действительно несправедливой. Покуда население этой части света не изменит своего отношения к вопросам о границах и о национальных меньшинствах, американцам не следует брать на себя ответственность за определенные взгляды и определенную позицию в этом вопросе; ибо любое конкретное решение может в какой-нибудь момент стать поводом к горьким упрекам по их адресу, и американцы будут вовлечены в споры, не имеющие никакого отношения к делу человеческой свободы.

Очевидной необходимостью и единственным решением, заслуживающим поддержки со стороны американцев, является пробуждение среди непосредственно заинтересованных народов всей этой неспокойной области нового духа, который внес бы в вопросы о границах и о государственном устройстве новое содержание и значительно уменьшил бы их значение. Проснется ли такой дух в этих народах - предугадать невозможно. И именно поэтому американцам следует быть особенно осторожными в поддержке или в поощрении какого-либо конкретного плана в этой области; ибо мы не можем оценить значение той или иной программы прежде чем не выявится дух, в каком она будет осуществляться. Как можем мы судить, потребуется ли для данной национальной группы государственная независимость, положение федеральной республики, особая форма местного самоуправления, или вообще не потребуется никакого особого статуса, прежде чем мы ознакомимся с психологической атмосферой, в которой то или иное устройство будет действовать? По соседству с великорусским народом живут народы нерусского происхождения, экономическая жизнь которых тесно связана с экономической жизнью великороссов. Желательно наименьшее ослабление этих экономических связей в будущем, а это уже само по себе обычно требует тесной политической связи. Но характер этой связи будет зависеть от настроений по обе стороны демаркационной линии: от степени терпимости и понимания, на которую окажутся способны все эти народы (а не только один русский народ) при установлении новых взаимоотношений.

Мы, например, все согласны, что балтийские страны никогда более не должны находиться в вынужденной экономической зависимости от русского государства, ибо это идет вразрез с сокровенными чаяниями населяющих их народов; но в то же самое время для этих народов было бы безрассудным отказаться от тесного сотрудничества с проникнутой духом терпимости неимпериалистической Россией, которая искренно стремилась бы рассеять воспоминания о печальном прошлом и построить свои отношения с балтийскими народами на почве подлинного и бескорыстного уважения их прав. Украина несомненно заслуживает полного признания самобытного гения и способностей ее народа равно как ее нужд и возможностей в области развития собственного языка и собственной культуры; но в экономическом отношении Украина в такой же мере составная часть России, как Пенсильвания составная часть Соединенных Штатов. Кто может сказать, каково должно быть окончательное правовое положение Украины, пока неизвестен характер будущей России, в зависимости от которого этот вопрос придется решать? Что касается государств-сателлитов, то они должны вновь обрести и несомненно обретут полную независимость; но и они не обеспечат своей устойчивости и будущего процветания, если они станут на ложный путь, отдавшись чувству мести и ненависти к русскому народу, который вместе с ними разделял их трагическую судьбу, и будут пытаться построить свое будущее на своекорыстном использовании первоначальных затруднений нового русского режима, руководимого добрыми намерениями и борющегося с наследием большевизма,

стр. 87


Напрасно было бы недооценивать всю болезненную трудность этих территориальных проблем, даже если допустить наличие максимальной доброй воли и спокойной терпимости со стороны всех затронутых ими народов. Некоторые меры, осуществленные в конце второй мировой войны, дурные последствия которых с тех пор усугублены преднамеренной политикой некоторых правительств, направленной к преждевременному превращению временного устройства в постоянное, представляют собой явно нездоровые основы, никоим образом не благоприятствующие упрочению мира. Рано или поздно эти решения придется пересмотреть и тогда все заинтересованные стороны должны будут проявить почти невероятную тактичность и долготерпение, чтобы произвести необходимые перемены без нового разжигания страстей и горьких обид. За это безотрадное положение народы Европы могут поблагодарить как большевиков с их расчетливым цинизмом, так и западные державы с их благосклонным попустительством.

Один из наиболее выдающихся немецких оппозиционеров гитлеровского времени, писавший своему другу в Англии с риском для жизни, сказал в своем письме, между прочим, следующее: "Послевоенная Европа представляется нам не столько в свете вопросов о границах и солдатах, о громоздких организациях и грандиозных планах, сколько в свете вопроса о том, как восстановить человеческий образ в сердцах наших сограждан" 1 .

Увы, нацистская виселица не пощадила этого человека для настоящего и будущего; он был прав и у него была смелость; такого духа люди будут насущно необходимы для того, чтобы судьба области, простирающейся от Эльбы до Берингова пролива, стала более счастливой в будущем, чем она была до сих пор. Американцу, желающему оказать благотворное влияние в этой части света, не мешало бы повлиять на своих друзей из стран за железным занавесом, если у него таковые имеются - в том смысле, что им, или кому бы то ни было, пора перестать нудно и бесплодно спекулировать на так называемых национальных границах и патриотических чувствах сбитых с толку языковых групп, - т.е. прекратить то, что в этих краях в прошлом сходило за проявление государственной мудрости. Есть вещи более важные, чем вопрос о том, где проходит та или иная граница; среди них главную роль играет проявление терпимости по обе стороны границ, зрелое суждение, смирение перед страданиями прошлого и проблемами будущего и сознание, что ни одна из проблем, стоящих перед любым европейским народом, не будет разрешена целиком, или даже в основном - в пределах национальных границ данного государства.

Вот, следовательно, то, что благожелательный американец вправе ожидать от будущей России: что она поднимет навсегда железный занавес; что она признает некоторые ограничения правительственной власти во внутренних делах и что она откажется от устаревшей игры в империалистическую экспансию и порабощение, как от пагубной и недостойной политики. Если она не пожелает идти по этому пути, - она будет мало чем отличаться от того, что мы имеем перед собою теперь, и ни одному американцу не стоит задумываться над тем, как ускорить приход в мир такой России. Если же она будет готова сделать все это, американцам ни к чему будет глубже интересоваться вопросом о ее природе и целях; основные требования более устойчивого мирового порядка будут удовлетворены, и те вопросы, по которым иностранцы могут с пользой для дела высказывать свои мысли и давать свои советы, будут исчерпаны.

IV

Таков образ России, какой мы желали бы ее видеть. Но как же мы, американцы, должны вести себя для того, чтобы содействовать воплощению такой России или, по крайней мере, наибольшему к нему приближению?


1 A German of the Resistance: The Last Letters of Count Helmuth von Moltke. L.: Oxford University Press, 1948.

стр. 88


В наших размышлениях на эту тему мы должны тщательно отделять вопрос о прямом воздействии, т.е. о таких наших действиях, которые мы непосредственно затрагивали людей и определяли события за железным занавесом, - от вопроса о воздействии косвенном, понимая под этим такие действия, которые бы скорей касались нас самих или наших отношений с другими народами и, следовательно, лишь косвенно и в отдельных случаях могли бы касаться советского мира.

Как это ни прискорбно, при настоящем мировом положении вопрос о прямом воздействии со стороны американцев приходится рассматривать в свете возможности войны или продолжения существующего состояния "малой войны". К сожалению, приходится начать с первой из этих возможностей, так как именно она настойчиво тревожит сейчас сознание многих людей.

Итак, если война окажется неизбежной, - что мы, американцы, можем сделать для содействия возникновению более желательной для нас России? Прежде всего мы должны сохранить в наших умах ясным и определенным образ этой желательной для нас России и приложить все усилия к тому, чтобы военные действия не помешали воплощению в жизнь этого образа.

Первая часть этой задачи носит негативный характер: нас не должны отвлекать несущественные или сбивающие нас с толку формулировки военных целей. На этот раз мы должны будем избежать тирании лозунгов. Мы не должны поддаваться наваждению тех высокопарных, не имеющих ничего общего с реальностью или даже бессмысленных фраз, назначение которых заключается лишь в том, чтобы как-то примирить нас с творимым нами кровавым и страшным делом. Мы должны помнить, что война есть дело разрушительное, ожесточающее человека, требующее жертв, вызывающее разлуку с близкими, распад семьи и ослабляющее внутренние ткани общества; что война есть процесс, который сам по себе не может привести ни к чему положительному; что даже военная победа в состоянии служить лишь предварительной базой для дальнейших положительных достижений, которые она может сделать возможными, но которые она ни в коем случае не может обеспечить. Мы должны будем на этот раз, вооружившись моральным мужеством, постоянно напоминать себе, что, с точки зрения наших культурных ценностей, насилие в международном масштабе является всеобщим банкротством даже для тех, кто уверен, что он борется за правое дело; что все мы - побежденные и победители одинаково - обречены на то, чтобы выйти из войны обедневшими и еще более далекими от достижения тех целей, которые мы себе ставим; что как с победой, так и с поражением, связаны почти равные бедствия и что даже самая блестящая военная победа не может дать нам право смотреть в грядущее с иными чувствами, чем горе и унижение за свершившееся, чем сознание того, что путь, ведущий к лучшему миру, долог и труден и что он был бы не так труден и долог, если бы нам удалось избежать военной катастрофы.

Если мы будем помнить все это, у нас будет меньше склонности рассматривать военные операции, как самоцель, и нам будет легче вести их так, чтобы они соответствовали нашим политическим целям. Если нам придется поднять оружие против тех, кто теперь правит русским народом, мы должны будем избегать всего, что заставило бы русский народ видеть в нас его врагов, и мы сами не должны считать, что русские люди наши враги. Мы должны будем постараться объяснить русскому народу, что те страдания, которые мы вынуждены ему причинять, вызваны только силой необходимости. Мы должны будем дать ему убедительные доказательства нашего сочувственного понимания его прошлого и нашего интереса к его будущему. Мы должны будем дать почувствовать русскому народу, что мы на его стороне и что наша победа - если мы победим - будет использована так, чтобы предоставить ему возможность самому создать для себя более счастливую жизнь, чем та, которую он знал в прошлом. Для всего этого - самое важное, чтобы мы не забывали о том, какой Россия была и какой она может быть, и не позволяли политическим разногласиям затуманивать этот образ России.

стр. 89


Трудно определить, в чем именно заключается величие той или иной нации. Каждый народ состоит из множества отдельных людей, а среди отдельных людей, как известно, нет единообразия. Некоторые из них привлекательны, другие неприятны; одни - честные люди, другие - не вполне; одни сильны, другие слабы; одни вызывают восхищение, другие у всех вызывают любое чувство, кроме восхищения. Все это верно, как в отношении нашей родины, так и в отношении России. Поэтому так трудно сказать, в чем заключается величие народа. Одно можно сказать с уверенностью: оно редко заключается в тех качествах, которые, в сознании самого народа, дают ему право верить в свое величие; ибо в народах, как и в отдельных людях, подлинно выдающиеся достоинства обычно бывают не те, которые они сами любят себе приписывать.

И все же национальное величие несомненно существует; несомненно и то, что русский народ обладает им в высокой степени. Путь этого народа из мрака и нищеты был мучительным, он сопровождался безмерными страданиями и прерывался тяжелыми неудачами. Нигде на земле огонек веры в человеческое достоинство и милосердие не мерцал так неровно, сопротивляясь налетавшим на него порывам ветра. Но этот огонек никогда не угасал; не угас он и теперь даже в самой толще России; и тот, кто изучит многовековую историю борения русского духа, не может не склониться с восхищением перед русским народом, пронесшим этот огонек через все страдания и жертвы.

История русской культуры свидетельствует о том, что эта борьба имеет значение, выходящее далеко за пределы коренной русской территории; она является частью, и притом исключительно важной частью, общего культурного прогресса человечества. Чтобы в этом убедиться, стоит только посмотреть на уроженцев России и людей русского происхождения, проживающих в нашей среде, - инженеров, ученых, писателей, художников. Было бы поистине трагичным, если бы под влиянием возмущения советской идеологией или советской политикой мы превратились в соучастников русского деспотизма, забыв о величии русского народа, потеряв веру в его гений, в его способность творить добро, сделавшись врагами его национальных чаяний. Жизненное значение всего этого становится еще более ясным при мысли о том, что мы, люди западного мира, верящие в принципы свободы, не можем одержать победу в борьбе с разрушительными силами советской власти, не имея на своей стороне русский народ в качестве добровольного союзника. Это относится одинаково и к мирному времени и к войне. Немцы, сражавшиеся, правда, не за дело свободы, познали к собственному несчастью невозможность одновременной борьбы с русским народом и с советским правительством.

Главная трудность здесь, конечно, заключается в том положении безмолвной беспомощности, в котором находится русский народ под властью тоталитарного режима. Наш опыт с Германией показал, что мы, как нация, не слишком хорошо справились с задачей вникнуть в положение человека, живущего под игом современного деспотизма. Тоталитаризм - не национальное явление; это болезнь, которой в какой-то мере подвержено все человечество. Оказаться во власти такого режима есть несчастье, которое может постигнуть любую нацию в результате чисто исторических причин и которое нельзя связать ни с какой определенной виной данного народа в целом. Где только обстоятельства ослабляют силу сопротивления до известной критической степени, вирус тоталитаризма может восторжествовать. Для того, чтобы в условиях тоталитаризма личная жизнь могла хоть как-нибудь продолжаться, она должна быть налажена путем какого-то соглашательства с режимом и при некотором принятии его целей. Более того, неизбежно, чтобы в некоторых областях тоталитарному правительству удалось отождествить себя с народными чувствами и стремлениями. Отсюда возникает неизбежная сложность взаимоотношений между гражданами и властью во всяком тоталитарном режиме: они никогда не бывают прямолинейно простыми. Тот, кто всего этого не понимает, не может понять и всей серьезности вопроса о наших отношениях с народами таких стран. Реальность опровергает излюбленное нами пред-

стр. 90


ставление о том, что народ тоталитарного государства может быть точно и без остатка разделен на коллаборантов и мучеников. Пережив тоталитарный режим, люди не могут остаться невредимыми; когда они выходят на свободу, они нуждаются в помощи, в руководстве и в понимании, а не в выговорах и проповедях.

Безрассудное негодование, направленное против целого народа, никуда не ведет. Нужно подняться выше этих упрощенных детских представлений и воспринять трагедию России, как отчасти и нашу собственную трагедию, а в русском народе признать нашего сотоварища в долгой и тяжкой борьбе за лучший порядок, при котором люди нашей беспокойной планеты могли бы жить в мире друг с другом и в согласии с природой.

Таковы общие соображения относительно того, что нам следует делать в том случае, если вопреки нашим надеждам и желаниям, война, о которой столько говорится, окажется неизбежной. Но что, если теперешнее состояние отсутствия "большой войны" будет продолжаться? Какой курс нам взять в таком случае?

Прежде всего спросим себя, есть ли основание надеяться, что при этом положении вещей в России могут произойти те перемены, о которых говорится в этой статье? Для ответа на этот вопрос объективных критериев не имеется. Нет положительных указаний ни в ту, ни в другую сторону. Ответ на этот вопрос может быть основан отчасти на оценке обстоятельств, отчасти же он будет просто "актом веры". Автор этой статьи лично убежден, что ответ должен быть положительным: то есть, что мы действительно имеем основание надеяться и полагать, что такие перемены могут произойти. Но все, что можно сказать в подтверждение этого взгляда сводится к следующему: не может быть подлинно устойчивой система, базирующаяся на отрицательных и слабых сторонах человеческой природы, - система, пытающаяся жить за счет унижения человека, питающаяся, как коршун, его страхом и ненавистью, его неразумностью и подверженностью психологическому воздействию. Такая система отражает лишь чувство бесплодности и озлобленность создавших ее людей и холодный ужас тех, кто по слабости характера или по недальновидности сделались ее агентами.

Я не говорю здесь о русской революции, как о таковой. Она была более сложным явлением, с более глубокими корнями в логике исторических событий. Я говорю о том процессе, в результате которого нечто, претендовавшее на звание благоприятного поворота в человеческой истории, нечто утверждавшее, что оно ведет не к увеличению, а к уменьшению суммы человеческой несправедливости и угнетения, выродилось в жалкое чистилище полицейского государства. Только люди с глубоким сознанием личной неудачи могут находить удовлетворение в причинении другим тех страданий, которые неотделимы от подобной системы; и тот, кому случалось заглянуть глубоко в глаза агента коммунистической полиции, мог найти в этом темном колодце дисциплинированной ненависти и подозрительности огонек отчаянного страха, который и является доказательством моего утверждения. Те, кто пытается сначала прикрыть личное властолюбие и жажду мести чудовищным обманом и упрощенством, свойственными тоталитаризму, кончают тем, что вступают в борьбу против самих себя, в унылую безнадежную борьбу, которую они проектируют на подвластных им людей, делая полем битвы счастье и веру этих последних.

Возможно, что близкие помощники этих людей унаследуют их власть, а с нею и разгоревшиеся в борьбе страсти. Но процесс наследования не может пойти дальше этого. Люди могут двигаться как бы в силу привычки, в результате эмоциональной инерции, полученной ими от других, но они уже не в состоянии передать ее дальше. Импульсы, повергающие людей одного поколения в мрачное разочарование в себе самих и в народных массах, в которых они ищут свое отражение, становятся со временем все менее привлекательными для последующих поколений. Жестокость, ложь, бесконечное издевательство над человеком, практикуемое в концентрационных лагерях, - все эти атрибуты полицейского государства, возможно, и имеют вначале зловещую притягательную силу, вроде той, которую опасность и анархия имеют для

стр. 91


живущего налаженной и спокойной жизнью общества; но рано или поздно они надоедают всем, как надоедает приевшаяся, однообразная порнография, - включая и тех, кто этому предавался.

Многие из слуг тоталитарной власти, унизившие себя больше, чем они унижали свои жертвы, зная, что они отрезали себе путь к лучшему будущему, могут, правда, цепляться в отчаянии за свою непривлекательную службу. Но деспотизм не может держаться только на страхе своих тюремщиков и палачей, он должен иметь за собой движущую политическую волю. В те времена, когда деспотическая власть была тесно связана с какой-либо династией или с наследственной олигархией, такая политическая воля могла быть более постоянной. Но в то же время она должна была относиться с более благожелательным и творческим интересом к народу, над которым властвовала и трудами которого питалась. Династическая преемственность заставляла ее признавать свои обязательства по отношению к будущему в такой же мере, как к настоящему и прошлому.

Современное полицейское государство не обладает этими свойствами. Оно представляет собою лишь ужасающую судорогу общества, вызванную толчком данного исторического момента. Общество может глубоко и мучительно пострадать от этой болезни, но так как общество есть своего рода организм, подвергающийся переменам, обновлению и приспособлению, оно не может остаться больным навсегда. Бурные потрясения, вызвавшие судорогу, постепенно начнут терять свою силу. Инстинкт, влекущий к более здоровой и более содержательной жизни, начнет брать верх.

Таковы соображения, которые дают автору этой статьи основание верить, что, если перед русским народом будет находиться пример возможных перемен в его жизни, в виде существования в другой части земного шара достаточно привлекательной цивилизации, питающей в людях надежду и ставящей перед ними положительные цели, - то рано или поздно наступит день, когда, путем эволюции или иным путем, та ужасная система власти, которая отбросила на много десятилетий назад прогресс великого народа и навела густую тень на чаяния всего цивилизованного мира, перестанет быть реальностью. Память о ней останется частью в исторических анналах, а частью в тех отложениях, которые всякое великое потрясение, как бы ни были печальны другие его проявления, оставляет после себя в человеческой истории, в форме конструктивных органических изменений.

Как именно произойдет перемена - предугадать невозможно. Если вообще существуют законы политического развития, то, конечно, они тут скажутся; но это будут особые законы развития, присущие феномену современного тоталитаризма, а эти законы еще недостаточно изучены и поняты. Независимо от того, существуют такие законы или нет, дальнейшее развитие будет в значительной мере обусловлено еще и национальным характером русского народа, и тем элементом случайности, который несомненно играет огромную роль в событиях человеческой жизни.

При таком положении вещей мы вынуждены признать, что пока мы видим будущий политический строй России неясно, как бы сквозь матовое стекло. Судя по тому, что видно на поверхности, мало оснований надеяться, что желательные перемены во взглядах и образе действий московского правительства могут произойти без насильственного перехода в преемственности власти, то есть без насильственного ниспровержения строя. Но в этом не может быть никакой уверенности. Случались более странные вещи, хотя и не настолько уже более странные. Во всяком случае не наше дело заранее предрешать этот вопрос. Для целей согласования нашей политики с нашими интересами нам вовсе не необходимо принимать решения относительно того, о чем мы явно не можем быть надлежащим образом осведомлены. В этом случае мы должны считаться со всеми возможностями, не упуская из виду ни одной из них. Главное - это сохранить в мыслях ясный образ России, какой мы желали бы ее видеть в качестве одного из действующих лиц на мировой арене, и руководствоваться этим образом при всех наших сношениях с различными русскими политическими течениями, включая и то, которое сейчас находится у власти, и те, которые представляют

стр. 92


собою оппозицию. И если России суждено будет обрести свободу путем постепенного распада деспотизма, а не путем бурного прорыва наружу сил свободы, - мы хотим иметь право сказать, что наша политика содействовала такому ходу событий, и что мы не мешали ему своей предвзятостью, нетерпением или отчаянием.

В одном мы можем быть уверены: никакие радикальные и прочные изменения в духе и практике русского правительства не могут произойти главным образом в результате призывов и советов, исходящих от иностранцев. Русский народ должен сам взять на себя инициативу и произвести эти изменения собственными усилиями. Только тогда они будут подлинными, прочными и достойными тех надежд, которые возлагают на них другие народы. Только люди с поверхностным знанием механизма истории могут думать, что иностранная пропаганда и агитация может вызвать коренные изменения в жизни великого народа. Люди, говорящие о свержении советского строя путем пропаганды, в доказательство своей мысли приводят интенсивную деятельность советского пропагандистского аппарата и указывают на различные аспекты советской подрывной работы во всем мире - работы, руководимой, вдохновляемой и поощряемой Кремлем. Но эти люди забывают, что для этой советской деятельности, продолжающейся с неустанной энергией вот уже тридцать три года, наиболее характерна ее безуспешность. В конечном счете почти во всех случаях для фактического распространения советской системы потребовалось военное давление или вторжение. На это могут возразить: а Китай? Разве Китай не составляет исключения из общего правила? Однако, нам неизвестно, в какой мере Китай действительно стал частью советской системы, а приписывать китайскую революцию последних лет главным образом советской пропаганде или советскому влиянию, значило бы, по меньшей мере, сильно недооценивать целый ряд других, весьма важных, факторов.

Всякая попытка одного народа говорить непосредственно с другим народом о политических делах последнего - способ действий сомнительный, грозящий возникновением недоразумений и обид. Это особенно верно в тех случаях, когда дух и традиции обоих народов различны и когда политическая терминология почти непереводима. Сказанное здесь отнюдь не умаляет значения "Голоса Америки", роль которого в отношении России заключается в том, чтобы как можно более точно отражать общую атмосферу и настроения Америки, давая советскому гражданину возможность составить свое беспристрастное о них суждение. У нас могут быть свои собственные мысли и надежды относительно того, какие выводы для себя сделает советский гражданин, знакомясь с американской жизнью по передачам "Голоса Америки" или по сведениям из других источников; мы можем представить себе, как мы бы стали поступать на его месте, получив такую информацию; но было бы ошибкой с нашей стороны, на основании всего этого, попытаться прямо подсказывать ему, что он должен делать в условиях окружающей его политической действительности. Мы будем невольно говорить с ним нашим, а не его языком и нам будет легко впасть в ошибку при оценке его проблем и его возможностей. В соответствии с этим, наши слова будут иметь для него совсем другой смысл, чем тот, который мы хотели бы в них вложить.

По этой причине, самым важным видом влияния, которое Соединенные Штаты могут оказать на развитие внутренней жизни России, останется влияние примером -примером Америки, какой она есть, не только в представлении других народов, но и на самом деле. Это не значит, конечно, что теряют свою несомненную важность и многие другие вопросы, стоящие сейчас в центре общественного внимания: вопросы о нашей материальной силе, о наших вооружениях, о нашей решимости или о нашей солидарности с другими свободными народами. Не устраняет это и настоятельной и первостепенной нужды в мудрой и искусной внешней политике, ставящей своей целью развязать и сделать действенными все те силы в мире, которые совокупно с нашей собственной силой, могли бы убедить кремлевских владык в том, что их грандиозные планы тщетны и невыполнимы и что упорство, с которым они настаивают на этих

стр. 93


планах, не поможет им разрешить собственные их трудности и задачи. Наоборот, не может быть никакого сомнения в том, что все эти вопросы должны стоять на первом плане, если мы хотим избежать войны и выиграть время для того, чтобы начали действовать более надежные факторы. Но все эти намечаемые нами меры останутся бесплодными и негативными, если не придать им смысла и содержания, основанного на чем-то, что идет глубже и дальше, чем простое предотвращение войны или пресечение империалистической экспансии. С этим как будто все согласны. Но в чем заключается это "что-то"? Многие думают, что вопрос в том, к чему мы должны призывать других, т.е. иными словами, вопрос внешней пропаганды. Я же считаю, что это прежде всего вопрос о том, что мы должны требовать от самих себя. Это - вопрос о самом духе и смысле американской национальной жизни. Любое слово, с которым мы обратимся к человечеству, может стать действенным лишь в том случае, если оно будет отражать нашу внутреннюю жизнь и если эта последняя будет достаточно внушительна для того, чтобы вызвать уважение и доверие со стороны мира, который, несмотря на все материальные трудности, все еще готов ставить духовные ценности выше материального благополучия.

Достижение такого положения в нашей национальной жизни должно быть нашей первой и главной заботой. Напротив, нам надо меньше заботиться о том, чтобы убедить другие народы в наших достижениях. В жизни народов подлинные достижения не бывают и не могут остаться непризнанными. Торо писал: "Нет такого зла, которое не могло бы быть рассеяно, подобно тьме, если вы обратите на него луч яркого света... Если же свет будет исходить от убогой малой свечи, почти все предметы станут отбрасывать тень более длинную, чем они сами". И обратно: если наш свет будет достаточно ярким, можно не сомневаться, что лучи его проникнут в русские пространства и когда-нибудь помогут рассеять нависший над ними мрак. Никаким железным занавесом нельзя будет заглушить, даже в самой глубине Сибири, весть о том, что Америка сбросила с себя оковы разлада, замешательства и сомнений, что у нее появились новые надежды и новая решимость и что она приступила к разрешению своих задач с энтузиазмом и с ясным осознанием своих целей.

(c) 2001 г.

Академик Н.Н. БОЛХОВИТИНОВ

ПОЛВЕКА СПУСТЯ

Весной 1985 г., когда М.С. Горбачев пришел к власти, никто в СССР или за рубежом не думал, что годы или даже дни советской системы уже сочтены. Не предвидел скорого крушения режима и я, считая, что доживать жизнь мне, к сожалению, скорее всего придется при советской власти. Не ждали скорого конца тоталитарного режима и многие десятки и сотни профессиональных советологов, которые сделали предсказание развития социалистической системы своей специальностью.

Были, конечно, отдельные случаи "предсказания" близкого конца тоталитарной системы. Наибольшую известность получил самиздатовский очерк Андрея Амальрика "Доживет ли Советский Союз до 1984?". Но в СССР Амальрика читали в основном единицы (хотя по радио слышали, конечно, многие). К тому же 1984 г. наступил, а конца Советского Союза не предвиделось.


Николай Николаевич Болховитинов - действительный член Российской академии наук, руководитель Центра североамериканских исследований Института всеобщей истории РАН.

стр. 94


Большинство специалистов (историков и политологов) к началу 1980-х годов, конечно, понимали, что Советский Союз начал "пробуксовывать", что система явно нуждается в реформировании, но близкого конца и мирного развала не предвидели.

И вот, совсем недавно, в начале 2000 г., работая в Принстоне, я случайно познакомился со статьей профессора Джорджа Ф. Кеннана, опубликованной в журнале "Форин афферс" полвека назад в апреле 1951 г., в которой известный американский дипломат и историк предсказал будущее тоталитарной системы, включая мирный развал Советского Союза 1 .

Будучи серьезным ученым, профессор Кеннан не называл, понятно, точной даты, но он аргументированно доказывал неизбежность эволюции нового поколения советских граждан, писал о предстоящих отпадениях прибалтийских государств, независимости стран Восточной Европы и развале Советского Союза. Новому поколению советских граждан в апреле 1951 г., в том числе М.С. Горбачеву и Б.Н. Ельцину, было 20 лет, и именно это поколение к концу 1980-х - началу 1990-х годов пришло к власти и осуществило мирные преобразования советской системы, которые коренным образом изменили положение во всем мире.

И это еще далеко не все. 50 лет назад, опираясь на здравый смысл, опыт политика и исследователя, Дж. Кеннан сумел с удивительной точностью предвидеть и последующее развитие событий, включая трудности взаимоотношения новых независимых республик (в частности, России и Украины), предостерег политиков (как русских, так и иностранных) от бессмысленности попыток решить возникшие проблемы вооруженным путем.

Наконец, - и это особенно меня тронуло, - вся статья Дж. Кеннана проникнута глубоким уважением, больше того, можно сказать, искренней любовью к России, ее народу и его культуре. Не случайно национальному величию русского народа Дж. Кеннан посвятил, пожалуй, самые проникновенные слова: "Путь этого народа из мрака и нищеты был мучительным, он сопровождался безмерными страданиями и прерывался тяжелыми неудачами. Нигде на земле огонек веры в человеческое достоинство и милосердие не мерцал так неровно, сопротивляясь налетавшим на него порывам ветра. Но этот огонек никогда не угасал, не угас он и теперь даже в самой толще России; и тот, кто изучил многовековую историю борения русского духа, не может не склониться с восхищением перед русским народом, пронесшим этот огонек через все страдания и жертвы" 2 .

И это писалось в 1951 г. в самый мрачный и, казалось, безысходный период, на закате сталинской эры. Можно только испытывать благодарность к Дж. Кеннану за эти проникновенные слова, за то, что он не утратил веру в Россию, и не перенес ненависть к советскому режиму на русский народ, что в то время, да и сейчас, к сожалению, встречается довольно часто.

На статью Дж. Кеннана я вышел совершенно случайно, изучая бумаги деятелей русского зарубежья - Г.В. Вернадского, М.Т. Флоринского и прежде всего М.М. Карповича. Именно Михаил Михайлович Карпович - в то время профессор Гарвардского университета и редактор "Нового журнала" - в том же 1951 г. перевел статью Дж. Кеннана на русский язык и сопроводил ее своими подробными и очень интересными комментариями. Но М.М. Карпович не смог в то время в полной мере оценить все значение и глубину этой работы Дж. Кеннана. Как и подавляющее большинство других своих современников, Михаил Михайлович полагал, что "интересные соображения" Дж. Кеннана "не до конца убедительны" и приводил китайскую поговорку: "Тот, кто едет верхом на тигре, не может слезть" 3 . Признаюсь, что тогда я и сам рассуждал подобным образом. Так думали и все многочисленные западные


1 George F. Kennan. America and Russian Future. - Foreign Affais, v. 29, N 3, April 1951, p. 351-370.

2 Ibid., p. 364.

3 Карпович М.М. Комментарии. По поводу статьи Джорджа Кеннана. - Новый журнал, 1951, кн. 26, с. 279- 288 (цитируемое место на с. 284).

стр. 95


советологи - сторонники теории тоталитаризма. Но Дж. Кеннан уже в начале 50-х годов видел много глубже и, главное, дальше.

Нельзя не испытывать признательности к Дж. Кеннану за его стремление понять положение человека, живущего под игом деспотизма. "Тоталитаризм - не национальное явление: это болезнь, которой в какой-то мере подвержено все человечество... Для того, чтобы в условиях тоталитаризма личная жизнь могла хоть как-нибудь продолжаться, она должна быть налажена путем какого-то соглашательства с режимом и при некотором принятии его целей". В этой связи Дж. Кеннан призывал воспринимать "трагедию России как отчасти и свою собственную трагедию, а в русском народе признать своего сотоварища в долгой и тяжкой борьбе за лучший порядок".

Хотя сам я воспитывался в семье, в которой понимали характер советского режима, и первоначально мне удалось избежать вступления и в пионеры, и в комсомол, в конечном итоге, однако, когда возникла необходимость получения высшего исторического образования, мне пришлось перед окончанием школы в 1948 г. вступить в комсомол, так как для поступления в институт или университет требовалась соответствующая рекомендация.

Вера Дж. Кеннана в неизбежное падение советской власти основывалась на том, что наследники этой системы, близкие помощники тогдашних властителей, новое поколение, "уже не в состоянии в свою очередь передать ее дальше". Автор подчеркивал, что он лично убежден в неизбежности перемен, так как система, основанная на отрицательных и слабых сторонах человеческой природы, - "система, пытающаяся жить за счет унижения человека", не может быть устойчивой. Она противоречит самой человеческой природе. И поскольку "общество есть своего рода организм, подвергающийся переменам, обновлению и приспособлению, оно не может быть больным навсегда". Придет время, писал Дж. Кеннан, когда "ужасная система власти, которая отбросила на много десятилетий назад прогресс великого народа и навела густую тень на чаяния всего цивилизованного мира, перестанет быть реальностью".

И это действительно произошло, причем в сроки, определенные жизнью того поколения наследников советской власти, которое оказалось "не в состоянии передать ее дальше".

Еще более интересными и важными являются соображения Дж. Кеннана, относящиеся к постсоветскому обществу, к нашему с вами будущему. "Многие характерные черты советской системы, - писал американский историк, - переживут советскую власть". Более того, некоторые черты системы даже заслуживают того, чтобы сохраниться, "ибо ни одна система, просуществовавшая десятилетия, не может быть лишена отдельных положительных черт". И "плохую помощь окажут членам правительства будущей России те западные доктринеры и нетерпеливые доброжелатели, которые будут ожидать, что они создадут в кратчайший срок точную копию демократической мечты Запада". Не вмешиваться и не пытаться навязывать новой России свою схему призывал Запад, пожалуй, самый влиятельный его политолог: "Дайте им время; дайте им возможность быть русскими; дайте им возможность разрешить их внутренние проблемы по-своему".

Дж. Кеннан обращал внимание, в частности, на то, что кооперативная система производства (в том числе и в сельском хозяйстве), "корни которой глубоко уходят в русскую традицию и русское сознание", разумеется, без какого-либо элемента принуждения, может когда-нибудь привести к отношениям, представляющим "положительный сдвиг в подходе к современным проблемам труда и капитала". При этом значительные области экономической жизни, которые американцы "привыкли относить к сфере частной инициативы, почти наверняка останутся в ведении государства". Вот только к чему Дж. Кеннан был решительно непримирим - это рабство. И первым актом будущего правительства России считал отмену "ненавистной системы сельскохозяйственного рабства", восстановление у крестьян чувства личного удовлетворения,

стр. 96


инициативы и свободы распоряжаться продуктом своего труда. Вместе с тем и в сельском хозяйстве он не исключал сохранения производственных кооперативов, но эти кооперативы будущего должны стать "добровольными, а не союзами, созданными из-под палки".

Весьма интересными и проницательными представляются замечания Дж. Кеннана о перспективах индустриализации в будущей России. В прошлом "Россия едва ли была знакома с частной инициативой в том виде, к которому мы привыкли в Америке. Торгово-промышленная деятельность не считалась в России таким почетным занятием, как на Западе. Существовало традиционное, коренное русское, купеческое сословие, но оно не отличалось ни широким кругозором, ни сознанием своей социальной роли и поэтому не вызывало к себе особого уважения. Портреты купцов в русской литературе обычно отрицательные и производят удручающее впечатление. Не случайно в русском языке не было слова, которое соответствовало американскому понятию "бизнесмен", а существовало только слово "купец"", "и этот термин далеко не всегда имел лестное значение".

Не могу удержаться от того, чтобы не прокомментировать эти мысли более подробно. Дело в том, что еще в XIX в. в русской литературе прочно утвердился сугубо отрицательный образ купца-предпринимателя - деспота, мерзавца и мошенника. Достаточно вспомнить в этой связи пьесы А.Н. Островского "Свои люди - сочтемся", "Гроза" и другие. Слова "темное царство" стали символом духовной жизни русского купечества, его быта, отношений в семье. Выход из "темного царства" в пьесах Островского оказался один - смерть. Во второй половине XIX и начале XX в. эта традиция укреплялась и расширялась в произведениях М.Е. Салтыкова-Щедрина, Г. Успенского, Д.Н. Мамина-Сибиряка и многих других, включая А.П. Чехова и М. Горького. Сугубо отрицательный образ русского предпринимателя получил дальнейшее развитие в советской литературе, и особенно в классических театральных постановках на сцене Малого и Художественного театров, которые оказали огромное влияние на взгляды нашей интеллигенции.

Совсем иная традиция сложилась в США. Еще Б. Франклин в XVIII в. прославил такие сомнительные для высшего общества в России буржуазные ценности как бережливость, трудолюбие, деньги. Даже в конце XIX - начале XX в., когда американское общество было потрясено разоблачением деятельности "баронов-разбойников", статьями и книгами "разгребателей грязи", общая, оценка не претерпела коренного изменения. Даже в знаменитой трилогии Т. Драйзера "Финансист", "Титан", "Стоик", которую советские литературоведы считали чуть ли не эталоном разоблачения деятельности "капиталистических хищников, наживающихся при помощи самых грязных махинаций", главный герой Фрэнк Каупервуд выглядит совсем не таким одиозно отрицательным образом, а наделен многими качествами выдающегося предпринимателя, которые и позволили ему создать гигантскую финансовую империю.

Если же попытаться выделить главный совет Дж. Кеннана властителям новой России и стран, возникших на территории бывшего Советского Союза, - это соблюдение "терпимости по обе стороны границ". Есть более важные вещи, чем то, где проходит та или иная граница. Даже балтийские государства, независимость которых, по мнению Дж. Кеннана, не подлежит сомнению, должны проникнуться духом понимания и терпимости к новой "неимпериалистической России". Вполне справедливо Дж. Кеннан обращал внимание и на нежелательность ослабления экономических связей народов нерусского происхождения с новой Россией, что "само по себе обычно требует тесной политической связи". Но характер этой связи будет зависеть от настроений по обе стороны от демаркационной линии: от степени терпимости и понимания, на которые окажутся способны все эти народы (а не только один русский народ) при установлении новых взаимоотношений.

Мне очень бы хотелось, чтобы публикуемая в журнале статья Дж. Кеннана была в наши дни прочитана и на Западе, и на Востоке как бы заново, особенно в нашей

стр. 97


стране. К сожалению, в России демократия оказалась сильно скомпрометированной нашими руководителями, включая не очень компетентных, но весьма самоуверенных молодых реформаторов. И новому правительству России хотелось бы пожелать: не торопитесь, реформы должны не разрушать, а улучшать жизнь людей. Проявляйте больше терпимости и понимания. Не разрушайте все до основания и учитывайте, что капитализм после Адама Смита и Карла Маркса прошел долгий путь реформ и совершенствования рыночной экономики.

Остается сказать, что почти через год после опубликования пророческой статьи "Америка и русское будущее" в журнале "Форин афферс" Дж. Кеннан был назначен послом в СССР, где он оказался, к сожалению, практически в полной изоляции, и вскоре был признан персоной нон грата.

В начале апреля 2000 г. автору этих строк довелось встретиться с Дж. Кеннаном в его уютном доме в Принстоне. Теперь американский историк ограничил свои встречи и реже общается даже со своими близкими коллегами в Институте высших исследований. Ему, однако, было очень приятно, что я обратил внимание прежде всего на его забытую статью о будущем России, а совсем не на традиционные сюжеты, связанные с историей "холодной войны", политикой сдерживания и т.д. Не могу не отметить, что, несмотря на преклонный возраст (Дж. Кеннан родился в 1904 г.), он в полной мере сохранил остроту и живость мысли, прекрасную память и умение вести сложную дискуссию. Эта беседа навсегда останется в моей памяти.

P.S. Когда эта работа была уже подготовлена к печати, я познакомился со стенограммой конференции, организованной Институтом Кеннана совместно с Посольством РФ в Вашингтоне 13 января 1993 и посвященной анализируемой здесь статье. К сожалению, стенограмма меня разочаровала, и я решил ничего не менять в своем послесловии. В ней есть много радужных прогнозов и надежд на будущее, но ни один из участников конференции за единственным исключением (В.П. Лукин) текст статьи Кеннана даже не процитировал и тем более не занимался его анализом. - Kennan Institute for Advanced Russian Studies. Occasional Paper N 252 "America and Russian Future". Transcript of a Conference. Washington, 1993, p. 13.

Orphus

© elibrary.com.ua

Permanent link to this publication:

https://elibrary.com.ua/m/articles/view/АМЕРИКА-И-РУССКОЕ-БУДУЩЕЕ

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Україна ОнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://elibrary.com.ua/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

КЕННАН ДЖОРДЖ Ф. (США), АМЕРИКА И РУССКОЕ БУДУЩЕЕ // Kiev: Library of Ukraine (ELIBRARY.COM.UA). Updated: 10.02.2020. URL: https://elibrary.com.ua/m/articles/view/АМЕРИКА-И-РУССКОЕ-БУДУЩЕЕ (date of access: 29.03.2020).

Found source (search robot):


Publication author(s) - КЕННАН ДЖОРДЖ Ф. (США):

КЕННАН ДЖОРДЖ Ф. (США) → other publications, search: Libmonster UkraineLibmonster WorldGoogleYandex

Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Rating
0 votes

Related Articles
Джон Грэм Клэверхус
Catalog: История 
5 days ago · From Україна Онлайн
Познание Мира, что зрится безбожнику шествьем по внешней вселенной, людей обмануло: Контакт наш с Иным, его пик, мнят они встречей с миром вовне. А он истинно — Глуби стяжание: Мира, Я нашего, — к коей зовет нас глас Дельф. True Contact is our knowledge of ourselves.
Catalog: Философия 
12 days ago · From Олег Ермаков
Кризис 1929 г. и германский национал-социализм
13 days ago · From Україна Онлайн
Особенности военного противостояния на Кубанской линии в 1832-1833 гг.
13 days ago · From Україна Онлайн
Матвей Иванов сын Дьяк Ржевский
Catalog: История 
13 days ago · From Україна Онлайн
В сознании обывателя прочен стереотип Контакта как встречи землян с инопланетянами, наделяющей нас неким знаньем. Но были в истории два человека, Станислав Лем и Андрей Тарковский, постигшие, что Контакт поистине — это встреча человека с Самим Собой: смертного — с бессмертной своей Сутью. Вот что твердо знали эти двое. В жизни они поругались из-за розни во второстепенном. То главное, в чем они навеки остались едины, я, их любя, дал кратко здесь. The stereotype of Contact as a meeting of earthlings with aliens, endowing us with some knowledge, is strong in the consciousness of the layman. But there were two people in history, Stanislav Lem and Andrei Tarkovsky, who realized that truly Contact is a meeting of a person with Himself: a mortal with his immortal Essence. That's exactly what these two knew. In life, they quarreled because of discord in the secondary. The main thing in which they were forever united, I, loving them, gave briefly here.
Catalog: Философия 
16 days ago · From Олег Ермаков
Контакт с Иным — не встреча с ним как внешним, а осознанье его как Реальности и Сути нашей: прозренье слепца как прорыв наш в Себя. Contact with the Other is not a meeting with it as an external to us, but an awareness of its as our Reality and Essence: the insight of the blindman as our breakthrough into Myself.
Catalog: Философия 
19 days ago · From Олег Ермаков
Контроль над личным составом во французской армии в 1920-е гг.
22 days ago · From Україна Онлайн
Понятие Бог в русско-византийских договорах X в.
22 days ago · From Україна Онлайн
К истолкованию русской революции 1917 г.
22 days ago · From Україна Онлайн

Libmonster, International Network:

Actual publications:

LATEST FILES FRESH UPLOADS!
 

Actual publications:

Latest ARTICLES:

Latest BOOKS:

Actual publications:

ELIBRARY.COM.UA is an Ukrainian library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
АМЕРИКА И РУССКОЕ БУДУЩЕЕ
 

Contacts
Watch out for new publications:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Ukraine Library ® All rights reserved.
2009-2020, ELIBRARY.COM.UA is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Ukraine


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Portugal Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones