Русская эмиграция о Н.В. Гоголе ^*

В. А. ВОРОПАЕВ, доктор филологических наук

Филолог Петр Михайлович Бицилли, находившийся с 1924 года в эмиграции, во многих своих работах при анализе художественных произведений XIX века обращается к сочинениям Гоголя. В статье "К вопросу о характере русского языкового и литературного развития в новое время" (Годишник на Софийския Университет. Историко- филологически факултет. София, 1936. Т. 32. Кн. 5) Бицилли пишет, что Гоголь "обнажил внутреннюю форму комедии масок, каковою в сущности была классическая комедия, продумывая идею человека-маски, "типа", с его бездушностью, автоматизмом, до конца: его персонажи не имеют никаких внутренних побуждений к действованию, а подчиняются единственно внешним стимулам, сами не зная зачем и почему, играя навязанную им роль: Подколесин вовсе не влюблен и играет роль жениха только потому, что на это толкает его Кочкарев, сам не знающий, зачем он взялся за роль классического "наперсника", устраивающего счастие "любовников", и Хлестаков по натуре совсем не miles gloriosus (хвастливый воин. - А. В. ) и становится самозванцем только потому, что его уже приняли за другое лицо. Комедия масок, являющаяся пародией жизни, становится у Гоголя своей собственной пародией, вскрывающей ее внутреннюю природу" (Бицилли П.М. Избранные труды по филологии. М., 1996. С. 190; далее - только стр.).

Эта идея развита автором в статье "Гоголь и классическая комедия" (Числа. Париж, 1934. N 10). Говоря о "мотиве дороги" и "тоне романтической иронии" в "Мертвых душах", исследователь замечает, что все герои поэмы - комедийные маски, - "человечен только мысленно сопутствующий Чичикову в его "похождениях" автор". Иллюзию жизни придает произведению и дорога. Тем самым, говорит Бицилли, "художественно оправдывается вмешательство автора, которое иначе в романе ... внешне "реалистическом"... могло бы казаться неуместным" (С. 190-191). Этот прием у Гоголя перенял Чехов в "Степи": ученый приводит ряд параллелей из "Степи", "Тараса Бульбы" и "Мертвых душ". Этой теме посвящена статья Бицилли "Гоголь и Чехов (Проблема классического искусства)" (Современные записки. 1934. N 56).

^* Продолжение. Начало см.: Русская речь. 2003. N 2.

стр. 11

В работе Бицилли "К вопросу о внутренней форме романа Достоевского" ("Годишник на Софийский Университет. Историко-филологически факултет. 1945/1946. Т. 42. Ч. 15) есть приложение под названием ""Двояшки" и "два" у Достоевского и у Гоголя". Речь идет о "контрастирующих" парах героев: Иван Иванович и Иван Никифорович (их разность Гоголь подчеркивает юмористическими сравнениями, например, лицо первого походило на редьку хвостом вниз, другого -на редьку хвостом вверх), дядя Миняй и дядя Митяй, отец Карп и отец Поликарп, Кифа Мокиевич и Мокий Кифович, Бобчинский и Добчинский. "Стиль каждого подданного художника слова, - пишет Бицилли, - законченная система, где всякая, на первый взгляд, незначительная, "случайная" черточка показательна для уразумения его творческой направленности. Такой мелкой черточкой является у Гоголя частота упоминания о парах тех или иных объектов" (С. 531).

Автор приводит примеры: только "два русских мужика" обратили внимание на бричку Чичикова; гостиница, в которой остановился герой, была из тех, где "за два рубля" в сутки проезжающие получают комнату. Заняв номер, Чичиков заснул "два часа". И так далее -фыркнул раза два, поглядел на танцующих минуты две... Подобных примеров Бицилли нашел у Гоголя очень много. То же и у Достоевского. "В данном случае, - заключает автор, - конечно, не может быть и речи о влиянии Гоголя на Достоевского. Все дело, несомненно, в их конгениальности" (С. 533).

Статья Бицилли "Проблема человека у Гоголя" (Годишник на Софийския Университет. Историко-филологически факултет. 1948. Т. 44. Ч. 4) начинается с характеристики "средств комической экспрессии" у Гоголя. Приводятся примеры как приемов общеизвестных, так и принадлежащих только Гоголю. Это психологические нелепости, в которые впадают, например, герои "Мертвых душ", - Коробочка говорит, что подождет продавать души, "авось понаедут купцы, да применюсь к ценам" (словно это такой уж обычный "товар"). "Коробочка идиотка, Собакевич далеко не дурак. Однако, торгуясь с Чичиковым, он поддается такому же соблазну мечты, он говорит о покойниках как о живых людях" (С. 551). В "Ревизоре", в сцене чтения перехваченного письма Хлестакова, городничий и его супруга, несмотря на то, что тайна разоблачена, упорствуют в своей "мечте".

У Гоголя каждый персонаж со своим "комплексом" - Бицилли в связи с этим говорит о зависти матери к дочери в "Ревизоре", о привычке Собакевича ругать всех подряд, знакомых и незнакомых ("мошенник на мошеннике"), о шинели Акакия Акакиевича. "Гоголевский человек словно отказывается от самостоятельного, сознательного восприятия действительности или, вернее, даже не подозревает, что это возможно". И уточняет: "Мало того, гоголевский человек и видит, в буквальном смысле слова, то, что перед ним, так, как ему ска-

стр. 12

зано видеть... Без толчка извне гоголевский человек в большинстве случаев неспособен действовать... Все гоголевские люди - "мертвые души"" (С. 552-555).

Исследователь замечает, что Гоголь много пишет о вещах (стульях, столах, экипажах, шубах), изображая "ритуал обыденщины". Часто вещи как бы замещают человека. Люди у Гоголя подчиняются общему поведению. Они не индивидуумы. Иногда даже отдельные части людей подменяют собой человека, - это, например, нос майора Ковалева или усы: "на дворе усы лежат против самого дома и греются". В "Женитьбе" невеста отличает женихов по отдельным деталям: губы Никанора Ивановича, нос Ивана Кузьмича. Вещи и люди перемешиваются: "Доктор... имел прекрасные смолистые бакенбарды, свежую здоровую докторшу, ел поутру свежие яблоки". В "Сорочинской ярмарке": "Волы, мешки, сено, цыгане, горшки, бабы, пряники". В "Коляске": "Лавочки; в них всегда можно заметить связку баранок, бабу в красном платке, пуд мыла... дробь... и двух купеческих приказчиков". Подобные перечисления отмечает автор и в "Мертвых душах". "Абстрактный антропологизм Гоголя, его стремление понять "человека вообще", - пишет Бицилли, - не исключает его реалистичности - иначе не был бы он великим художником слова". И заключает: "Ужас от сознания, что человек может пользоваться своими ближними как мертвыми вещами, как предметами потребления, легко мог привести к идее, что такой человек сам - мертвая вещь" (С. 561-562).

Новизна идей и образов Гоголя привела к тому, что при появлении его сочинений возникали споры. Одни говорили, что Гоголь - "реалист", изобличающий пороки русской действительности; другие утверждали, что он, в сущности, не знал русской жизни, так как никогда не жил в провинции; третьи объявляли Гоголя ограниченным человеком, неспособным понять сложность и глубину человеческой личности: потому-то все его персонажи - автоматы, "мертвые души". Вывод ученого из подобных суждений таков: "Гоголь, конечно же, гениальный сатирик-реалист, изобразитель русской "обыденщины" своего времени, но вместе с тем и антрополог, терзаемый идеей греховности, душевной пустоты человека вообще" (С. 566).

Вопрос о значении Гоголя для русских писателей, по мнению Бицилли, не прост: "Утверждение Достоевского, что вся русская литература "вышла" из "Шинели", требует целого ряда ограничений. И вообще вопрос о влиянии Гоголя в целом на русскую литературу столь же сложен, как и вопрос о влиянии какого бы то ни было большого писателя на всех последующих. Уже у величайшего современника Достоевского, Толстого, вряд ли можно констатировать прямые свидетельства гоголевского влияния" (С. 573).

Тема греха у Гоголя занимала и Владимира Ильина, разностороннего ученого-философа, лингвиста, богослова, историка, одного из

стр. 13

ярких представителей русской культуры "серебряного века". Среди многочисленных эссе этого блестящего стилиста, человека острого ума и богатого воображения, мыслящего самостоятельно и часто парадоксально (он всегда писал без помощи источников и по памяти), выделяется этюд "Достоевский и Гоголь" (Вестник Русского студенческого христианского движения. Париж, 1931. N 3). Ильин начинает с поисков определения, что такое Россия: "загадка", "сфинкс"; Россия - "все, что угодно, но только не ничтожество"; "не только космос, но и хаос" (Ильин В.Н. Эссе о русской культуре. СПб., 1997. С. 60; далее - только стр.). "Свет России отразился на Пушкине, - пишет Ильин, - ее тьма сосредоточилась в Гоголе". Достоевский "воспринял страшное наследие Гоголя", но "переплавил и свет Пушкина и тьму Гоголя в добела раскаленном, страстном огне своих трагических откровений" (С. 62).

Гоголь, по Ильину, не преодолел страдания. Достоевский - преодолел. "Страдания - обратная сторона греха... Мировая драма грехопадения, греха, порчи, связанности, одержимости грехом - вот главная тема Гоголя и Достоевского. Зло, понимаемое как грех, - есть христианская философия греха. Поэтому можно сказать, что Гоголь и Достоевский - мученики и оброчники христианской мудрости" (С. 62-63). И далее: "Достоевский, несомненно, одной, очень важной стороной своего существа вышел из Гоголя. И основная тема у них одна: падший и страждующий человек, ставший спиной к Богу или к раю. Только у Гоголя - ужас утраченной свободы, ужас магической завороженности грехом и разложением, что видно в "Вечерах", в "Миргороде", в "Мертвых душах". У Гоголя все статично, все застыло и окаменело... У Достоевского наблюдается другой подход к теме греха... Достоевский преодолевает искушение распада и пессимизма через философию трагедии свободы и трагическую философию свободы" (С. 63).

Затем Ильин размышляет о "катастрофичности" (у каждого по- своему) жизни Гоголя и Достоевского. "Кресты" их безмерно тяжки. "Однако Гоголь пал сломленный и раздавленный. Достоевский победил" (С. 64). Оба тяготели к церковной религиозности. Но Гоголь при жизни как бы "горел в черном, ледяном пламени геенны", "сам себя хоронил". Способствовал этому отец Матфей. "Нет "Вия" страшнее духовника Гоголя, о. Матвея Ржевского, с его характерным презрением к богословию, философии и искусству" (С. 65, 66). В заключение рассуждений о Гоголе Ильин пишет: "Был, конечно, и свет, как в жизни, так и в творчестве Гоголя - об этом свидетельствуют многие места "Размышлений о Божественной литургии", "Переписки", "Арабесок" и др. Но этот свет далеко не играл по силе и значительности роли антитезиса тьмы" (С. 66-67).

Свою статью "День гнева (К юбилею Гоголя)" (Вестник Русского студенческого христианского движения. 1952. N 1) В. Ильин начинает

стр. 14

с краткого обзора доступной ему литературы о Гоголе. "Несмотря на то, что Гоголь великий мыслитель, а художественному гению его буквально нет предела, - пишет он, - до сих пор нет хорошей книги... которая, если не исчерпала... то хотя бы удовлетворительно поставила основные гоголевские вопросы" (С. 14).

Н. Бердяев в книге "Русская идея" ограничился лишь констатацией "загадочности" Гоголя. "Духовный путь Гоголя" К. Мочульского не охватывает всех тем, поставленных жизнью и творчеством писателя. Только две небольшие книжки - "Гоголь и чорт" Д. Мережковского и "Гоголь и Гойя" профессора С. Шамбинаго - касаются сути дела, но и они неоправданно сузили тему. Интересные разделы, посвященные Гоголю, в книгах Г. Флоровского и В. Зеньковского, несоответственно значению писателя малы по размерам. Статьи В. Розанова о Гоголе, блестящие по стилю и оригинальные по мыслям, "в высшей степени субъективны и импрессионистичны" (С. 14-15).

Парадоксальна, но интересна мысль Ильина о том, что в Гоголе соединились все старые и все новые (писатель как бы предугадал их) типы литературно-художественного мышления: романтизм и символизм, а более всего "странная комбинация импрессионизма с сюрреализмом и экзистенциализмом" (С. 15). Гоголь - пророк, напоминающий о "Грядущем со славою судити живым и мертвым" (цитата из православного Символа веры). Ильин согласен с В. Брюсовым, что Гоголь "испепеленный". Страшное пророчество "сожгло Гоголя вконец".

Критик говорит о "чуткости" Гоголя к "эротике", "чарам "вечно- женственного"" (соединенного с "жуткими" образами вроде панночки-ведьмы в "Вие": "Что это одна из эманации "Вавилонской блудницы"... сомневаться не приходится"). "Мощь заклятий" панночки ужасна, и, несмотря на фантастичность образа, он написан с "совершенством", с "изумительной инструментовкой" речей. "В отблесках адского пламени, ложащегося на эротику также в "Вечере накануне Ивана Купала" и в других местах творений Гоголя, - пишет Ильин, - становятся понятными загадочные слова древнего киника Антисфена: "Лучше мне сойти с ума, чем испытать наслаждение"" (С. 15, 16).

В самых крупных своих произведениях Гоголь, по Ильину, выражает "большие идеи" в "сниженном виде". Тема воздаяния в "Страшной мести" (в отличие от "Ревизора") - "на высоте". Эта повесть - "настоящее богословское произведение", аналогичное "Портрету" и объединяющееся вместе с "Вием" в "некую трилогию сатаны и ада"; "Выясняется также, что не Бог создал ад, но что ад есть сложная комбинация того, что можно назвать логикой греха" (С. 16). В "Портрете" указан "выход из ада": "благословенный уход из мира" (С. 16, 17). Гоголь показывает, что "единственный путь к созданию подлинной красоты - это прославление Бога и Его святыни".

стр. 15

Сожжение второго тома "Мертвых душ" Ильин считает равным подвигу Авраама, поднявшего по призыву Бога нож на своего сына. Костер, в котором сгорел второй том, "сжег жизнь" писателя. "Из пепла этого костра возникла такая простая и так трудно добываемая идея: на первом месте должны стоять заботы о спасении души для вечного блаженства" (С. 17). Вслед за Л. Толстым Ильин сравнивает Гоголя с Паскалем, отрекшимся ради спасения души от своего научного, математического дара.

Гоголю посвящена третья глава книги В. Ильина "Арфа Давида. Религиозно-философские мотивы русской литературы". Т. I. Проза. (Сан-Франциско, 1980). В ней он спорит с "прогрессистами", которых в Гоголе интересовал только "реализм". Вспомнив книгу Шамбинаго "Гоголь и Гойя", Ильин много рассуждает о сходстве творчества писателя и художника. У обоих - "маски-хари", уродство, одна из самых страшных харь - Плюшкин в "Мертвых душах": "образ богомерзкой, бесовской старости" (С. 74).

Критик упоминает о "недостатках" письма Гоголя (оговариваясь, что они "составили бы достоинство любого другого писателя поменьше"), например, - обилие "риторических периодов", преувеличений, гипербол (С. 76, 77). По мысли Ильина, "творчество Гоголя, как и все дальнейшее творчество русских прозаиков и романистов, имеет два аспекта". Первый - "это собственно художественная проза как таковая, явленные ею образы и картины", другой аспект - "миросозерцательный, метафизический, философский" (С. 78).

В повести "Портрет", считает Ильин, "сосредоточена вся философия искусства" писателя (С. 79). У Гоголя был "ужас" перед "собственным творческим гением, испустившим из себя столько темного и мрачного, уродливого и невыносимо гнетущего" (С. 82). "Вий", "Страшная месть" и "Портрет" - "тот страшный треножник, на котором Гоголь утвердил свой, созданный им, но внушенный свыше посланным им даром, образ ада" (С. 91).

Следующий раздел в "Арфе Давида" - статья ""Мертвые души" Гоголя и проблема греха" (ранее печаталась в журнале "Возрождение". Париж. 1962. N 132). По Ильину, основная тема Гоголя - демонология и амартология (учение о грехе). Он говорит о "глубочайшем символизме" "Мертвых душ" - произведении, стоящем в русской литературе "совершенно особняком". Это действительно поэма, а не роман, так как здесь нет любовных коллизий. Если не считать влюбленности одной дамы в "толстый бумажник Чичикова, искупавший его толстую наружность, решительно не нравившуюся дамам" (С. 94, 95). Чичиков есть "общая формула "цивилизованного человека"" (С. 96).

"Мертвые души", считает Ильин, - "гениальная неудача", не имеющая финала. В них есть несколько эпизодов - "вполне удачных, закругленных, законченных" (С. 97). К разговору о "грехе" - автор при-

стр. 16

водит историю ухаживания Чичикова за дочерью старого повытчика, и когда, получив через него место, герой перестал быть женихом, то повытчик "произносил себе под нос" при встрече с ним: "Надул, надул чертов сын!" - "Здесь это слово совсем звучит и не тщетно и вовсе не бранно. Здесь Гоголь констатирует факт. Чичиков действительно и в буквальном смысле этого слова есть чертов сын" (С. 103).

Тема "Гоголь и черт" нашла отражение и в статье Георгия Мейера "Трудный путь (Место Гоголя в метафизике российской литературы)" (Возрождение. 1952. N 19), написанной к столетию со дня смерти писателя; в ней суммируются представления о творчестве и личности Гоголя, содержащиеся в работах И. Анненского, Д. Мережковского, В. Брюсова, В. Розанова. Обильно цитируются соответствующие места повести "Портрет" и особенно "Мертвые души", где Мейер прямо отождествляет Чичикова с чертом - "истинным героем" всех без исключения художественных произведений Гоголя (С. 160).

Впрочем, и другие персонажи поэмы, созданные писателем, - не люди, а какие-то инфернальные, управляемые нечистой силой "чудища", которых в конце концов испугался он сам: "Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся". В этом признании, считает Мейер, Гоголь определил "тайное значение собственного творчества", его скрытый ото всех смысл. Комментируя слова великого сатирика, критик замечает: "Эффект их появления на Божий свет из черных провалов гоголевской души, иллюзия их подлинного земного существования получились потрясающими" (С. 162). Мейер называет персонажей "Мертвых душ" "злыми символами", а стиль и текст поэмы - "злым живописанием" (С. 163).

Писатель совершил роковую духовную ошибку: "Начав с высмеивания наших грехов, Гоголь скоро перестал отличать живого человека от его порока и порок от того, кто его сеет и выращивает в нас. Чорт разыграл свое дело чисто и пресек- таки художеству Гоголя все пути к искуплению и спасению" (С. 167). Созданные им "страшилища" уничтожили своего создателя: "Погрузив нас во тьму. Гоголь так и не дал нам нового рождения" (С. 168). Более того: "Творчество Гоголя обнаружило и явило нам духовную смерть российской нации" (С. 169). "В творчестве Гоголя чадила, сжигаемая слезами и смехом, неодушевленная плоть, и дух самого автора неприкаянным призраком витал над пожарищем" (С. 173). Писатель, заключает Мейер, "не выдержал, да как художник и не мог, при своем внутреннем строе, выдержать возложенной на него миссии - единоборства с виновником вселенского зла" (С. 175).

Permanent link to this publication: