Дуалистический характер российского государственного устройства

Если следовать методологическому различению "в реальности" и "на самом деле", предложенному Симоном Кордонским¹, в реальности Российская Федерация - это смешанная полупрезидентская республика или, по другой типологии, президентско-парламентская республика², но одновременно с этим на самом деле российская государственность сегодня - что-то если не совершенно, то заметно другое.

Конституционное устройство: разделение властей vs. самодержавие

С самого начала принятия новой Конституции в 1993 году велись разговоры о необходимости внесения поправок и исправлений. Писаного Основного закона оказалось недостаточно для того, чтобы скрепить политическое тело, оставшееся после распада Советского Союза. До фактического внесения изменений в Конституцию дело не дошло, но всю недолгую историю государственного строительства посткоммунистической России можно представить как процесс создания не предусмотренных Конституцией институтов, которые можно назвать параконституционными, которые в итоге сформировали комплекс "неписаных", не противоречащих, но и не закрепленных в Основном законе фактических поправок к действующей Конституции.

Политика "укрепления вертикали власти", провозглашенная Владимиром Путиным с самого начала его президентства, вылилась в последовательную программу параконституционного строительства, в результате которой параллельно определенной в Конституции системе политических институтов возникла целая система дополнительных институтов, эвфемистически названная "страховочным поясом"³, которые не столько дублируют, сколько корректируют, приводят конституционные нормы в соответствие с политической реальностью. Система сложилась достаточно стройной (см. таблицу).

Прежде всего следует обратить внимание на системную полноту новой вертикали власти. Конституционные принципы государственного устройства, основанные на принципе разделения властей и выборной системе представительства, понятны и не нуждаются в дополнительных комментариях. Параконституционное устройство, напротив, базируется на принципе нераздельности власти, назначаемости всех чиновников и прямом их подчинении первому лицу государства, то есть на принципе самодержавной власти и номенклатуре.

Логика "укрепления вертикали власти" отражает не только личное стремление Владимира Путина к более эффективному правлению, но и является проявлением более глубокой исторической традиции функционирования государственной власти в России. Подтверждение этому обнаруживают исследователи самых разных дисциплин гуманитарного знания.

Анализируя конфигурацию власти, возникшую во время президентства Владимира Путина, социолог Ольга Крыштановская приходит к выводу, что современную Россию следует отнести к "моноцентрическому государству". В таком государстве "властная пирамида едина, разделение властей отсут-

стр. 33

ствует. Кроме исполнительной, законодательной и судебной ветвей имеется власть верховная, обладающая монополией на универсальные решения. В распоряжении этой верховной власти находятся все другие секторы государственной машины. Для верховной власти сегментарные, специализированные органы управления являются не партнерами или конкурентами, а подчиненными"⁴. Ольга Крыштановская видит в этом, с одной стороны, возврат к "советизму", а с другой - склоняется к мысли, что наиболее адекватным названием такого принципа организации власти является термин "самодержавие".

Схожие выводы делает политолог Оксана Гаман-Голутвина, анализируя российский парламентаризм в рамках международного исследовательского проекта "Парламентское представительство в Европе. 1848 - 2005 годы". Российский парламентаризм характеризуется рядом черт, не вписывающихся в общеевропейскую традицию. Главные -это доминирующая роль главы государства, нестабильность избирательного законодательства. Глубинной причиной такого положения вещей, как считает Оксана Гаман-Голутвина, является российская традиция "четырехзвенного" разделения властей, при которой над исполнительной, законодательной и судебной ветвями власти доминирует четвертая - "верховная" власть⁵. Анализируя историю представительной власти начиная с земских соборов XVI века, историк Юрий Пивоваров приходит к выводу, что в России господствует "самодержавная политическая культура", а парламентская форма правления исторически нехарактерна и неприемлема. "Все эти соборы нужны бы-

стр. 34

ли власти для того, чтобы, во-первых, в форме "совета со всей землей" легитимировать собственные решения и, во-вторых, "восполнить недостаток рук", то есть повысить свою административную эффективность", - замечает Юрий Пивоваров. "В нашей стране господствует "самодержавная политическая культура", - делает вывод историк. - Ее ключевая характеристика - властецентричность. Причем "власть" должна писаться с большой буквы - "Власть". Она главное действующее лицо исторического процесса, в ходе которого лишь меняет свои наименования - царь, император, генсек, президент"⁶.

Уточнить "самодержавный" характер российского государственного устройства на концептуальном уровне позволяют исследования политолога Олега Хархордина. Российский и европейский термины, обозначающие государство, различны. Простейший этимологический анализ демонстрирует, что термин state, введенный Томасом Гоббсом и традиционно переводимый на русский язык как "государство", первоначально означает "устойчивое состояние", "устой",некую конструкцию социальной реальности, то, что противостоит хаосу войны всех против всех, развязываемой горожанами-гражданами (citizens). Русское же "государство", по мнению Олега Хархордина, "очень странный термин, который возник как описание качества или состояния, но потом этому состоянию был приписан статус субъекта"⁷. Государство - производное от государя, и первоначально его употребление именно в этом значении как "государь-ство", как качество царя быть государем. Отказ от разделения властей (а значит, и следование самодержавной традиции) был провозглашен и при создании Советской республики. На это обратил внимание философ Сергей Земляной. Один из "архитекторов" нового государства - Яков Свердлов - недвусмысленно заявлял в 1918 году: "Разделение власти законодательной и исполнительной не соответствует деятельности Советской республики. Совет Народных Комиссаров - это непосредственный орган власти как таковой: и законодательной, и исполнительной, и административной"⁸. На преемственность коммунистического режима Московскому царству XVI века указывал еще Николай Бердяев. Парадоксальным образом его идеи, но с противоположным знаком пытается возродить философствующий экономист Виталий Найшуль, относящийся, скорее, сочувственно, нежели критически (по сравнению с цитированными выше авторами) к существующему политическому режиму. Виталий Найшуль считает вполне уместным заимствование для России института президента, поскольку "первое лицо - основа российской государственности со времен Ивана Грозного. Строго говоря, это не заимствование, а подгонка давно известной реалии под новые условия"⁹. Идея же парламента, напротив, признается им "абсолютно неорганичной для России", доминантой политической культуры которой является

стр. 35

не согласование групповых интересов в парламентской процедуре, а "стояние за правду" в рамках идеократического государства. В результате созданные по западному образцу институты представительства не работают.

Нужда в параконституционной вертикали власти объясняется необходимостью повысить эффективность государственного управления. Перенастройка работы конституционных институтов губительным образом сказалась на всех институтах парламентаризма. Наглядный пример - фактическое устранение контроля со стороны парламента над деятельностью правительства посредством превращения председателя правительства в "технического премьера". "Технический премьер" - это ведь не только премьер, абсолютно лояльный президенту, это еще и премьер, менее ответственный перед парламентом. Вместо политического деятеля, который по конституционному замыслу ответствен перед парламентом, мы получаем что-то вроде "временного управляющего", с которого и спросить нечего. Реальные же фигуры, ответственные за политические процессы и государственное управление, перемещаются беспрепятственно в тени "технического премьера", занимая вице-премьерские должности.

Принципы параконституционного устройства, реализуемые через политику государственной централизации, захватывают сферу и других конституционных институтов. В качестве примеров следует назвать отмену выборности губернаторов и фактическую реформу партийной системы. Парадоксальным образом параконституционная система распространяется даже и на саму многопартийность: параллельно институционализированным политическим партиям(парламентским и непарламентским) создаются многочисленные молодежные движения (надо подчеркнуть, что это не молодежные "крылья" политических партий, а самостоятельные организации), нацеленные на политические действия. Разумеется, тоже с целью подстраховки от опасности "оранжевых революций".

Отбор правящих: выборы vs. номенклатура

Отмена выборности глав субъектов Российской Федерации и введение пропорциональной системы парламентских выборов на федеральном уровне, пропорциональной и смешанной - на региональном уровне означают определенное "сворачивание" института выборов. Однако это не отменяет проблемы отбора правящих. Данный процесс начинает осуществляться в других институтах и другими механизмами, связанными с возрождением номенклатуры.

Для становящейся, формирующейся элиты выборы были хорошим шансом войти в открытые двери. Стабилизация политического класса, или, что то же самое, "закрытие элиты" порождает необходимость в создании надежной пропускной системы, обеспечивающей легитимацию кандидатов.

Выборы по мажоритарной системе не способны справиться с этой задачей, поскольку не в состоянии обеспечить твердую гарантию прохождения "нужного" кандидата и его последующую стопроцентную лояльность верховной власти. Но главная причина негодности выборного механизма - в его "ненадежности", которая является следствием неустойчивого электорального поведения и неустойчивого элитного консенсуса. В первом случае помехами выступают низкий авторитет правящей группы, отсутствие эффективных выборных организационных структур (в том числе и партий), отсутствие проходных кандидатов, низкое качество политтехнологического обеспечения избирательной кампании, наличие сильных соперников. Что же касается лояльности, то в рамках процедуры выборов легитимацию кандидата обеспечивает избирательный мандат, а не решение вышестоящего органа¹⁰.

Чтобы преодолеть эти трудности, государственная исполнительная власть решила ограничиться одним избирательным мандатом - президентским - и отменить региональные выборы, введя с определенными оговорками номенклатурный принцип, то есть назначение и утверждение глав регионов по решению вышестоящего органа - президента Российской Федерации.

Тот факт, что решение Владимира Путина об отмене выборов глав российских регионов не вызвало сколько-нибудь заметных протестов избирателей, философ Сергей Земляной связывает с наличием в общественном сознании "номенклатурного

стр. 36

комплекса" в подходе к руководящим кадрам, согласно которому "назначение и освобождение от должности руководящих кадров в регионах есть прерогатива Центра"¹¹.

Присмотримся к этой альтернативе выборов. Номенклатурный принцип утвердился с конца 20-х годов XX века, полностью вытеснив принцип выборности в деятельности Компартии и Советского государства, и такая жестко централизованная кадровая политика осуществлялась вплоть до запрета КПСС в 1991 году. Скрытая историческая память о ней сохранилась не только у правящего класса, значительная доля которого была вовлечена в сферу внимания Учраспреда, но и у российских избирателей.

В условиях, когда правящий класс не в состоянии полноценно контролировать выборы, возвращение к номенклатуре выглядит как наименьшее из зол. Какой бы недемократичной ни была эта практика, номенклатурный принцип является более государственническим, более системным (а значит, и более стабильным), чем фаворитизм и непотизм периода президентства Бориса Ельцина. В конечном итоге для администрации президента ведать новой номенклатурой - гораздо более легкое и с бюрократической точки зрения более естественное занятие, чем ломать голову над стратегией и тактикой избирательной кампании в каком-то далеком регионе.

Пока говорить о полноценной номенклатуре рано. Она только формируется из первичных ячеек, каковыми являются территориальная (землячество, или "питерские юристы") и корпоративная ("спецслужбы", или "питерские чекисты") общности, но никак не политическая партия. Уникальный случай - призвание Александра Жукова в правительство из победившей фракции "Единой России" в 2003 году. Но это, скорее, исключение, подтверждающее правило. В лучшем случае партии остается довольствоваться тем, что назначаемое лицо постфактум или

стр. 37

заранее, исходя из технической необходимости (чаще всего это связано с практикой "локомотивов", когда глава региона возглавляет партсписок с целью увеличения электоральной поддержки), становится членом партии, демонстрируя еще один элемент номенклатурной лояльности. Впрочем, это тенденция, которая не становится правилом¹² и уж тем более не распространяется на "доверенных лиц" - чиновников, входящих в "ближний круг" президента¹³.

В условиях "разделенной", или "ограниченной", партийности демаркационная линия проходит по линии разделения властей: партийный парламент против беспартийного правительства¹⁴. По этой же линии в настоящий момент происходит разделение механизмов отбора правящих. Президентская номенклатура формируется в рамках исполнительной власти. Введение пропорциональной системы выборов в федеральный парламент означает, по сути, введение принципа партийной номенклатуры в рамках законодательной ветви власти.

Пропорциональная система с ее голосованием по партийным спискам приводит к тому, что избиратель не выбирает своего депутата как личность, а всего лишь одобряет тот контингент, который назначен партией. Прежде чем быть избранным своими избирателями, депутат избирается партиями: избиратели всего лишь ратифицируют этот выбор. Партийный мандат имеет тенденцию торжествовать над мандатом избирательным.

Если взглянуть шире, то можно увидеть, что процесс политический идет параллельно процессу эконо-

стр. 38

мическому. Путем слияний и поглощений должны появиться крупные операторы - будь то газовый рынок или поле политики. Введение пропорциональной системы на федеральном уровне и смешанной на уровне регионов ведет к монополизации (или, если угодно, олигополизации) политического и электорального полей. Партиям отводится задача обеспечения контроля над выборами, и на это нацелены все последние новеллы избирательного законодательства: требование постоянного членства, определенной численности и разветвленной региональной сети, запрет на избирательные блоки и высокий заградительный барьер. Именно партии должны снизить электоральные риски, связанные с участием в выборном процесс более харизматичных и более технологичных, но не легитимных с точки зрения правящей элиты одномандатников.

С "избавлением" от одномандатников связана проблема положения вновь формируемого депутатского корпуса. Новая система нуждается в сплоченных и консолидированно голосующих фракциях, но не в отдельных депутатах, оттачивающих в стенах Думы навыки политического лидерства либо лоббирующих чьи-то частные интересы. Связь с избирателями, и без того бывшая не слишком прочной, разорвана: депутаты номинально напрямую не ответственны перед избирателями. Законотворческая деятельность сосредоточена в правительстве, а парламент вынужден выполнять функцию "юридического управления" последнего. Не получим ли мы в итоге отряд высокопоставленных "мертвых душ" и не будет ли ответственность депутата как политика ограничиваться обязанностью своевременно сдавать карточки для голосования фракционному "старосте"? Выход из ситуации - либо привязка депутатской ответственности к территории, либо вовлечение в работу профильных комиссий с возможностью перехода в органы исполнительной власти. Но пока, как правило, бывшие законодатели ищут и находят продолжение своей карьеры не в структурах исполнительной власти, а в бизнесе.

Для ограниченного парламентаризма, где деятельность партии не простирается за пределы законодательной ветви власти, как кажется, более уместной была бы не пропорциональная, а мажоритарная система с обязательным выдвижением кандидата от политической партии. Это дало бы возможность депутату "врасти" в свой округ и связывать свою карьеру как раз с лоббированием интересов своей территории. Возможно, так или иначе, но нечто подобное и возникнет в рамках пропорциональной системы, где связь с территорией будет обеспечиваться разбивкой на региональные группы. Тогда депутат будет в первую очередь зависеть от общепартийной дисциплины поведения и голосования на уровне законодательного органа (федерального или регионального) и в то же время станет обладать определенной свободой как представитель территории.

Еще одна проблема, которая возникает с появлением этих двух номенклатур - президентской и партийной, - проблема их взаимоотношений. Как соотносятся и как сопрягаются эти две номенклатуры - номенклатура в исполнительной ветви власти и партийная номенклатура в парламенте? Они представляют собой параллельные миры или сообщающиеся сосуды? Будет ли их развитие проходить по принципу взаимодополняемости или породит противоречие? Представляется, что такой практически независимый параллелизм - плод временного консенсуса. При очевидном неравенстве и слабости партийной номенклатуры неминуемо возникновение конфликта, в ходе которого президентская номенклатура будет стремиться сохранить свой статус-кво и держать на расстоянии и в подчинении номенклатуру партийную, а партийная номенклатура, напротив, будет стремиться влиться в президентскую, а в идеале - поглотить ее.

И наконец, необходимо упомянуть еще одну сферу политической жизни, выведенную Конституцией за пределы государственной власти и оставленную пока без внимания параконституционного строительства, - сферу местного самоуправления. Здесь демократические принципы выборности находятся пока вне досягаемости номенклатурной реформы, захватившей верхние этажи государственной машины. Когда было принято решение об отмене выборности руководителей субъектов Федерации, несмотря на раздававшиеся голоса о необходимости введения принципа назначаемости руководителей и до муниципального уровня, закон о принципах местного самоуправления остался нетронутым. Когда принималось решение о введении пропорциональной системы выборов на федеральном уровне и смешанной - на региональном, муниципальные собрания оказались вне сферы действия закона. Хотя для проверки дееспособности партии низовой уровень - самый подходящий оселок. По-видимому, ни власть, ни партии не имеют в настоящее время возможности осуществлять столь масштабный кадровый контроль, а органы местного самоуправления вряд ли способны стать серьезным оплотом оппозиции и дестабилизации в силу своей раздробленности. Поэтому сохранение ими своего демократического статус-кво проще всего объяснить тем, что до них пока попросту не дошли руки. А может быть, и не дойдут?

Партийная система: многопартийность vs. партийный картель

Специфика новой конструкции государственного устройства в аспекте российской многопартийности проявляется в том, что - вопреки тезису классика партологии Мо-

стр. 39

риса Дюверже - не партии определяют политическое развитие режима, а режим по своему усмотрению моделирует партийное пространство: развитие партий становится подчиненным моментом.

Прежде чем продолжить разговор о направлениях этого развития, зададимся вопросом: почему тот стиль или механизм передачи верховной власти, который был предложен Борисом Ельциным и благодаря которому Владимир Путин получил в свои руки бразды правления, не может устраивать президентскую команду? Вопрос о "третьем сроке" мы сознательно оставляем в стороне, поскольку он, несмотря на свою архиактуальность, нисколько не решает вопроса о механизме передачи власти, а просто откладывает его на определенный или, возможно, неопределенный срок.

Механизм ельцинского преемничества плох по нескольким причинам. Прежде всего отсутствует прозрачность в определении персоны преемника, возникает опасность фаворитизма, а значит, появляется источник дестабилизации и раскола в правящей элите. Другой негативный аспект преемничества, вытекающий из первого, - это возможность появления политических "парвеню". Каково это, в полной мере ощутил на себе и сам Владимир Путин в начале своего президентства, когда его неотступной тенью преследовал вопрос: Who is Mr. Putin? Наконец, эта практика радикальным образом изменяет саму суть президентских выборов, которые превращаются из выбора личностей в плебисцит по поводу института, когда голосование избирателей является лишь утверждением или, лучше сказать, одобрением совершенного помимо их участия выбора¹⁵.

Впрочем, механизм предварительной номинации потенциальных преемников все-таки был создан уже при Борисе Ельцине через назначение на руководящий пост в правительстве. Эта практика сохранилась и в условиях "технического премьерства". Потенциальные "преемники" - Дмитрий Медведев и Сергей Иванов - занимают должности первых вице-премьеров. Как следует из последних заявлений Владимира Путина, он не намерен продолжать традицию "преемничества" и обещает, что на президентских выборах будет представлен не "преемник", а "кандидаты". Подводя их к президентским выборам, Владимир Путин старается обезопасить их от обозначенных выше негативных аспектов преемничества, задолго до избирательной кампании введя в правительство, представив международному сообществу и российским избирателям, дав им равные возможности и параллельные задания. Проблема в том, что "кандидатство" Дмитрия Медведева и Сергея Иванова - это притязание не на должность президента, а на статус "преемника", поскольку вопрос о выборе, по сути, опять не стоит: о политическом credo и программе этих вполне успешных высших функционеров можно только догадываться. Выбор между ними напоминает излюбленный маркетинговый прием, когда покупателю предлагают два варианта упаковки одного и того же продукта, сопровождая это броским призывом "Выбирай!".

Как бы то ни было, но партиям не отводится в этом процессе особой роли. Ни один из потенциальных "кандидатов" не связал свою политическую карьеру с партией. Поэтому рассуждения - пусть и хорошо аргументированные - на тему об оптимальной модели для подражания "Единой России", будь то японская Либерально-демократическая, или шведская Социал-демократическая, или мексиканская Институционно-революционная партия, представляют собой в лучшем случае удачные примеры политологической компаративистики¹⁶, поскольку сознательно или бессознательно игнорируют тот существенный факт, что российская партия власти не является правящей.

"Единой России" не отводится никакой другой роли, кроме той, что была определена с момента ее основания: выступать инструментом для мобилизации электоральной поддержки правящей элиты в условиях демократического режима. Причем в последнее время эта социальная роль, вменяемая "Единой России", стала пониматься расширительно. Партия призвана выступить в качестве связующей субстанции в отношениях элит и населения, стремясь добиться максимального вовлечения политических активистов и рядовых избирателей в орбиту своей деятельности. Ее задача - стать коммуникативной средой, которая, с одной стороны, будет обеспечивать прохождение политических сигналов сверху вниз и обратную связь снизу вверх, а с другой стороны, служить демпфером, гасящим политические и социальные конфликты¹⁷. Технологии вовлечения в отношении политических активистов выступают как практики связывания и дезактивации, а в отношении рядовых избирателей - как практики умиротворения и провоцирования социальной апатии.

Практика связывания является разновидностью функции отбора. Суть ее в том, что, не будучи в полной мере способной обеспечить полноценное политическое лидерство, партия тем не менее пытается осуществить блокировку политических активистов и харизматиков, пребывающих в политическом поле в качестве "свободных радикалов" (если воспользоваться химической терминологией). Однако "Единой России" все же не удалось добиться достаточно широкого охвата представителей элитных кругов на разных уровнях, в результате чего вне сферы охвата партии осталось значительное количество оппозиционных элементов.

стр. 40

С ограничениями в расширении своей электоральной поддержки "Единая Россия" столкнулась и на уровне избирателей. Успешно достигнув сорокапроцентной отметки еще в 2003 году, "Единая Россия" забуксовала на месте. Сложилось ощущение, что партия как политический субъект достигла предела своего электорального развития, которое позволяли ей идеологические ориентиры (консерватизм) и применяемые методы партийной работы (тесная связка с административным аппаратом). Особенно остро дефицит политического лидерства ощутим на низовом - муниципальном - уровне. Логично предположить, что, поскольку, как мы видим, у правящей бюрократии до него еще в полной мере руки не дошли, партия также предпочла не лезть "поперед батьки в пекло". В качестве примера можно привести обманутых соинвесторов, когда на уровне федеральных и региональных депутатов еще была видна работа, но уже на уровне муниципалитетов, где, собственно, и аккумулировался конфликтный и протестный потенциал, партийное лидерство отсутствовало, уступив место оппозиционно настроенным активистам-общественникам.

Возможно, неожиданно возникшая и быстро заглохшая в 2005 году дискуссия о правом и левом флангах была одной из попыток провести реформу партии с целью расширения ее социальной базы. Но, как известно, возобладала концепция сохранения статус-кво.

Главный вызов доминирующему положению "Единой России" пришел из источника, который должен был обеспечить ее монополию на электоральном поле. Введение пропорциональной системы выборов на федеральном уровне означает, что для формирования большинства в парламенте партии необходимо набрать более 50% голосов избирателей. В 2003 году "Единая Россия" получила 38% голосов избирателей. А ее большинство в Думе было обеспечено за счет примкнувших одномандатников, которые всегда выступали разменной монетой, когда надо было в срочном порядке сколотить какую-нибудь очередную проправительственную "депутатскую группу". Таким образом, переход к пропорциональной системе, ликвидировавший одномандатников, стал для партии ловушкой. На выборах в восьми региональных парламентах 12 марта 2006 года партия показала в среднем результат в 37,5%, а на выборах в 14 региональных парламентах 11 марта 2007 года - 42%, то есть продемонстрировала свою неспособность консолидировать электоральное большинство.

В этих условиях появление дублера партии власти - "Справедливой России" - преследовало две очевидные цели: подобрать левый электорат, оказавшийся в недосягаемой зоне для "Единой России", и укротить амбиции партии власти, создав ей дублер-альтернативу. Сценарий этот просматривался на протяжении всей недолгой истории российского партстроительства и был легкопредсказуем¹⁸. Немаловажно, что "Справедливая Россия" с самого начала стала позиционировать себя как партия "официальной" или легитимной с точки зрения правящего класса оппозиции (ЛДПР и КПРФ такой легитимностью не обладают). В качестве примера можно упомянуть вступление в партию бывшего губернатора Красноярского края Валерия Зубова и других бывших чиновников регионального масштаба. Это позволяет ей стать своеобразным резервуаром для сбора той контрэлиты, которая, с одной стороны, не вписалась в формат "Единой России", а с другой стороны, сохраняла лояльность президентской власти. На жизнеспособность "Справедливой

стр. 41

России" указывают и неплохие электоральные перспективы. По итогам весенних выборов в регионах она набрала в среднем 12%.

Эксперты прочат "Справедливой России" ту же нишу, которую в свое время занимал блок "Отечество - Вся Россия", прогнозируя основную повестку дня выборов-2007 как глобализм "Единой России" против регионализма "Справедливой России". Но сравнение с блоком "Отчество - Вся Россия" не совсем корректно, поскольку ОВР вели в бой региональные лидеры, которые в настоящий момент ангажированы "Единой Россией". Представляется, что для "Справедливой России" стратегически важнее получить официальный или полуофициальный статус "партии оппозиции". Истоки этой схемы можно найти еще у Дэвида Юма, обозначившего раздел между монархической и республиканской частью британской Конституции в виде разделения на партию двора (court) и партию народа (country). Предавшись политологическим фантазиям, можно вполне представить "Единую Россию" как партию номенклатуры, а "Справедливую Россию" - как народную партию, то есть всех тех, которые не попали в заветную картотеку и числятся только в списках избирателей.

Как бы то ни было, в случае подтверждения жизнеспособности "Справедливой России" более-менее отчетливо вырисовывается новая российская партийная система: двуглавая партия власти в лице номенклатурной "Единой России" и ее официальной оппозиции - "Справедливой России", а на крайних флангах партийного спектра два дополнительных резервуара для сбора правых и левых маргиналов в виде ЛДПР и КПРФ.

Разрастание партии власти является симптомом трансформации, происходящей на электоральном поле. Мы являемся свидетелями перехода от многопартийности как отражения представительства мнений, к партийности как отражению диспозиции сил в правящем классе.

Ужесточением партийного и электорального законодательства, укрупнением партий и уменьшением их количества преследуется не только задача повышения управляемости, но и монополизация правящей бюрократией политического поля и как следствие - электоральной поддержки. Инструментом для реализации этого плана призван стать политический картель, который формируется на базе правоцентристской "Единой России", левоцентристской "Справедливой России", либеральной "Гражданской смены" (переименованной из "Свободной России", дабы не создать окончательную путаницу с "россиями"), а также стигматизированными, но вполне адаптировавшимися к режиму и адаптированными режимом ЛДПР и КПРФ.

Внешне яростное противостояние "Единой России" и "Справедливой России" не должно вводить в заблуждение. Помимо обыкновенной чиновничьей ревности, которой дана возможность проявить себя публично, взаимная критика двух партий призвана отвлечь внимание избирателей и вывести из-под любой критики саму правящую элиту. Но главная задача партий власти - не конкурировать между собой, а картельным образом максимизировать количество голосов избирателей в свою поддержку и совместно сформировать парламентское большинство.

О том, что "Справедливая Россия" является точно такой же президентской партией, как и "Единая Россия", недвусмысленно заявляет и сам ее лидер Сергей Миронов. На вопрос о возможной поддержке преемника Владимира Путина на президентских выборах Сергей Миронов ответил: "Я буду предлагать однопартийцам поддержать того кандидата, за которого выскажется сам Владимир Путин. А если он не скажет о своих предпочтениях, то мы сами определим, кого поддерживать. И не обязательно, что это будет не тот кандидат, которого поддержит "Единая Россия". В этом плане я не вижу с единороссами никаких противоречий. Для нас главное -продолжение курса президента"¹⁹. Очевидно, что во всех вопросах, касающихся "курса президента", будет срабатывать этот принцип "необязательного" противостояния этих партий.

Последний вопрос, на который нужно дать ответ, - это вопрос об оппозиции. Есть ли она и каковы ее перспективы. Власть активно провоцирует социально-политическую апатию как наиболее благоприятный фон для проведения парламентских и президентских выборов. "Да здравствует скука!" - под таким названием вышла редакционная статья в совместном издании "Коммерсанта" и "Эксперта", посвященная итогам 2006 года.

стр. 42

Обозначим факторы, которые выступают ингибиторами революционной и протестной деятельности. Главная причина социально-политической апатии - в общей социально-экономической стабилизации, обусловленной экономическим ростом и высокой ценой на углеводороды. Завершилась череда "цветных революций" на постсоветском пространстве, которые были острым раздражителем для действующей власти и вдохновляли все радикально настроенные элементы общества. Законодательно была ограничена деятельность некоммерческих организации, служивших под правозащитными лозунгами опорой для оппозиционных сил в общественном секторе. Власти оказывают решительное противодействие попыткам консолидации сторонников радикальной оппозиции воздействовать на общественное мнение путем проведения общественных акций ("марши несогласных", акции "Другой России", Движения против нелегальной иммиграции и т. п.). В результате протестные действия предстают в сводках теленовостей всего лишь как выходки кучки хулиганов и дешевых провокаторов. Наконец, сама оппозиция сталкивается с острыми внутренними проблемами. Прежде всего это отсутствие общей платформы и ясной стратегии и тактики борьбы в новых условиях. Отсутствует, как кажется, даже само представление о том, каким образом институционализировать себя в новых условиях. И пока альтернативы самоубийственному геройству у оппозиции нет: "Иди, и гибни безупречно. / Умрешь не даром: дело прочно, / Когда под ним струится кровь" (Николай Некрасов). Впрочем, как и самодержавие, это тоже часть русской традиции.

Примечания.

¹ Кордонский С. "В реальности" и "на самом деле" // Русский журнал. 2000 (www.russ.ru/politics/20001204_kor.html).

² Голосов Г. В., Лихтенштейн А. В. "Партии власти" и российский институциональный дизайн: теоретический анализ // Полис. 2001. N 1. С. 6 - 15.

³ Поляков Л. Параконституционное строительство // Русский журнал. 2007 (www.russ.ru/docs/130031337.html).

⁴ Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М., 2004. С. 217.

⁵ Гаман-Голутвина О. В. Российский парламентаризм в исторической ретроспективе и сравнительной перспективе (II) // Полис. 2006. N 3. С. 74.

⁶ Пивоваров Ю. С. Русская власть и публичная политика. Заметки историка о причинах неудачи демократического транзита // Полис. 2006. N 1. С. 15 - 16.

⁷ Хархордин О. Откуда взялось русское государство // Полит.Ру. 2005 (www.polit.ru/analytics/2005/07/08/harh.html).

⁸ Земляной С. Н. Невидимая рука Учраспреда // Отечественные записки. 2004. N 2. С. 336 - 357.

⁹ Найшуль В. Мы, русские люди // Эксперт. 2006. N 39 - 23 октября - 29 октября.

¹⁰ В качестве примера можно привести ситуацию с мэром Владивостока Владимиром Николаевым, которого без процедуры новых выборов не могут лишить должности мэра. Единственный способ отстранить действующего мэра от должности - уголовное преследование. Но даже и в этом случае возможности прокуратуры ограничены. Она может лишь "приостановить исполнение мэром своих должностных обязанностей". А он сам способен преодолеть это препятствие собственным распоряжением. Поэтому, чтобы "связать руки" своевольному мэру, прокуратура добилась в суде взятия Николаева под стражу.

¹¹ Земляной С. Н. Указ. соч. С. 336.

¹² Например, на выборах в законодательный орган Республики Дагестан 11 марта 2007 года глава Дагестана Муху Алиев возглавил список "Единой России", не будучи членом партии. Причем во всех своих выступлениях он тщательно подчеркивал это обстоятельство. См., например, его интервью на Радио "Свобода" 26 февраля 2007 года (http://www.svobodanews.ru/Transcript/2007/02/26/200702261928 34213.html).

¹³ Наглядным примером может служить история с вступлением, а точнее, невступлением в "Единую Россию" руководителя ОАО "Российские железные дороги" Владимира Якунина.

¹⁴ Устименко СВ., Иванов А. Ф. Российская многопартийность и место "партии власти" в партийной системе // Власть. 2005. N 4. С. 22 - 29.

¹⁵ По этому поводу в 1996 году один из юмористов, пародируя тогдашнего президента Бориса Ельцина, выступал со следующей инсценировкой: "Дорогие россияне! Если на предстоящих выборах вы выберете меня, я подчинюсь воле избирателей. Если же предпочтение будет отдано другому кандидату, президент останется прежним".

¹⁶ Гельман В. Перспективы доминирующей партии в России // Pro et Contra. 2006. N 4. Июль-август. С. 62 - 71. Владимир Гельман в качестве наиболее подходящей модели для подражания предлагает "Единой России" мексиканскую Институционно-революционную партию (PRI), которой удалось сохранять доминирование с 1929 по 2000 год.

¹⁷ В мае-июне 2006 года руководство партии "Единая Россия" организовало масштабную политучебу для регионального руководящего звена, посвященную отработке навыков использования "мягких технологий" (soft power), основанных на коммуникативных методах управления политическими и социальными процессами.

¹⁸ Подробнее о логике создания российской партии власти см.: Устименко СВ., Иванов А. Ф. "Партия власти" - ретроспектива и перспектива //Власть. 2003. N 8. С. 6 - 12.

¹⁹ Миронов С. "Восставший с левой ноги". Интервью с Сергеем Мироновым // Московский комсомолец. 16 января 2007.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Comments: