Идейные искания радикальных социалистов, происходившие после отмены крепостного права, в тот период, который в советской историографии определялся как допролетарский, во многом повлияли на формирование принципов государственного устройства после революции. Большевистское государство оказалось реализацией не только собственно марксистских схем, но и отечественных идейных построений. Известен повышенный интерес В. И. Ленина к теоретическому наследию П. Н. Ткачева. По свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, Ленин считал, что "этот писатель несомненно ближе других к нашей точке зрения", и рекомендовал всем начинать свое самообразование с чтения его работ. Сам же при поступлении в библиотеку РСДРП номеров "Набата" с ткачевскими программными статьями немедленно принимался за их изучение¹ . Отметим, что в действительности хронологически Ленин был близок к точке зрения Ткачева, а не наоборот.

Советская политическая модель во многом опиралась на те теоретические представления, которые выработала радикальная социалистическая мысль во второй половине XIX в., особенно в 60 - 80-е годы ("Молодая Россия" П. Г. Заичневского, ишутинцы, С. Г. Нечаев, П. Н. Ткачев и "Народная воля"). Между тем те характеристики государственной модели, которые импонировали радикальным социалистам XIX в., в значительной степени отражали долговременные реалии российской государственности: централизация, насилие как способ управления, пренебрежение человеческой личностью, непоколебимая уверенность в правоте, нетерпимость к любой оппозиции, консерватизм политических форм, неучастие в процессе управления практически всех сословий. Это обстоятельство отмечают современные исследователи. В. А. Твардовская пишет, что было бы "серьезным просчетом" не принимать во внимание "воздействие на революционеров политики самодержавия. Речь идет не только о репрессиях. Власть, если так можно выразиться, по-своему моделирует своих революционных противников. В облике российских революционеров различимы черты самодержавной власти: они столь же жестоки и непримиримы, не сомневаются в своем праве решать за народ его судьбу"² .

Грандиозная перестройка, связанная с отменой крепостного права, не только не могла изменить эти характеристики, она также активизировала

Исаков Владимир Алексеевич - кандидат исторических наук, доцент Московского государственного открытого педагогического университета им. М. А. Шолохова.

стр. 94

радикальную тенденцию, поскольку радикалам представлялось, что в результате реформ ухудшается положение народа. Неизбежно вставала проблема будущего политического устройства в случае успешной революции. Свидетельством того, что процесс этот уже идет, было появление весной 1862 г. прокламации "Молодая Россия", в которой революционаризм проявился в крайних на тот момент формах; радикализм обогащался идеями, близкими к заговорщичеству. Помимо деклараций о неизбежности революции, допустимости и даже желательности кровавого насилия в ее процессе и после нее, требования о необходимости проявлять последовательность, прокламация содержала идеи, которые были устремлены в будущее. Характерно, что трактовка П. Г. Заичневским, основным автором прокламации, роли меньшинства в революции проецировалась и на последующие события. Это была установка "изменить радикально все" - при ведущей роли "небольшого кружка наших действительно передовых людей", которым будет "принадлежать инициатива". Исследователь жизни и взглядов Заичневского Б. П. Козьмин писал, что "революционной молодежи и руководящей ею революционной организации авторами "Молодой России" отводится первенствующая роль в революции. От них исходит инициатива восстания. Народ в перевороте играет главным образом пассивную роль"³ .

В прокламации отмечалось, что требуются тайные общества с принципом централизма, а общий смысл прокламации показывает, что они нужны для "насильственных переворотов". Заичневский ориентировал читателей на то, что после революции понадобится диктатура, и допускал "путь кровавых реформ", которыми "одними можно только что-нибудь сделать". Заявления о народном характере будущего правления (Национальное собрание, "республиканско-федеративный союз областей", решение общинами всех вопросов на местах, в том числе судебных и имущественных, некоторые другие порядки) противоречило тому значению, которое отводилось революционной партии после победы. Предполагалось, что она "станет во главе правительства", сохранит "теперешнюю централизацию, без сомнения политическую, а не административную, чтобы при помощи ее ввести другие основания экономического и общественного быта в возможно скорейшем времени. Она должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем. Выборы в Национальное собрание должны происходить под влиянием правительства, которое тотчас же озаботится, чтобы в состав его не вошли сторонники современного порядка (если они только останутся живы)"⁴ . Очевидно, что последнее соображение, по сути, перечеркивало все построения о народном характере власти и таило в себе опасность тоталитарного режима. К такой формуле будущего устройства Заичневский шел отталкиваясь от характеристик революционной организации: конспиративной, централизованной, иерархически выстроенной, с жесткой дисциплиной. Этой организации Заичневский отводил роль решающей силы как в период борьбы, так и позднее, она была бы инициатором всех действий.

"Молодая Россия" произвела сильное впечатление на современников. Большинство радикалов не поддержало ее. Но были и те, кто воспринял ее как программу действий, и это меньшинство отличалось повышенной способностью к деятельности. Сам Заичневский после освобождения из Сибири проживал в разных городах Европейской России, и ему всегда удавалось найти последователей, которым он проповедовал свою программу, включая и ее часть относительно будущих действий революционеров, реализующих свою программу через государственную власть.

Теми же идеями были проникнуты теоретические искания ишутинцев. Они не оставили развернутых программных документов, но восстановление их взглядов возможно путем анализа следственных и судебных материалов, мемуаров. По словам В. Н. Черкезова, участника кружка ишутинцев, "Молодая Россия" была воспринята в этой среде как программа⁵ .

Пунктом, вокруг которого разворачивались искания, был вопрос о значении народных масс. Скорее всего неуверенность в готовности народа к

стр. 95

революции и созиданию привела к тому, что в проекте тайного общества В. Н. Шаганова говорилось, по показаниям А. П. Полумордвинова, о необходимости вооружения его членов, а самое главное о том, что "центр назначает или объявляет вооруженное восстание, когда придет к тому время"⁶ . Такая посылка была характерна для классического бланкизма с его верой в способность революционной элиты разрушить через государственный переворот старый порядок и декретировать новый. В России такой подход дополнялся глубокими сомнениями части социалистической оппозиции относительно творческих способностей народа.

Проблема отношения ишутинцев к народу не получила в историографии определенного разрешения. Э. С. Виленская утверждала, что "взгляд на революцию как одновременно решающую вопросы социально-экономического и политического преобразования и отрицание переворотов, осуществляемых без участия народа... составлял основу воззрений участников Ишутинского кружка". По ее мнению, вследствие разочарования в способности народа к борьбе "ишутинцы противопоставили революционной инициативе крестьянства инициативу революционной партии, которая должна увлечь за собой народ"⁷ . В трактовке Р. В. Филиппова, Н. А. Ишутин не желал иметь отношения к подобным предприятиям, не считая народ способным к революции, и поэтому отрицательно относился к политическому перевороту. Филиппов не согласен с Виленской в том, что ишутинцы хотели подменить народ партией, а революцию "элементами заговора"⁸ .

Это разногласие объясняется неопределенностью во взглядах самих ишутинцев. Но усиливавшейся тенденцией было неверие в народ. Г. А. Лопатин, хорошо знавший ситуацию, писал, что "схема так называемого Каракозовского заговора отводила на первое время самому народу очень мало места в насильственной перемене его участи", при том, что очевидны были причины, побуждавшие ишутинцев действовать, - сострадание народу⁹ . Много позднее событий их активный участник П. Ф. Николаев отмечал, что, "отрицая народ как активного деятеля, веря только в активную деятельность единиц для блага народа", ишутинцы "начертали себе программу захвата партией власти"¹⁰ . Именно этот пункт - отношение к власти - являлся одним из ключевых показателей отношения к народу, веры или недоверия ему. Кому достанется власть: народу? или сами революционные деятели будут осуществлять ее в случае победы? Показания на суде и следствии дают некоторое представление по этому вопросу. О. В. Малинин говорил, что "составлялось общество "Организация" с тайной целью ниспровергнуть правительство, захватить власть в свои руки и устроить государственность на социальных началах". Почти дословно повторяется эта формулировка в доносе И. Корево. Ишутин, П. Д. Ермолов, писал он, хотели "заведением обществ захватить правление в свои руки, чтобы осуществить другую цель - устроить государство на крайних социалистических началах". В таком же ключе говорил на следствии - Н. П. Петерсон. "Целью общества было разжечь народные страсти", "соединиться с поляками и таким образом ниспровергнуть существующий порядок, взять в свои руки правительственную власть и устроить порядок в России на социальных началах"¹¹ .

Такие устремления были свойственны лишь радикальной части ишутинской организации. Однако они существовали; но это не повлияло на вывод М. М. Клевенского о том, что "ишутинцы не добивались ни захвата власти, ни конституции". Он в другой плоскости видел их планы: после цареубийства "народ увидит, что у него есть заступники, явится народная революция, которая приведет к воцарению социализма". Филиппов, приведя сначала слова И. А. Худякова о том, что надо "в видах народного блага и общего спокойствия предупредить революцию снизу революцией сверху", делает противоречащий такой установке вывод, что для Худякова насильственный переворот силами меньшинства - "заведомо обреченное дело"¹² . Исследования советского времени строилась на постулате о решающем значении народных масс в революционном процессе. Но заговорщикам развитие событий представлялось иным.

стр. 96

На суде и следствии некоторые участники ишутинского общества настойчиво проводили мысль, что намерения их были мирными, "общество нисколько не думало о политических переворотах", не собиралось "восставать против правительства", "все говорили только об улучшении быта рабочих, об устройстве ассоциаций и школ". Так же говорил и Ермолов, обвиненный Корево в стремлении к захвату власти и систематическому истреблению правительства. Ясно, что это были попытки принизить решительность замыслов. Примечательно, что сам Ишутин, по показанию Черкезова, якобы говорил, что через заведение артелей общество стремилось к тому, "чтобы уничтожить верховное правление" и "возводить социализм". То есть средства предполагались мирные.

В обвинительной речи министра юстиции были перечислены все цели общества, от мирных до насильственных, и отмечено, что о "политическом устройстве" страны после низвержения правительства у участников кружка были "самые смутные понятия" в силу "низкой степени своего развития"¹³ . Действительно, помимо общей социалистической направленности и желания взять власть в свои руки, каких-ибо соображений о действиях революционеров после захвата власти в среде ишутинцев не высказывалось. Настороженное, недоверчивое отношение к народу подводит к мысли о чрезвычайном характере будущей власти, хотя слово "диктатура" не прозвучало.

В размышлениях о соотношении политического и экономического переворота ишутинцы склонялись к тому, что политические изменения опережали бы экономические. "Экономический переворот невозможен при неразвитости простого народа и при недостатке даже самых средств к развитию, - утверждал Каракозов. - А поэтому нужен прежде всего политический переворот, который доставил бы народу более материальных средств, без которых немыслимо народное образование; при таком только положении дела возможен становится и переворот экономический"¹⁴ . В литературе утвердилось представление, что такой подход разделял Худяков, а Ишутин стоял за иную очередность: сначала экономический переворот. Об этом писал в вводной статье к публикации материалов по покушению Каракозова А. Шилов, а позднее Филиппов. Но учитывая явное революционное нетерпение Ишутина, его активную роль в распространении сведений о Европейском революционном комитете, желание произвести как можно больший эффект каким-нибудь шумным мероприятием, инициирующую роль в истории с внутренним подразделением организации - сверхконспиративным "Адом", трудно допустить, чтобы он был против использования захваченной политической власти как инструмента преобразований. Его же показания на следствии и суде неизбежно преследовали цель смягчить впечатление от тех фактов, в свете которых он, Ишутин, представал крайне радикальным деятелем. Поэтому он пытался отвести от себя все такого рода свидетельства. В доносе Корево есть слова о том, что "общество, желающее переворота, не может не быть революционным"¹⁵ . С этим трудно не согласиться, и это в полной мере относится к Ишутину. Примечательно, что и Филиппов пишет о "заговорщических планах Ишутина, который и в этом отношении проявлял крайнюю непоследовательность"¹⁶ . Обычная логика заговорщика чаще всего оборачивалась требованием политического переворота и лидерства революционной организации в политическом переустройстве, понимаемого как гарантия радикальных социально-экономических реформ.

Ишутинцы продолжили тенденцию, намеченную Заичневским, но говорить об их значительном вкладе в ее развитие не приходится. Значительно более предметными были соображения по этому поводу Нечаева. Он тоже не оставил развернутых программных положений, но то, что он высказал в разных сочинениях, особенно в последнем документе, известном под названием "Основные положения", свидетельствует о наличии продуманной в главных положениях схеме будущей власти. Движение к ней было неровным: от традиционно народнического признания способности народа организовать свою жизнь - до идеи диктатуры меньшинства. В N 1 "Народной расправы" он

стр. 97

еще в анархическом ключе рассуждал о народе, который сам устроит свою жизнь "лучше, чем то может выйти по всем теориям и проектам, писанным доктринерами-социалистами, навязывающимися народу в учителя, а главное в распорядители". В таком же анархистском духе писал он и о борьбе со старым: "Окончательное разрешение нашего жизненного вопроса (т.е. окончательное разрушение государства) может быть совершено только сообща". Если в приведенных отрывках заметно теоретическое соответствие анархизму, то нечаевские взгляды на реализацию программных установок трудно перепутать с чьими-либо подходами: "Нужно ли говорить, что члены III отделения должны быть казнены самым мучительным образом и в числе самых первых"; необходимо, полагал он, "искоренить продажность современной русской науки и литературы вообще", "мы безотлагательно примемся за истребление его (царских. - В. И. ) Аракчеевых. И вообще и прежде всего тех, которые окажутся наиболее мешающими нашему сближению с народом и нашей подготовительной работе"¹⁷ .

Подобная кровожадность заметна и во втором номере "Народной расправы", но уже не это является для нее определяющим. Становится ясным, что Нечаев хитрил, заявляя летом 1869 г., в разгар сотрудничества с М. А. Бакуниным, что вопросы будущего не для него. Зимой 1870 г. Нечаев уже не ощущал необходимости быть теоретическим единомышленником Бакунина и под заголовком "Главные основы будущего общества" появляются формулировки, невозможные несколько месяцев назад. По мнению Нечаева, "выход из существующего общественного порядка и обновления жизни новыми началами может совершаться только путем сосредоточения всех средств для существования общественного в руках нашего комитета и объявления обязательной для всех физической работы"¹⁸ . Этот пункт напоминает призывы Г. Бабефа к установлению такого социально-политического порядка, при котором вся власть сосредоточится в руках центрального революционного правительства, которое заставит сограждан быть счастливыми.

По воспоминаниям современников известно, что в кружке Нечаева в 1867 - 1868 гг. восторгались М. Робеспьером, зачитывались книгой Ф. Буонаротти о заговоре Бабефа¹⁹ . Немало говорилось о нем в нескольких работах А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Они пытались указать на опасность бабувистской схемы - "великой мысли в нелепой форме". Герцен определял ее суть емко и образно: "втеснение" "рабства общего благосостояния", "равенство арестантов", "крепостные благосостояния", "неизбежные полицейские меры"²⁰ . Но радикалы не услышали этих предупреждений. В целом, восприятие проводимых Герценом и Огаревым идей - это отдельная тема. Пока же отметим, что в лице Нечаева мы имеем дело с наиболее радикальным революционным направлением.

Резкий поворот или возврат в сторону бланкистских установок подтверждается нечаевским решением ряда важнейших вопросов. О моменте революционного выступления он писал как стопроцентный бланкист, уверенный в праве и возможности революционного меньшинства решать судьбу страны: "В течение известного числа дней, назначенных для переворота..." На будущее Нечаев большое значение придавал действиям "конторы", по сути, оперативного государственного органа на местах, то есть все тем же революционерам. Утверждение, что контора должна состоять из избранных представителей народа, сводится на нет дополнительными оговорками, смысл которых в том, что все будет зависеть от целесообразности, определять которую будет опять-таки комитет, руководители революции. Такие заявления противоречили предыдущим. Нечаев уже сам набивался в "учителя" и "распорядители" народу, который, по его собственному недавнему заключению, "по природе и положению никогда не может быть" охвачен "никакою организацией"²¹ . Таким образом, Нечаеву более свойственно было революционное мышление в ткачевском, или, что то же самое, в бланкистском духе, нежели в бакунинском. Начало формирования такого мировоззрения относится к 1868 году.

стр. 98

При анализе нечаевских установок необходимо отделять общую революционную риторику от конкретных положений. В документе, завершившем его становление как заговорщика, сторонника жесткой централизации, - в "Основных положениях"²² - много традиционных заявлений, без которых любая программа не была бы воспринята революционерами, не годилась бы даже для ознакомления. Но за общими словами пробивается тяга Нечаева к организации заговорщиков как основному инструменту переустройства мира после уничтожения старых порядков. "Убежденные, что при существующем положении нашей страны взрыв недовольных масс неизбежен, - писал он, - составляем общество для образования партии с целью изменения настоящего порядка как в политическом, так и в экономическом отношениях, т.е. учреждения социальной демократической республики на место царящего деспотизма и эксплуатации". Показательно, что создание партии ставит целью не только руководство ожидаемым "взрывом недовольных масс", но и "изменение настоящего порядка". Необходимость революционной партии диктуется тем, что на стороне реакции "громадная дисциплинированная организация деспотизма", вероятны попытки реванша и, следовательно, возникнет необходимость подавить реакцию. Очевидно, что это тоже задача заговорщиков после победы революции. При этом сторонники решительной борьбы и декретирования новых социальных устоев понимали террор по-разному. Заичневский был противником индивидуального террора в период борьбы, считая его помехой, преждевременным объявлением войны, распылением сил, но он признавал террор победившего государства. Нечаев выступал за насилие в любой момент.

К его выводам о настоятельной потребности иметь сильную организацию подводил и европейский опыт. Неудачи западного революционного движения он видел в отсутствии "сведущих и опытных людей", а поэтому "мы приступаем к организации новой партии, которая при благоприятных обстоятельствах не только возбудила [бы] и направила народное восстание, но которая сумела бы и смогла упрочить результаты, добытые революцией". Хотя в этом контексте говорится о связи с народным движением, не совсем понятно, что означают в "Основных положениях" слова "направила народное восстание". Есть ли это методичное постоянное руководство или всего лишь подталкивание народа к разрушительной деятельности? Более вероятен второй вариант. Роль народа ограничивается разрушением, после чего именно партия берет на себя задачу удержания и упрочения результатов революции. То, что фраза о демократической республике - всего лишь дань традиции, видно из следующего пассажа: "Революционная партия должна ввести все главнейшие основы нового общественного устройства". Затем "партия организует выбор представителей нации для составления конституционного устройства страны". К выборам допускаются лишь те, кого сочтет нужным партия. Нечаев подробно описывает государственную деятельность партии после победы революции. Основное "будет заключаться в организации и регуляризации работ. Государство разрешит вопрос о производительности или непроизводительности труда", распределит землю общинам, промышленность рабочим ассоциациям, займется воспитанием и образованием граждан. Каждый из перечисленных пунктов выдает в Нечаеве сознательного последователя Бабефа и бланкизма, с идеалом в виде казарменного коммунизма. Решающий потенциал для преобразований заключен в революционной партии, а не в народе.

По ходу изложения "Основных положений" Нечаеву все труднее удержаться в традиционных рамках революционной риторики (демократическая республика, свободное волеизъявление народа и т. д.). Источник власти, закона находится вне народных масс: "Когда пробьет желанный час народного освобождения, члены, основавшие общество, считают своей непременной обязанностью принять немедленно все необходимые гарантии как против интриг частных лиц, так и против ретроградных устремлений целых обществ различных местностей. Все попытки реакции повернуть к старому должны

стр. 99

быть парализованы, и население должно быть направлено всеми возможными средствами по пути революции"²³ . Яснее, видимо, не скажешь. Нечаев допускает, что против революции могут пойти "целые местности", и он допускает применение всех средств для пресечения такого положения. Здесь нелишне вспомнить действия государства "диктатуры пролетариата" по подавлению народных выступлений, в частности антоновского движения на Тамбовщине.

В народе, таким образом, Нечаев не обнаруживал созидательных начал. Это, пожалуй, важнейшее отличие нечаевской программы от бакунинской, влекущее за собой целую логическую цепочку с тоталитарным государством в ее конце.

То, что Нечаев не был близок идейно Бакунину, тот увидел и сам. В 1870 г. старый революционер писал ему: "Вашим героем должен быть не Бабеф, и даже не Марат, а какой-нибудь Савонарола", "Вы увлеклись системою Лойолы и Макиавелли, из которых первый предложил обратить в рабство целое человечество, а другой создать могущественное государство, все равно монархическое или республиканское"²⁴ . Таким образом, окончательное расхождение сопровождалось принципиальными разногласиями. Бакунин первым разглядел, хотя и не сразу, готовность Нечаева идти на любые деяния для достижения своих целей. Основным таким средством он видел революционную партию, действующую после победы революции насильственными, диктаторскими методами. Упоминание же Бакуниным Бабефа и Ж. -П. Марата свидетельствует о том, что Нечаев именно их называл своими героями в общении с ним. Видимо, во многом эти положения сформировались и под влиянием Ткачева.

Ткачев, изложивший в середине 1870-х годов свою революционную программу, сумел дальше своих предшественников развить все ее составляющие применительно к периоду после захвата власти. Его программа содержала не очень большой, но принципиально важный раздел о созидании нового общества. В качестве цели было названо достижение равенства как "самой существенной, самой характеристической черты будущего общества". Это предполагало уничтожение "учреждений, которые вносят в жизнь людей неравенство", и основание "учреждений, вносящих в нее начала противоположные", чтобы в итоге "изменить самую природу человека, перевоспитать его". Что же касается общины - самого существенного вопроса для русских революционеров, то, по мнению Ткачева, "при благоприятном исходе наша теперешняя община обратится мало-помалу в общину-коммуну". Диктатура революционного меньшинства "должна стремиться устранить из этой жизни (общины. - В. И. ) ее обветшалые, враждебные коммунистическому прогрессу формы, заменяя их формами наиболее приспособленными к потребностям этого прогресса". Так же процесс пойдет и во всех сферах народной жизни, в которую меньшинство "вносит новые прогрессивно-коммунистические элементы"²⁵ .

Откуда такая уверенность? Можно заметить, что революционная власть, по его мысли, вводила бы основания, противоположные существующим, и, похоже, этого было достаточно для Ткачева, чтобы считать их правильными.

Условия, в которых меньшинство будет реформировать страну, и принципы деятельности этого меньшинства ему ясны: "не рассчитывать на активную поддержку у народа", но все-таки "постоянно стремиться к расширению народного развития"; "эластичность, умение приспособляться к данному уровню народных потребностей и народного развития"; исходить из того, что для перевоспитания "потребуется работа многих поколений, многих десятков лет"; недостаточность "одного нравственного влияния"; "последовательные и постепенные реформы"; неверие "в чудодейственную силу правительственных приказов" и в возможность "декретировать" "какое-нибудь теоретическое начало в практическую жизнь". Все эти принципы преломлялись через центральный пункт программы Ткачева - насилие как средство борьбы и затем

стр. 100

созидания: "Обладая властью, меньшинство может заставить большинство переустраивать свою жизнь сообразно с идеалом наилучшего и наисправедливейшего общежития"²⁶ .

Реализация этих принципов должна была проходить через ряд конкретных мероприятий. Меньшинство "должно окружить себя органами народного представительства, Народной Думы, и санктировать их волею свою реформаторскую деятельность". Указывая, таким образом, на лидирующее положение меньшинства и выражая уверенность, что так и будет, строя расчеты на служебной роли Думы, Ткачев предписывал революционным вождям активно пользоваться пропагандой. "Упрочив свою власть, опираясь на Народную Думу и широко пользуясь пропагандой, революционное государство осуществит социальную революцию рядом реформ в области экономических, политических и юридических отношений общества", - писал Ткачев, подчеркивая постепенность преобразований, обеспечивающую необратимость процесса, финалом которого будет "постепенное ослабление и упразднение центральных функций государственной власти". Почти идиллический характер совершаемых сдвигов по формуле Ткачева содержит, однако, признаки все того же жесткого давления меньшинства на массы. Предполагается "постепенное устранение физического, умственного и нравственного неравенства между людьми при посредстве обязательной системы общественного, для всех одинакового, интегрального воспитания" и "внесение в практическую рутину единообразных руководящих начал"²⁷ .

Не исключено, что Ткачев был знаком с соответствующими положениями программы О. Бланки о несамостоятельности народных масс и роли элиты, которые патриарх заговорщичества развил в тезис о "переобучении масс" после революции, выдвинутый со всей решимостью в работе "Коммунизм - будущее общество"²⁸ . Но Ткачев мог сделать эти выводы и самостоятельно или под влиянием Бабефа. В любом случае подобные суждения наводят на мысль о жестко контролируемом обществе, которое получило определение "казарменный коммунизм", и Ткачев не остановился бы, как писал Козьмин, "перед необходимостью навязать народу ту форму новой организации общественных отношений, которую он признавал целесообразной и необходимой в интересах народа"²⁹ .

Свойственная построениям Ткачева логическая последовательность привела его к признанию насилия системообразующим принципом в процессе будущего социалистического созидания. Это было свойственно и большевистским мероприятиям не только в первое время после Октябрьского восстания, но и в дальнейшем, в ходе реализации сталинских планов. Очевидна генетическая преемственность от выводов Ткачева к большевизму.

В этом направлении ориентировала руководителя большевиков и народовольческая схема. Заговор, планируемый народовольцами, имел своей целью свержение старого режима, последующее овладение рычагами правления и установление новой власти. Еще со времени Липецкого съезда основным пунктом программы являлось "требование изменения существующего государственного строя в том смысле, чтобы власть в государстве была передана самому народу путем организации представительных политических учреждений"³⁰ . Тем не менее характер этой новой власти был не совсем ясен, что и отразилось в историографии еще с дооктябрьского периода, когда авторы разной идеологической принадлежности давали оценку этому программному пункту³¹ . Неопределенность исходила уже из двух предполагаемых путей переворота: революционного (в смысле масштабного восстания) и заговорщического. Далее должен был последовать в соответствии с программой немедленный созыв Учредительного собрания и "передача ему власти Временного Правительства, созданного революцией или заговором"³² .

Теоретическая нацеленность на народовластие, выразившаяся в идее Учредительного собрания, не сняла, как видно, проблему переходной власти. Более того, это обстоятельство создало некоторое теоретическое противоречие: "немедленный созыв" представительного органа и деятельность уже

стр. 101

существующего Временного правительства. Что оно должно было осуществить? Не допустить реставрации старых порядков невозможно без насильственных действий: придется, как писал Лавров, "парализовать его (Временного правительства. - В. И. ) противников, уничтожить бесчисленные попытки честолюбцев всех сортов воспользоваться отсутствием прежнего правительства"³³ . Помимо этого, как минимум, предстоит обеспечить процедуру созыва Учредительного собрания, что означало разработку соответствующих положений, контроль за выборами, поддержание порядка в стране.

Подобные меры под силу лишь очень сильной и хорошо организованной власти. Народовольцы не употребляли понятие "диктатура", но она вытекала из совокупности обстоятельств. Трудно представить, чтобы подобная власть допустила перевес на выборах в пользу противников революции. Народовольцы рассматривали весной 1880 г. и такой вариант. Корба писала в воспоминаниях: "Между прочим, обсуждался случай, как поступить партии, если народ окажется недостаточно подготовленным, чтобы оценить блага республиканского правления, и учредительное собрание вновь восстановит свергнутое партией самодержавие". На этот случай имелось "единогласное решение членов комитета: "... ни в коем случае не нарушать и не умалять верховной власти учредительного собрания, а следовательно, признать даже царское правительство... если оно будет восстановлено учредительным собранием, но сохранить за партией право пропаганды республиканской идеи и это право отстаивать всеми доступными партии средствами""³⁴ . Последняя оговорка о "всех доступных средствах", похоже, перечеркивала предыдущее признание народной воли. Такая редакция допускала и применение насилия.

Часть народовольцев уже тогда отдавала себе в этом отчет и готова была пойти против воли Учредительного собрания. Участник событий А. И. Зунделевич считал, что в случае восстановления царской власти решением Учредительного собрания "идейное меньшинство вправе было бы вести революционную борьбу против воли большинства"³⁵ . Отражением таких настроений было желание упредить подобное развитие событий: при обсуждении вариантов действий после успеха заговора допускался и прямой "захват власти". Об этом писал в известной записке Тихомиров в 1889 г.: "Первоначально преобладающая идея "Народной воли" была идея заговора с целью низвержения правительства и созыва учредительного собрания или же, смотря по обстоятельствам, захвата власти"³⁶ . Программа партии, как отмечалось, эту идею содержала в уже смягченном варианте: захват власти и последующая передача полномочий Учредительному собранию. Необходимо учитывать, что Тихомиров писал о процессе обсуждения, а не об окончательной редакции.

Допущение прямого захвата власти означало, что народовольцы сознавали неготовность народа к реальному отправлению власти через представительный орган, но ими владели их собственные догмы, которые изживались с трудом. Это отразилось в позиции Желябова, которую охарактеризовал М. Г. Седов: "Желябов, как и бланкисты, думал, что конспиративная революционная организация может захватить власть путем заговора. Захватить власть менее сложно, чем использовать ее. Вот отсюда-то и начинается отличие Желябова-бланкиста от Желябова-народовольца"³⁷ .

Известная двойственность при рассмотрении вопросов, связанных с характером будущей власти, когда заметно одновременно и желание оставаться в русле народовластия и понимание, что, возможно, придется принимать всю полноту власти на себя, - сохранялась практически все время. В N 6 "Народной воли", уже после цареубийства, в октябре 1881 г., утверждалось, что "государство должно быть народом, организованным для общественных целей, для России это особенно необходимо". В следующем же номере допускался вариант, когда партия передаст государственную власть "на худой конец" в руки "революционных представителей народа"³⁸ , то есть, скорее всего, оставит за собой. Это последнее предположение подтверждается Н. Ю. Ашенбреннером, который полагал, что именно из членов И К должно было бы составиться Временное правительство"³⁹ . С. С. Волк также отметил

стр. 102

это противоречие: согласно программе Исполнительного комитета устройство будущего общества вверялось "Учредительному собранию, действующему по инструкции избирателей", а по "Программе рабочих, членов партии "Народная воля"" упор делался "на деятельность Временного правительства, избранного из рабочих или из преданных народу лиц"⁴⁰ .

Последующее движение народовольческой мысли по этой проблематике также было противоречивым. В 1882 г. партийный орган рассмотрел два варианта действий после политического переворота. При первом допускалось даже санкционирование "экономического равенства" "захватившим власть временным правительством". По второму, "если обстоятельства сложатся менее благоприятно... временное правительство, рядом с политическим освобождением народа, рядом с установлением новых политических учреждений, производит экономический переворот", а затем последует созыв Земского собора, где уже "освобожденные политически и экономически" "истинные представители народа" начнут осуществлять "народную волю"⁴¹ . Разница в том, что во втором случае значительный объем политических преобразований должен быть произведен все тем же временным правительством еще прежде решений Земского собора. Но в обоих случаях значение временного правительства велико, и его существование не могло быть кратким. Тихомиров писал о "сколько-нибудь продолжительном удержании власти", чтобы в лице "победоносного временного правительства явиться на помощь народной революции", "революционизировать народные массы и организовать их власть".

При всех колебаниях по этому вопросу ясно, что выбор заговорщической тактики усиливал, как и у предшественников, тяготение к длительному удержанию власти Временным правительством. Инертность народа усиливала эту тенденцию. По мнению О. А. Будницкого, "слова о возможном народном восстании, о переустройстве самим народом своей жизни на социалистических началах выглядят скорее ритуальными заклинаниями, данью народнической традиции".

Масштаб задач, которые должны были встать перед этой властью, делает весьма обоснованными предположения о ее диктаторском характере. Даже рассуждения о передаче власти народу содержат подтекст, выдающий сомнения. Тихомиров писал, что Временное правительство "организует народ временно и лишь настолько, насколько его самодержавие может быть осуществленным при таких условиях", - то есть о полном народовластии речи быть не может, поскольку предвидится лишь некая степень готовности народа к отправлению властных функций. Видимо, речь идет о высшем органе. Что же касается организации местной жизни на принципах самоуправления, то здесь Тихомиров более оптимистичен: "В народных понятиях и привычках достаточно элементов для успешной организации его сил", "крестьянство умеет устроить свое самоуправление, умеет принять в мирское владение землю и общественно ею распоряжаться. Временное правительство не имеет тут нужды ни приневоливать народную массу, ни учить ее. Оно только помогает ей с чисто внешней стороны". Таким образом, Тихомирова устраивала формула власти, по которой в течение долгого времени революционеры в лице Временного правительства контролировали бы центральную власть или представляли ее, а народ устраивал бы самоуправление.

Первоначальные экономические и политические преобразования новой центральной власти имели бы общедемократический характер. Но, как считал Тихомиров, последующая "социалистическая организация страны декретами временного правительства - невозможна"⁴² . Для этого должно было вступить в действие представительное учреждение, отражающее волю народа: Учредительное собрание или Земский собор.

Для народовольцев была очевидна необходимость ликвидации самодержавия и установления власти, которая решила бы социально-экономические проблемы в социалистическом ключе. Заметное тяготение к формуле власти партии или меньшинства объясняется теми же причинами, что и разработка заговора в целом, - неверием в сочувствие народа, желанием оградить его

стр. 103

от влияния враждебных сил и убеждением, что революционная власть способна принести благо народным массам. В этом пункте народовольцы выступили продолжателями тенденции, заложенной Заичневским и развитой Ткачевым.

Объяснение того факта, что в течение длительного периода радикальные революционеры-социалисты неизбежно подходили к варианту диктаторской власти, кроется в условиях российской действительности: невозможности легальной оппозиции и, как следствие, необходимости действовать через заговор⁴³ . Это выдвигало на первый план проблему централизованного революционного руководства, что накладывало отпечаток и на будущую власть. Инертность народных масс усиливала эту тенденцию, а характер самой самодержавной власти подсказывал, что в России реальна в тот период была лишь централизованная власть, строящая свои действия на насилии. Значение имело и то, что разрабатывали эти положения люди идейно убежденные и поглощенные единственной страстью - борьбой, в ходе которой происходила нравственная деформация, первым признаком чего было обесценение человеческой жизни.

Примечания

1. См.: БОНЧ-БРУЕВИЧ Вл. Библиотека и архив РСДРП в Женеве. - Красная летопись, 1932, N 3(48), с. 112 - 113.

2. См.: Отечественная история, 1999, N 1, с. 11.

3. КОЗЬМИН Б. П. П. Г. Заичневский и "Молодая Россия". М. 1932, с. 104.

4. ЗАИЧНЕВСКИЙ П. Г. "Молодая Россия". В кн.: Революционный радикализм в россии: Век девятнадцатый. М. 1997, с. 144 - 148.

5. Красный архив, 1926, N 4 (25), с. 223.

6. Покушение Каракозова. Стенограф, отчет по делу Д. Каракозова, И. Худякова, Н. Ишутина и др. Т. 1. М. 1928, с. 206.

7. ВИЛЕНСКАЯ Э. С. Революционное подполье в России. М. 1965, с. 384, 464.

8. ФИЛИППОВ Р. В. Революционная народническая организация Н. А. Ишутина - И. А. Худякова. Петрозаводск. 1964, с. 77, 78, 188 - 189.

9. Герман Александрович Лопатин (1845 - 1918). Автобиография. Показания и письма. Статьи и стихотворения. Пг. 1922, с. 177.

10. Социальный вопрос. Казань. 1888, с. 137.

11. Покушение Каракозова. Т. 2. М. -Л. 1930, с. 9; Красный архив, 1926, N 4 (17), с. 100; ГАРФ, ф. 272, оп. 1, д. 15, л. 342 - 343.

12. КЛЕВЕНСКИЙ М. М. Ишутинский кружок и покушение Каракозова. М. 1928, с. 28; ФИЛИППОВ Р. В. Ук. соч., с. 139, 145.

13. Покушение Каракозова. Т. 2, с. 67, 17, 119, 270 - 271.

14. ГАРФ, ф. 272, оп. 1, д. 12, л. 40.

15. Красный архив, 1926, N 4 (17), с. 102.

16. ФИЛИППОВ Р. В. Ук. соч., с. 103.

17. Записка Семена Серебрякова о Нечаеве. - Каторга и ссылка, 1934, N 3 (112); Историко-революционная хрестоматия. Т. 1. М. 1932, с. 40 - 41.

18. Историко-революционная хрестоматия. Т. 1, с. 41. Ю. М. Стеклов в примечаниях к публикации записки Серебрякова назвал Нечаева на основании этой статьи бланкистом (с. 50).

19. РАЛЛИ З. Сергей Геннадьевич Нечаев. - Былое, 1906, N 3, с. 137.

20. ГЕРЦЕН А. И. Соч. в 30 тт. Т. 16. М. 1959, с. 241.

21. Революционный радикализм в России, с. 262 - 265, 235 - 236.

22. Цит. по: РУДНИЦКАЯ Е. Л. У истоков "Общества Народного Освобождения" и организационного оформления русского бланкизма. - История СССР, 1986, N 6, с. 27 - 28.

23. Там же.

24. Цит. по: ПИРУМОВА Н. М. Бакунин или С. Нечаев? - Прометей, вып. 5. М. 1968, с. 175.

25. ТКАЧЕВ П. Н. Соч. в 2 тт. Т. 2. М. 1976, с. 94, 96, 164, 167. Положения, разработанные Ткачевым, обнаруживаются и в документах "Общества народного освобождения". Например, там тоже сказано о "политическом и экономическом равенстве" (Революционный радикализм в России, с. 376).

26. ТКАЧЕВ П. Н. Соч. Т. 2, с. 167, 96, 116, 304, 149, 152, 147.

27. Там же, с. 97, 96, 97, 151.

28. MUNSTER A. Introduction. In: BLANQUI L.A. Oeuvres completes. T. 1. Edition Galilee. 1977, p. 39.

стр. 104

29. КОЗЬМИН Б. П. П. Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. М. 1922, с. 189.

30. Архив "Земли и воли" и "Народной воли". М. 1930, с. 241. Объяснения С. Г. Ширяева о Липецком съезде.

31. ГРИГОРОВИЧ С. Социализм и борьба за политическую свободу. Лондон. 1898, с. 42; СПИРИДОВИЧ А. И. Революционное движение в России. Вып. 2. Пг. 1916, с. 2. Оба автора, первый эсеровского направления, второй - охранительного, полагали, что после захвата власти последует передача ее народу. Однако С. Г. Сватиков считал, что сначала революционная власть реализует многое из своей программы и лишь затем передаст власть (СВАТИКОВ С. Г. Общественное движение в России. 1700 - 1895. Ростов-н/Д. 1905, с. 100).

32. Литература партии "Народная воля" (ЛПНВ). М. 1930, с. 86.

33. ЛАВРОВ П. Л. Избр. соч. Т. 3. М. 1934, с. 352.

34. ПРИБЫЛЕВА-КОРБА А. П. "Народная воля". Воспоминания. О 1870 - 1880-х гг. М. 1926, с. 56.

35. ИОХЕЛЬСОН В. И. Первые дни "Народной воли". Пг. 1922, с. 17 - 19.

36. КАНТОР Р. Н. К истории революционного движения 1870 - 1880 гг. (неизданная записка Льва Тихомирова). - Каторга и ссылка, 1926, N 3, с. 121.

37. СЕДОВ М. Г. Героический период революционного народничества. М. 1966, с. 161 - 162.

38. ЛПНВ, с. 201, 231.

39. АШЕНБРЕННЕР М. Ю. Военная организация "Народной воли". М. 1924, с. 97.

40. ВОЛК С. С. Народная воля. М. -Л. 1966, с. 206.

41. ЛПНВ, с. 247.

42. ТИХОМИРОВ Л. Чего нам ждать от революции. - Вестник "Народной воли", N 2, 1884, с. 255, 256, 254.

43. История классического заговорщичества - бланкизма - чрезвычайно показательна в этом плане. После смерти Л. О. Бланки в январе 1881 г. его единомышленники, получившие, благодаря амнистии, возможность возвратиться во Францию и действовать там легально, весьма быстро, на протяжении 1880 - 1890-х годов, совершают идейную эволюцию и, по сути, становятся легальной оппозицией с левого фланга. Большинство бланкистов вливается в социалистическую партию. Хранящиеся во французском Национальном архиве документы свидетельствуют, что бланкисты собирались на митинги, отмечали годовщины смерти Бланки, пропагандировали антибуржуазные и социалистические лозунги, вели агитацию среди молодежи, но все это - в рамках буржуазных свобод. За ними продолжала следить полиция, не вмешиваясь при этом в их деятельность. В результате революционаризм потускнел и в основном сошел на нет (Archives nationales. F 7. Boite 12886).

Российские радикалы были лишены такого преимущества. В их показаниях на следствии и суде временами проскальзывала, теряясь среди других соображений, естественная мысль: при наличии возможности действовать легально, они бы предпочли этот путь, а не заговорщическую и террористическую деятельность. Пожалуй, наиболее внятно высказал эту мысль А. И. Михайлов, один из лидеров народовольчества, который говорил, что его товарищи "единодушно высказались за предпочтительность мирной идейной борьбы, но тщетно они напрягали свои умственные силы, чтобы найти при существующем строе какую-нибудь возможность легальной деятельности. Таких путей не оказалось... Тогда избран был революционный путь" (Процесс 20-ти народовольцев в 1882 году. Ростов-н/Д. 1906, с. 68). Подтверждением такого вывода были события второй половины 1850-х годов, когда возникшее в Харькове под влиянием герценовской пропаганды небольшое тайное общество решилось действовать революционно, и даже замышлялось цареубийство. К 1858 г. оно прекратило свою деятельность в силу расширявшихся возможностей действовать легально (подробнее см.: КОЗЬМИН Б. П. Харьковские заговорщики 1856 - 1858 гг. Харьков. 1930, с. 7, 35, 60, 14, 67 - 70). Но это не спасло участников кружка. Последовали аресты. Судили, по сути, за намерения, а не за действия. Власть оказалась не в состоянии понять и оценить наметившуюся тенденцию.

Permanent link to this publication: