Автор: Дмитрий Андреев, Геннадий Бордюгов

Великая Победа в пространстве памяти

Стоило бы написать целую историю 
различных пространств
(которая в то же время была бы историей 
различных видов власти)
                   Мишель Фуко

Сейчас, накануне 60-летия Победы, практически каждый шаг власти делается с оглядкой на предстоящий юбилей. С какими-то решениями торопятся, дабы они громче "прозвучали" в преддверии 9 мая. Иные, непопулярные, напротив, откладываются "на потом". Идеология в очередной раз подстраивается под дух 45-го, чтобы на волне действительно всенародного праздника представить режим в выгодном свете и придать ему - как неизбежному центру торжеств - дополнительный импульс общественного внимания. И желательно наиболее позитивного.

Как и власть, память - феномен пространственный, нуждающийся для своего описания в соотнесении с характеристиками протяженности, местоположения, локальности, ландшафтных измерений. Определения обоих пространств исполнены образностью и аналогиями, обеспечивающими адекватность понимания их смыслового наполнения.

Пространство власти - своеобразная сфера, где принимаются управленческие решения и осуществляется непосредственное руководство страной. Это специфическая область взаимодействия как отдельных личностей, так и целых корпоративных групп или системных институтов; некий ареал, в пределах которого справедливо утверждение: "Власть вершится здесь".

Производное от пространства власти пространство памяти представляет собой адресную, фокусированную актуализацию прошлого для нужд настоящего. Словно луч прожектора, память выхватывает из тьмы минувшего сокрытые там объекты, которые часто выглядят искаженными. Трехмерность становится условной, а отбрасываемая тень кажется составной частью их самих. Властвует тот, кто направляет свет. Память о прошлом так же отлична от самого прошлого, как и естественный вид освещаемых объектов - от очертаний, какие видятся стоящему позади прожектора.

Анализ взаимодействий пространств власти и памяти позволяет представить динамическую картину политического процесса. Интерпретации минувшего - существенные компоненты легитимации режимов. Поэтому восприятие Победы в Великой Отечественной - пожалуй, как никакого другого события нашего недавнего прошлого - зависит не только от столкновений парадно-официозной с подлинно-народной памятью о ней и от смен преобладавших умонастроений, но и от способов управления ими.

1945: подчинение памяти

Чем явственнее ощущалось приближение Победы, тем сильнее пережитое в военное лихолетье заполняло сознание и вытесняло в нем все случайное, мимолетное, прежние удачи и обиды. Страшные жертвы и разрушения, шок от массовых убийств, террора, эксплуатации, учиненных гитлеровцами, и в то же время героическое народное сопротивление, повседневный подвиг в тылу, на "домашнем фронте", уникальная координация усилий и воли отдельных людей в целостное, общее для всех состояние не шли ни в какое сравнение с испытанным в довоенное время. Победа несла огромный энергетический заряд. Компенсацией горя и потерь становилось понимание, что перенесенное в годы войны вдохнуло необыкновенный оптимизм и веру в перемены к лучшему. На это работал и громадный международный авторитет, который приобрела страна в годы войны.

Между тем политической элите надо было разобраться с теми "ловушками" памяти, в которые она невольно попадала с выдвинутыми во время войны новыми политическими установками, сыгравшими роль своеобразных скреп общества. Среди них - активизация патриотических чувств, пересмотр роли Церкви, роспуск Коминтерна, снятие табу с многих форм хозяйствования и т.д. В частности, кампания по превозношению русской культуры, доказательству ее самобытности вела к неприемлемому славянофильству. Подчеркивание в годы войны преемственности между старой, дореволюционной, и советской Россией запутывало вопрос об идеологической целостности ее истории. Некоторые ученые требовали оправдать "колониально-захватническую политику" царизма, представить в качестве реакционных крестьянские восстания под руководством Разина и Пугачева, движение декабристов; оппоненты этой точки зрения объявлялись последователями норманистов. Усиление имперских настроений - естественная реакция на подобные споры.

Освобождение оккупированных территорий порой порождало неожиданные вопросы. Например, почему после изгнания немцев русские земли

стр. 32

переименовываются в "украинские", почему используется термин "российский народ" вместо "русского" с его делением на великорусов, малорусов и белорусов?

Амплитуда идеологического маятника оказалась слишком широкой. Назвав русский народ "руководящей силой в великом Советском Союзе", Сталин фактически провозгласил новую стратегию в этнополитической сфере. До сих пор такая характеристика прилагалась лишь к партии и рабочему классу, но никак не к этносу. Это был "пробный камень" в предстоящей масштабной идейно-политической игре, облекаемой в форму не только славословий. Вождя, по всей видимости, не отпускали тревоги, связанные с возможным неблагоприятным для режима возрождением чувств этнической самоценности нерусских народов. Национальное никак не желало соединяться с интернациональным в его великорусско-советском обличье. Поэтому следовало, согласно сталинской диалектике, ликвидировать одну из двух противостоящих сторон, привести национально-культурную сферу к общему, великорусскому, знаменателю.

Пройдет совсем немного времени, и разыгрывание великорусской идеи в небывалых доселе масштабах захлестнет общество, культуру и науку. Однако до этого наметилась тенденция минимизации уклонов в сторону национально-государственной идеологии, которые открыто проявились и отчетливо запомнились в период войны.

Победа объективно усилила потенциал консенсуса, а не конфликта в обществе. Но иной взгляд на ситуацию мог вызревать у поколения новейших "декабристов", увидевших в заграничных походах 44 - 45-го другую, нежели в советской стране, жизнь. Это поколение надо было поставить на место. На любые раздумья по поводу причин и цены Победы спешно накладывался пластырь большевистской догматики. Тезисы о "необоримой силе социалистического строя", "организующей и руководящей идее", "вдохновляющей и решающей роли партии" многие десятилетия сопровождали годовщины Победы.

В официальной пропаганде быстро стиралось различие между двумя этапами войны, нигде нельзя было найти намеков на то, что в 1941-м имелось много случаев бездарности, предательства, трусости. Запрет накладывался на темы коллаборационизма и депортации. Даже естественное, с точки зрения победителей, стремление понять побежденного врага - уже не как людоеда-фашиста, изверга, тупого гунна, а как человека - подлежало жесткой цензуре.

Управление памятью, формирование лика Победы исключительно со сталинским профилем (не случайно с 1946 по 1950 год 9 мая газета "Правда" выходила с большим портретом Сталина), естественно, было невозможно без совершенствования механизма отслеживания настроений и мыслей людей. Под контроль попадали слухи, реплики, обмолвки - все то, что обычно называется гласом народа. В этой же плоскости работали многочисленные партийные пропагандистские группы, составлявшие многостраничные перечни вопросов, которые задавались в самых разных аудиториях. Своеобразным каналом информации являлась перлюстрация частной переписки. Внимательно изучались анонимные письма, поступавшие в редакции газет. Избирательно проводилось подслушивание элитных групп населения. Специфическим источником

стр. 33

фиксации настроений были даже специальные отчеты, составляемые на основе услышанных продавцами магазинов разговоров в очередях. Прибавим к этому доносы, поступавшие в большом количестве в различные инстанции. Все это выстраивалось во всевозможные, часто дублировавшие друг друга цепочки прохождения информации на самый верх, где и определялась судьба носителей крамолы.

Этих усилий оказалось достаточно, чтобы сформированная в годы войны общая воля фронта и тыла разбилась на тысячу мелких, индивидуальных и частных воль. "Опьяненные победой, зазнавшиеся, - признавался писатель-фронтовик Федор Абрамов, - мы решили, что наша система идеальная? и не только не стали улучшать ее, а, наоборот, стали еще больше догматизировать".

Подчинение войсковым командирам было заменено на повиновение тем, кого до Победы Сталин держал в тени. Национальные паруса были спущены, как будто их и не было. Новая идеологическая кампания теперь приобрела агрессивные формы под видом так называемой борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Режим, освященный нравственным авторитетом Победы, таким образом, получил передышку. Но противоречия, созданные игрой на свободе и национализме, игнорирование внутренней логики этих великих основополагающих начал любого общества делали передышку кратковременной.

Власть, по-видимому, тогда и сама не осознавала, что к утаиваемому и плохо освещенному память возвращается постоянно. "Страдания памяти" возникают не столько от пережитого ужаса, сколько от невозможности его объяснить.

Примечателен призыв Сталина (в одной из речей перед избирателями Сталинского округа Москвы) подвергнуть победителей критике и проверке, нужными для дела и для самих победителей, дабы они не зазнавались. Причастность к Победе не давала права на исключительный статус. Данная установка транслировалась на все этажи советского общества. Причем наверху спрос с победителей был гораздо жестче, чем внизу. Адресные репрессии в отношении армейской верхушки должны были продемонстрировать, кто подлинный Хозяин и творец Победы.

Таким образом, до 1953 года в восприятии Победы существовала парадоксальная ситуация. Ее официозное декларативное прославление шло бок о бок с официозной же - но не заявленной открыто, подразумеваемой и обрамляемой прозрачными намеками - девальвацией. Пространство памяти оказалось законсервированным до наступления новой политической конъюнктуры.

1955: локализация пространства памяти

Десятилетие Победы стало не просто первым юбилеем, но и первым опытом целенаправленного переформатирования пространства памяти под новые идеологические потребности. На повестке дня стояла задача масштабной дискредитации Сталина и, следовательно, связанной с его именем мифологии. Глубинные различия между довоенными и послевоенными образами вождя, его стилистикой и проектным видением перспектив развития как самой власти, так и руководимого ею общества, делали 1945 год фактически системообразующим каркасом сталинизма. Поэтому десакрализация Сталина неминуемо должна была означать и десакрализацию Победы. Несмотря на то, что сам он и инициировал десакрализацию.

Уже 9 мая 1953 года, спустя два месяца после смерти Сталина, слова "День Победы", "Победа" не появились в газетных "шапках" и были упомянуты лишь в традиционном приказе министра обороны. Юбилейный же май 1955 года, когда до XX съезда оставалось менее года, стал как бы генеральной репетицией подготавливаемого поворота - обличения Сталина при сохранении в незыблемости сотворенной им идеократической системы властвования.

В данной ситуации память о войне и одержанной в ней Победе, память, устойчиво ассоциировавшаяся с образом Сталина, должна была подвергнуться своеобразной стерилизации. Пространство памяти необходимо было локализовать на сюжетах, которые замыкались бы на покойного вождя лишь опосредованно или же вовсе не имели к нему отношения.

С этой точки зрения режиссура первого юбилея выглядела оптимальной. Главным ритуальным действом празднования стало состоявшееся 8 мая торжественное заседание советской партийно-государственной верхушки в Большом театре. На этом заседании впервые после смерти Сталина были расставлены новые акценты в официальной трактовке Победы.

Во-первых, обращает на себя внимание выбор докладчика для основного выступления. Им стал не кто-то из первых лиц (пожелавших, видимо, заранее дистанцироваться от события, устойчиво связанного в общественном сознании с именем Сталина), а всего лишь один из военных функционеров - первый заместитель министра обороны и главком Сухопутных войск Иван Конев. Фигура эта, безусловно, известная, была все-таки не настолько встроена в сталинскую мифологию Победы, как тогдашний министр обороны Георгий Жуков. К тому же выставление в качестве докладчика второго, а не первого лица в служебной иерархии военного ведомства изначально занижало статус и самого доклада.

Более того, сам текст доклада Конева совершенно нетипичен для победной риторики, которая будет сопровождать празднование 9 мая вплоть до наших дней. Первый заместитель министра обороны говорил исключительно о военных аспектах Великой Отечественной и одержанной в ней Победы. Таким образом, как корпоративная принадлежность самого докладчика, так и зачитанный им текст в известной степени локализовали пространство памяти именно на военной - хотя и значимой, но все-таки прикладной по своему содержанию - стороне праздника.

Во-вторых, в контексте подобной локализации естественно прозвучала и локализация роли самого генералиссимуса. Конев назвал Сталина

стр. 34

всего лишь председателем Государственного комитета обороны и Верховным главнокомандующим (низведение вождя до конкретной командно-управленческой роли звучало в унисон с общей установкой на деидеологизацию Победы), который-де "был назначен" на этот пост "решением Центрального Комитета и советского правительства". Имя Сталина прозвучало в докладе один раз, и то после подчеркивания заслуг как действующих руководителей (Хрущева, Булганина, Ворошилова, Кагановича), так и уже скончавшихся к тому времени (Жданова и Щербакова). Названный "комплект" фигур соответствовал сложившемуся на тот момент балансу группировок, влияний и наследников определенных кланов и тенденций. А главное - являлся коллективным вождем, выдвигавшимся на место бывшего вождя.

Примечательна еще одна локализация пространства памяти на событии, никоим образом с Победой не связанном. 7 мая 1955 года, то есть накануне упомянутого заседания, также в Большом театре состоялось торжественное мероприятие, посвященное 200-летию Московского университета. МГУ наградили орденом Трудового Красного Знамени, и в тот же день на Ленинских горах, близ недавно отстроенного главного здания университета, произошло событие, по жанру вообще несвойственное стилистике советской жизни, - приуроченный к юбилею корпоративный митинг студенческой молодежи. Пресса уделила празднованию университетского юбилея колоссальное внимание, сопоставимое по масштабу с освещением мероприятий 9 мая.

Совершенно различные действа в Большом театре шли одно за другим. Данный факт не мог не ослабить знаковой насыщенности собственно победных торжеств. Размах же народного соучастия в обоих мероприятиях оказался несопоставимым. В отличие от массового митинга на Ленинских горах, гуляния на День Победы в московских парках имели рассеянный характер. Если же еще принять во внимание, что в День Победы военного парада на Красной площади не было, так как в соответствии с устоявшейся традицией он был проведен 1 мая, то "размазанность" праздничного настроя по событиям и датам, не причастным к Победе, впечатляет. Не остается сомнения в изначально заданной и инсценированной диффамации первого рубежа знакового для страны исторического события. Власть сделала все, чтобы десятилетний юбилей "сталинской" Победы не заметили.

1965: прорыв в пространство жизни

С октября 1964-го номинально началась другая эпоха, но фактически еще несколько лет осмысливалось, переваривалось то, что досталось в наследство от "субъективизма-волюнтаризма". На различного рода совещаниях, прошедших накануне двадцатилетия Победы, секретарем ЦК Петром Демичевым были сделаны знаковые заявления: "Мы навязчиво говорим о культе Сталина. Решение ХХ съезда было правильное. Но нельзя сваливать все на мертвого Сталина"; "Один день Ивана Денисовича" Солженицына - это патология".

После смещения Хрущева кампания против Солженицына стала набирать силу - на закрытых собраниях и инструктажах слушателям объявляли, что он изменил Родине, попал в плен, служил полицаем. А вскоре после юбилея будет запрещен его роман "В круге первом" и одновременно арестованы Юлий Даниэль и Андрей Синявский. Многое тогда прояснила фраза, произнесенная начальником ГлавПУРа генералом Алексеем Епишевым: "Там в "Новом мире" говорят, подавай им черный хлеб правды. А на кой черт она нам нужна, если она невыгодна".

В конце апреля 1965-го на рассмотрение ЦК КПСС были внесены тезисы к 20-летию Победы, подготовленные в Институте марксизма-ленинизма под руководством Петра Поспелова. В этих тезисах содержались положения, которые можно было расценить как косвенную реабилитацию Сталина. Неизвестно, как протекало в Президиуме ЦК обсуждение этих документов. Во всяком случае, если судить по результатам, то при обсуждении вопроса о Сталине возобладала умеренная точка зрения. Тезисы Поспелова не были приняты, и в печати не появилось никаких официальных тезисов ко Дню Победы.

К юбилею был подготовлен заключительный, 6-й том "Истории Великой Отечественной войны". В нем, в частности, приводилась численность общих людских потерь Советского Союза - 20 млн. человек. И хотя такое количество потерь устно официально называлось с 1961 года, Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати СМ СССР не давало разрешения на опубликование этих данных. Санкцию дали лишь после вмешательства ЦК.

С шеститомником связан и другой примечательный факт: в вышедших первых пяти томах опальный Жуков упоминался 16 раз, а Хрущев - 126. Поэтому в 6-м томе именной указатель благоразумно не поместили. А опала "маршала Победы" сменилась на милость: Жукова стали приглашать на различные торжественные собрания, тогда же ему

стр. 35

поступило предложение от издательства АПН опубликовать мемуары.

Стоит ли поэтому говорить, что на фоне разительных идеологических перемен двадцатилетие Победы во всех отношениях резко контрастировало с первым юбилеем. Несмотря на то что прошло всего полгода после смены власти, официальное отношение к Отечественной войне обрело принципиально иную окраску. Статус самого праздника изменился до неузнаваемости. Отныне официальные доклады на торжественных заседаниях, посвященных юбилейным вехам Победы, стали исключительной прерогативой первых лиц. Сами же тексты превратились чуть ли не в программные документы, в которых собственно само юбилейное событие являлось поводом для того, чтобы в очередной раз расставить акценты в официальном видении внутренней и внешней политики.

Пространство памяти, соотносимое с восприятием и смысловым наполнением праздника, начало преодолевать искусственную локализацию на частных, вспомогательных или вовсе посторонних событиях и стремительно разрастаться до пределов пространства самой жизни. Очевидно стремление нового режима застолбить это пространство метками с победной символикой, освятить такой символикой повседневность даже в самых, казалось бы, тривиальных ее проявлениях.

В данном смысле событиями одного ряда выглядели выпуск в обращение новой рублевой монеты с изображением памятника советскому воину-освободителю в берлинском Трептов-парке и провозглашение Брежневым в торжественном юбилейном докладе дня 8 марта нерабочим. На первый взгляд, оба эти факта не представляют собой ничего исключительного, выбивающегося из обоймы ординарных пропагандистских приемов. Однако если взглянуть на данные события именно сквозь призму своеобразной экспансии пространства памяти в пространство жизни, то их значение приобретает совершенно особый смысл.

Рублевая монета - ежедневный расходный бюджет для подавляющей части тогдашнего работающего населения. Налицо и ассоциативное сходство нового юбилейного рубля с медалью. Такая "медаль", становясь в буквальном смысле слова разменной монетой повседневной жизни советского человека, отнюдь не понижала свой ритуальный статус, но, напротив, как бы героизировала обыденность, в каком-то смысле укрепляя чувство Победы в дне сегодняшнем.

Аналогично расшифровывалось и превращение Международного женского дня в выходной. Казалось бы, данный шаг выглядел несколько неуместным, смешивающим различные образы, даже несмотря на усиленно муссируемый тезис о трудовых подвигах советских женщин и их вкладе в дело Победы как в тылу, так и на фронте. Но в данном случае на первое место выходил даже не сам праздник 8 марта, но его трансформация из дня будничного в праздничный, нерабочий. И все это - под сенью Победы, по санкции 9 мая.

Конечно, подобная связка образов Победы и поздравления женщин не могла утвердиться в памяти надолго - хотя бы из-за различной эмоциональной окраски праздников. Однако провозглашение данного решения в юбилейном докладе воспринималось именно как существенный штрих к новой (как бы сказали позже, - "с человеческим лицом") интерпретации Дня Победы.

Еще одним шагом, характеризующим затеянный властью прорыв пространства памяти в пространство жизни, стала своеобразная сакрализация самой среды обитания народа. Именно на двадцатилетие Победы утверждено почетное звание "города-героя" и произведены первые его присвоения Москве, Ленинграду, Волгограду, Киеву, Севастополю, Одессе, а также Брестской крепости (звание "крепость-герой"). Образ героя перестал быть сугубо персонифицированным. Учреждение подобного "клуба" особо отличившихся в годы Великой Отечественной городов стало как бы новым, реализованным спустя столетия "изданием" Святой Руси. В обоих случаях объектом сакрализации оказывалась не конкретная личность, но сама земля, ойкумена, прославившаяся подвижничеством или - что то же самое - подвигом. Смысл такой сакрализации в обоих случаях - исторжение конкретного человека из опутывавшей бытовой обыденности и погружение в особый мир, где господствуют иные ценности и мотивации. При всей глубинной разнице между напряженным духовным опытом русского Средневековья и пропагандистскими технологиями брежневской эпохи в обоих случаях сакрализация пространства жизни играла важную роль в воспитании личности. В секулярное советское время именно память брала на себя функции, прежде относившиеся к сфере религиозного опыта.

Новой Святой Руси требовалась и подобающая организация ритуального пространства. Спустя два года после юбилея Победы у стен Кремля возник первый "алтарь" складывавшегося культа - Могила Неизвестного солдата. Зажженный здесь (кстати, самим Брежневым - будто верховным жрецом) Вечный огонь был не первым в нашей стране, но третьим - после Марсова поля в Ленинграде и Малахова кургана в Севастополе. Однако именно после открытия мемориала в Александровском саду подобные сооружения, композиционно оформлявшие Вечный огонь, стали возникать в различных населенных пунктах Советского Союза, причем независимо от их статуса. В стране действительно образовалось как бы единое и унифицированное пространство памяти, представлявшее собой систему стольных градов ("городов-героев") и храмовых сооружений (мемориалов). Отдельные мемориалы представляли собой целые комплексы мегалитов, организовывавших огромные ландшафты.

Поначалу такие комплексы возникали в Восточной Европе, скорее как наши политико-культурные форпосты

стр. 36

(воин-освободитель в Трептов-парке, "Алеша" в Болгарии). Возведенный в середине 60-х комплекс на Мамаевом кургане представлял собой уже именно архитектурно-скульптурную организацию пространственного ландшафта памяти, исполненного серией образов с очевидными религиозными аллюзиями - взять хотя бы богородичный подтекст центральной фигуры комплекса, Родины-матери.

Двадцатилетний юбилей Победы ознаменовался и другими новшествами, например Минутой Молчания и Парадом на Красной площади. Однако если традиция Минуты Молчания стала непременным атрибутом каждого Дня Победы, то с парадами получилось сложнее. В советское время они так и не прижились на 9 мая, оставшись неизменным элементом празднования 7 ноября. И дело здесь не в том, что двух ежегодных парадов было бы слишком много. Советский режим никогда не принимал в расчет затраты, если они оказывались идеологически оправданными. Думается, что в отказе от ежегодных парадов 9 мая и сохранении их на 7 ноября проявилось глубинное противостояние обоих праздников - базовых для советского режима. Если 7 ноября мы праздновали создание новой политической системы, то 9 мая по идее должно было стать не только событием, подтвердившим жизнеспособность этой системы, но и началом ее качественно нового существования. Последнее в чем-то удалось сполна (например, космос), но в широком социальном смысле ожидания подлинно новой жизни, дарованной Победой, явно зависали. Праздник консервировался исключительно как ритуальный, и приоритет (а вместе с ним и парады) остался за 7 ноября.

Вместе с тем именно Победа фактически становилась единственной легитимацией советского строя. После темной истории со смещением Хрущева власть пыталась укрепиться в том числе и за счет масштабного расширения пространства памяти. Заявленный в 1965 году проект такого расширения не имел четкого конечного целеполагания, но лишь обозначал магистральное направление.

1975: в контексте "строек коммунизма"

Несмотря на то что следующий юбилей Победы отмечался при том же режиме, что и предыдущий, между ними было мало общего. Вместо размаха и помпезности 1965 года - минимализм 1975-го. Официозная часть мероприятий 9 мая свелась к возложению венков к Мавзолею и Могиле Неизвестного солдата.

стр. 37

Новые акценты в интерпретации юбилея, как и прежде, были расставлены в докладе Брежнева с весьма характерным названием - "Великий подвиг советского народа". В преддверии принятия новой Конституции, в которой предполагалось подчистить устаревшие классовые дефиниции и активно использовать более широкое и обтекаемое понятие народа, юбилейный доклад генсека служил чем-то вроде апробации обновляемого идеологического языка. Тем более что повод для рассуждений о советском народе был, пожалуй, наиболее удачным и беспроигрышным. Великая Отечественная действительно переплавила разномастное в социальном и национальном отношениях население Советского Союза в единую общность.

Еще одним знамением времени, отразившимся в докладе Брежнева, стало активное обращение к молодежи как наиболее деятельной и активной части общества. Движение стройотрядов, освоение новых месторождений - то есть явления, буквально на глазах преображавшие страну, - творились руками молодого поколения. "Вся наша страна, по существу, - огромная стройка", - афористично заметил генсек в юбилейном докладе. Пространство жизни, в которое со времени двадцатилетнего юбилея Победы стремилось разрастись пространство памяти, обрело к середине 70-х вид стройплощадки. Соответственно и символика победных торжеств обрела молодежно-стройотрядовские черты. Кульминацией развернувшегося незадолго до юбилея общесоюзного начинания под лозунгом "Работать за себя и за того парня" стала манифестация столичной молодежи 9 мая 1975 года на Красной площади.

Событие это выглядело поистине незаурядным. При всей своей вышколенности и отрепетированности молодежная манифестация заметно отличалась от традиционных демонстраций трудящихся хотя бы энергетикой. В преддверии запланированных на лето того же года Хельсинкского совещания и стыковки в космосе советского "Союза" с американским "Аполлоном" подобная стилистика победных торжеств являлась своего рода превентивным наступательным внешнеполитическим маневром. И - надо сказать - маневром, сполна оправдавшим возложенные на него надежды.

1985: в предчувствии перемен

С приходом к власти Горбачева неизбежность перемен ощущалась повсеместно. Однако на праздновании сорокалетия Победы наступление "политической весны" не отразилось. Точнее, отразилось самым несуразным образом. Новый генсек впервые после многолетнего перерыва в юбилейном докладе помянул Сталина. Причем именно помянул, сказав фразу, полностью соответствовавшую объективной реальности: "Гигантской работой на фронте и в тылу руководили партия, ее Центральный Комитет, Государственный комитет обороны во главе с Генеральным секретарем ЦК ВКП(б) Иосифом Виссарионовичем Сталиным". Симптоматично, что даже это совершенно обезличенное, формальное и лишенное какой-либо политической оценки упоминание имени вождя вызвало продолжительные аплодисменты, а о Горбачеве пошла молва как о сильном политике, не побоявшемся после длительного замалчивания назвать имя Сталина. Вкупе со слухами о готовившемся тогда возвращении Волгограду имени Сталинград эта обмолвка накануне 9 мая на какое-то время сформировала представление о заявленной на недавнем Пленуме перестройке как о продолжении андроповского "закручивания гаек".

Ритуальной новацией сорокалетнего юбилея стало возобновление парада на Красной площади. Причем на этот раз в прохождении строем мимо Мавзолея приняли участие не только представители военно-учебных заведений и родов войск, но и ветераны войны, а также подразделения, одетые в форму советских воинов времен войны. Данная особенность парада явилась знаковой: действо обрело театрализованные черты и соответственно существенно изменило статус.

Еще одной отличительной чертой первой горбачевской и одновременно юбилейной весны стали два субботника - помимо обычного, ленинского, еще один, состоявшийся между первомайскими праздниками и Днем Победы и приуроченный к юбилею. У дополнительного субботника был вполне прагматичный резон: между 1 и 9 мая получалось слишком много выходных, и сокращение количества нерабочего времени за счет объявления коммунистического трудодня явилось выходом из этой ситуации, хотя и непопулярным.

Самой же непопулярной чертой юбилея стало ожидание антиалкогольной кампании, начало которой новый генсек лично и в открытую приурочил именно к завершению юбилейных торжеств. Еще накануне Первомая в стране начался торгово-закупочный бум в винно-водочных магазинах. Повсеместно утвердилась установка отметить День Победы и помянуть павших "по-настоящему" в последний раз. Столица и крупные города в одночасье оказались наводненными как бы самиздатовскими ксерокопиями доклада о катастрофическом положении в стране в связи с ростом пьянства и алкоголизма. Обращали на себя внимание и политические акценты якобы самиздатовского материала. Главным виновником спаивания советского народа там назывался Троцкий. Своеобразным отголоском такого стихийного антитроцкизма нового режима стали яркие и образные обличения Троцкого, прозвучавшие в докладе Горбачева два года спустя, на семидесятилетнем юбилее Октябрьской революции.

В целом же в 1985 году пространство памяти по-прежнему доминировало в пространстве повседневной жизни советского человека. В этом космосе ценностей и мотиваций не было места прагматике, однако остро ощущалась потребность каких-то, пускай и не артикулированных сверху, перемен.

Прорыв в осмыслении истории войны пришелся на 1990 год, когда в одной из центральных газет 5 мая появилась статья с немыслимым по тем временам названием - "Украденная Победа". Смысл ее сводился к доказательству, что в войне действовали две переплетающиеся, но разнородные силы: народ и система, олицетворяемая сталинским режимом. В первый период система оказалась основной силой, правда малоэффективной. Ей

стр. 38

ничего не оставалось, как на время отойти, приспособиться, дать народу развернуться во всей его мощи. Эта главная действующая сила заплатила за Победу миллионы жизней. Обе силы внесли вклад в разгром врага: если сила народная освобождала, то сила системная, идущая вослед, тотчас заключала освобожденных в стальные объятия. Так и Победа была перехвачена на финальном этапе. Народ из главной, одухотворенной силы автоматически вернулся в ряд орудий, инструментов. И трагизм состоял в том, что это было почти неизбежно: народ не имел ни социальной связанности, ни правовых механизмов, которые помогли бы прогнать обанкротившееся правительство в 41-м, не отдать ему Победу в 45-м. Система лихорадочно задраивала приоткрытые в войну люки - дабы не допустить взрыва изнутри.

Острая дискуссия по поводу "Украденной Победы" провела водораздел между ветеранами - носителями парадной и подлинной памяти о войне. Первые хотели бы, чтобы Горбачев призвал к ответственности авторов за клевету на советскую действительность, издевательства над памятью о войне. Вторые выражали признательность за восстановление памяти и чести погибших и "возвращение Победы" тем, кто ее действительно выстрадал и заслужил.

Однако власть демонстрировала откровенное пренебрежение к выпестованному ею же пространству памяти, не смогла или не захотела овладеть, пожалуй, наиболее эффективной для нашего менталитета технологией управления - через держание и целенаправленное конструирование этого пространства. Симптоматично, что коллапс режима произошел в тот год, когда празднование Дня Победы явилось разменной монетой в противостоянии "ретроградного" союзного Центра и молодой "демократической" российской власти.

1995: в пространстве симулякров

Даже после распада Советского Союза День Победы остался, пожалуй, единственным праздником прошлой эпохи, который по-прежнему отмечался - в том числе и на официальном уровне.

Впрочем, в первое время после распада СССР Победа как один из краеугольных камней советского прошлого подверглась массированной дискредитации. В 1992-м огромным тиражом выходит "нефантастическая повесть-документ" Виктора Суворова "Ледокол" с версией о подготовке Сталиным агрессивной войны против Германии. Она расколола не только историков, но и многомиллионную читательскую аудиторию. Демифологизируются подвиги 28 гвардейцев-панфиловцев и Александра Матросова. Появляются работы о массовом коллаборационистском движении, в том числе службе сотни тысяч русских, украинцев и представителей других национальностей в вермахте и частях СС, работе во вспомогательной полиции и органах оккупационной администрации.

По мере усиления патриотической риторики и ориентации режима Ельцина вал разоблачений под вывеской поиска "правды истории" стал спадать, зато значение празднования 9 мая вновь начало усиливаться. Когда же подошло

стр. 39

время полувекового юбилея Победы, российская власть решила превратить эту дату в масштабную акцию собственной презентации, имея в виду маячившие впереди очередные президентские выборы 1996 года.

Столь помпезно и официозно День Победы еще никогда не отмечался. При этом официальная идеология празднования оказалась целиком заимствованной из советского прошлого. Кремлевские политтехнологи попросту не стали вшивать в уже устоявшуюся и обкатанную на протяжении предыдущих десятилетий структуру памяти новые акценты из рыночной эпохи. Единственное, на что тогда отважились пойти, так это на перенесение героики Великой Отечественной на проводившуюся с декабря 1994 года операцию российских силовых структур в Чечне. Этим переносом было оправдано и широкое задействование участников этой операции в парадах и других торжественных мероприятиях.

Власть не только повторила, но и значительно дополнила прежний советский сценарий празднования Дня Победы. Спустя десять лет после предыдущего - сорокалетнего - юбилея на Красной площади состоялся парад. Восстановление Воскресенских ворот сделало невозможным участие в параде военной техники. Поэтому было решено не отказываться от столь зрелищного мероприятия, но провести его на Кутузовском проспекте, рядом с достроенным (еще одна впечатляющая акция ельцинского режима) комплексом Музея Победы на Поклонной горе.

Однако был и еще один аргумент в пользу проведения именно такого двойного парада, и этот аргумент являлся целиком и полностью продуктом своей эпохи. Прибывшие на празднование полувекового юбилея Победы лидеры ведущих мировых держав не сочли бы для себя возможным становиться даже невольными участниками демонстрации современной военной техники чужого государства. Поэтому разнесение во времени и пространстве двух парадов - строевого и военной техники - обусловлено и соображениями международного политеса.

За превращение Москвы в центр буквально международного празднования полувекового юбилея окончания Второй мировой войны власти пришлось заплатить высокую цену. Лидеры Запада, прибывшие в российскую столицу прежде всего для того, чтобы продемонстрировать поддержку Ельцину, имея в виду перспективу президентских выборов 1996-го, превратились, по сути, в главных героев дня. Именно к ним оказалось прикованным внимание и власти, и прессы.

Доходило до смешного. При подготовке кремлевского приема никак не могли выстроить логику рассаживания за столом высоких гостей. Наконец, решили разместить их тем ближе к Ельцину, чем дольше они занимали свои посты. По иронии судьбы, рядом с российским президентом оказался германский канцлер.

После нескольких лет официозного нигилизма к советскому прошлому столь же официозный поспешный возврат к прежним ритуалам и церемониям, причем с задействованием знаковых фигур советской эпохи, производил сильное впечатление. В особенности это касается обоих парадов. Парад на Красной площади принимал Маршал Советского Союза Виктор Куликов. Как и в 1985-м, в парадном строю прошли не только нынешние военнослужащие, но и ветераны, для которых разработали специальную форму - мужскую и женскую. Более того, в парадный ритуал на Красной площади оказался идеально вписанным и Мавзолей Ленина - сооружение, несколько лет перед этим предаваемое анафеме официальными лицами государства начиная с самого высокого уровня. Президент, премьер и спикеры обеих палат Федерального собрания принимали парад, расположившись на Мавзолее, подобно членам Политбюро. Правда, тогда, в 1995-м, данное сооружение "реабилитировали" лишь частично, исключительно в качестве удобной трибуны - надпись "Ленин" была стыдливо задрапирована.

Подлинное возрождение Мавзолея случилось год спустя - 9 мая 1996-го. Теперь уже Ельцин стоял на трибуне один, остальные - ярусом ниже, на боковых площадках. Даже Сталин не позволял себе столь явного знакового выпячивания собственной персоны. Советские ритуалы вообще всячески демонстрировали, будто первое лицо - не отдельная, пусть и уникальная во всех отношениях, личность (генсек), а коллектив избранных (Политбюро и - в меньшей степени - ЦК). Ельцин же, как бы напротив, подчеркивал, что он сейчас - не столько президент, сколько Верховный главнокомандующий, принимающий парад своей армии. Его коллеги по участию во власти - люди сугубо гражданские и поэтому не смеют находиться рядом. Они, словно свита, должны почтительно отступить от священной особы военного вождя. Имперские аллюзии действа очевидны. Более того, фамилия (точнее, партийный псевдоним) человека, погребенного в Мавзолее, на этот раз была оставлена открытой, видимо, для подтверждения полной и окончательной реабилитации советского периода как неотъемлемой части единой и неразрывной исторической традиции.

Можно, конечно, рассматривать затеи с Мавзолеем в контексте аналогичных предвыборных трюков 1995 - 1996 годов - "воссоединения" с Белоруссией, придания знамени Победы статуса государственного флага, появления на полуофициозном телеканале ОРТ откровенно проельцинской аналитической передачи "Дни" известного прежде оппозиционностью к режиму Александра Невзорова. К тому же год спустя, в 1997-м, президент не только отказался 9 мая вновь подняться на Мавзолей, но и опять заговорил о необходимости его ликвидации. Все это доказывает, что власть воспринимала празднование Дня Победы как очередную пиар-акцию, оценивая ее результативность применительно к конкретному моменту и поставленной задаче.

Безусловно, и раньше для официальных ритуалов был характерен подобный технологизм. Однако при этом сохранялась по крайней мере видимость серьезного отношения к подобному действу. Теперь же чуть ли не в открытую признавалось

стр. 40

исключительно пропагандистское значение этой помпезной акции.

Власть даже не смогла должным образом извлечь символические дивиденды из юбилея Победы для идеологического обеспечения чеченской кампании, да и вообще хотя бы для самой общей мотивационной поддержки российских Вооруженных сил. В угоду прибывшим на юбилей западным гостям боевые действия в Чечне были в очередной раз приостановлены, за что потом - также в который раз - пришлось заплатить человеческими жизнями. А впечатляющий парад военной техники на Кутузовском проспекте, в котором участвовали относительно новые и находящиеся ныне на вооружении образцы, стал фактически реквиемом для погибающего отечественного оборонно-промышленного комплекса.

Декоративность юбилейных торжеств, попытка с их помощью отвлечь внимание от катастрофического положения дел в стране в целом и в сфере ее безопасности в частности проявились и в знаковых событиях, последовавших за праздниками. 24 июня 1995 года, в день полувекового юбилея легендарного парада Победы, на котором гитлеровские знамена и штандарты были повержены к подножию Мавзолея, Россия переживала шок от нападения бандитов Басаева на Буденновск и от унизительных телефонных переговоров премьера с их главарем. В декабре того же года трагическая катастрофа на российской военной базе в Камрани унесла жизни нескольких летчиков из пилотажной группы "Русских Витязей", пролетевшей над Кутузовским проспектом в финальной части парада военной техники.

Репертуар телеканалов в дни празднования 50-летия Победы оказался заполненным хорошо знакомыми советскими фильмами о войне, причем не только традиционными для 9 мая заключительными сериями эпопеи "Освобождение". После нескольких лет практически полного господства на экранах второсортного импорта погружение в доельцинскую эпоху производило сильное впечатление. Не обошлось без курьезов. Так, накануне 9 мая были в один день друг за другом показаны все двенадцать серий "Семнадцати мгновений весны". Сбылась давняя мечта зрителей, забрасывавших Останкино подобной просьбой на протяжении двадцати с лишним лет, прошедших со времени первого показа фильма Татьяны Лиозновой. Демонстрировались не только полюбившиеся фильмы, но и запавшие в душу программы. В частности, повторили "Голубой огонек" от 9 мая 1975 года и легендарный концерт Клавдии Шульженко в Колонном зале Дома союзов.

Очевидно, что столь откровенное обращение к трогательным и дорогим образам прошлого должно было - по замыслу лиц, режиссировавших этот юбилей, - хотя бы как-то оттенить искусственность празднования, несоответствие его идеологии тяжелой ситуации, в которой находилась страна из-за растущей инфляции, усугублявшейся бедности подавляющей части населения, не затухающего на Северном Кавказе очага напряженности. В этом смысле навеянные с телеэкрана ностальгические воспоминания оказывали неоценимую услугу - взращивали настрой искренности и проникновенности, волей-неволей переносившийся и на окружающую действительность. Данную особенность юбилея точно подметил тогдашний главред "Независимой газеты" Виталий Третьяков, назвавший 9 мая "неофициальным днем памяти по Советскому Союзу".

Полувековой юбилей Победы оставил по себе противоречивое впечатление. С одной стороны, пространство жизни, много лет объятое пространством памяти, в одночасье оказалось пространством симулякров. И получилось так, что именно память, оставшись, по сути, единственным источником живой творческой энергии посреди выхолощенных образов, начала одухотворять их, преодолевая бутафорскую натуру и наделяя содержательным смыслом и самостоятельным значением. С другой стороны, праздник все же состоялся. Не сбылось гамлетовское пророчество - "связь времен" не порвалась. Более того, ключевую веху советской истории не только полностью реабилитировали, она обрела своего рода системообразующее для государственности РФ значение. 9 мая стало нашим новым 7 ноября, а парад в День Победы - с тех пор обязательный элемент этого праздника.

2005: в пространстве официозного минимализма

С приходом Путина память о Победе претерпела странную мутацию - во многом аналогичную той, которую испытал и сам нынешний режим. Эта мутация становится особенно заметной, если сравнить две инаугурации Путина, состоявшиеся накануне 9 мая.

Инаугурация 2000 года проходила в обстановке откровенного отождествления новоизбранного президента как бы с самим духом Победы. К этому времени уже фактически завершилась собственно войсковая часть контртеррористической операции в Чечне, и эта локальная, но нелегкая и чрезвычайно значимая для РФ победа выглядела как бы отблеском той, главной Победы 1945-го. Также незадолго до инаугурации и соответственно до 9 мая Путин подписал Военную доктрину государства - первый за всю нашу более чем тысячелетнюю историю документ подобного рода. И по содержанию, и по времени утверждения эта доктрина

стр. 41

дополняла образ сильного Верховного главнокомандующего и делала его сопричастным ауре Дня Победы.

Но спустя четыре года, на следующей инаугурации, состоявшейся также накануне 9 мая, - совершенно другой президент. Точнее, совершенно другой пиар того же самого президента. Никаких знаковых увязок инаугурационных торжеств с приближающимся Днем Победы. Сам инаугурационный ритуал поражал не минимализмом. Последний как специфическая путинская стилистика политического действия стал к тому времени нормой Кремля. Удивительно выглядело курьезное новшество инаугурации - торжественное прохождение, причем как пешим, так и конным строем, по Соборной площади военнослужащих Президентского полка в парадной форме, представляющей собой ремейк русской амуниции XIX века. Эта декоративная державность и имперскость будто бы преднамеренно контрастировали с состоявшимся 9 мая традиционным парадом, ставшим в последние годы весьма незатейливым. Здесь всего было понемногу: несколько дежурных фраз Верховного о значении Победы как эффективного опыта противостояния международному терроризму, камерный парад с гражданским министром обороны, немножко показательных строевых выступлений - и все. Создавалось впечатление, что инаугурационный парад на Соборной площади (парад, окрещенный общественным мнением "игрушечным" и "карманным", так как зрителем его был лишь сам президент) как бы противопоставлялся параду 9 мая.

Что же произошло? Неужели возрожденный и превращенный Ельциным в главный государственный праздник День Победы утратил при его преемнике такое значение?

Да, действительно, вместо крутого государственника ныне мы видим не менее крутого радетеля монетизации льгот. Причины столь очевидной перемены образа президента - предмет для особого разговора. Здесь же важно проследить, как синхронно с этой переменой трансформировалось и официозное восприятие Великой Победы.

Еще раз повторим - память о Великой Отечественной была остро востребована в первые месяцы президентства Путина прежде всего в ситуации второй чеченской войны. Однако очень скоро произошла явная подмена приоритетов.

Действительно, при Ельцине официозное - нарочитое и продиктованное вполне объяснимыми мотивами текущей внешнеполитической конъюнктуры - подчеркивание союзнического фактора в Великой Отечественной стало несколько неадекватным реальной роли Второго фронта. Но речь тогда могла идти лишь о некотором нарушении исторических пропорций. Союзнический аспект, хотя и начал выпячиваться несоразмерным образом, однако по-прежнему продолжал играть подчиненную, обеспечивающую роль. И тогда это вполне могло быть воспринято как естественный перекос в обратную сторону после несправедливого и практически абсолютного замалчивания в советское время роли союзников. Тем не менее на полувековой юбилей Победы высокие зарубежные гости приехали все-таки в первую очередь как руководители сегодняшних партнеров России, а не как вчерашние союзники.

При Путине же (и особенно после 11 сентября 2001 года) панегирическое возвеличивание союзников сконцентрировалось на формулировке, выворачивающей наизнанку прежнюю мотивацию. Теперь Вторая мировая (заметим, именно она, а не Великая Отечественная) стала обозначаться чуть ли не как своеобразная генеральная репетиция интернациональной борьбы с общим врагом. Кто же этот общий враг? В феврале 2003-го, на праздновании 60-летия Сталинградской битвы, Путин привел уподобление террористов нацистам 30 - 40-х годов.

Прагматическая аргументация президента понятна, и об этом он прямо заявил в январе текущего года на юбилее освобождения Освенцима. Такое уподобление способно в определенной степени приглушить свойственные европейскому общественному мнению двойные стандарты в отношении борьбы с терроризмом на Северном Кавказе. Отсюда - и призыв "отбросить все второстепенные разногласия и сплотиться против общего врага" по примеру того, как это было "в годы Второй мировой войны".

Пространство памяти оказалось подмененным одной из своих функций - актуализацией прошлого в контексте событий текущего момента.

Произошла эта подмена не сразу. В 2000 году в ярком и, без преувеличения будет сказано, героическом выступлении в Видяево перед родственниками моряков погибшего "Курска" (выступлении, из которого кремлевские имиджмейкеры смогли бы извлечь колоссальные дивиденды для Путина, будь оно соответствующим образом преподнесено и не окажись "трофеем" оппозиционных журналистов) президент активно прибегал к образам именно Великой Отечественной.

Американская трагедия 11 сентября 2001 года фактически - на тот момент - сняла международные претензии к России по поводу Чечни, однако одновременно сделала неизбежным встраивание нашей страны в международный антитеррористический пул под главенством США. В этой ситуации Великая Победа и стала лишь "генеральной репетицией" предстоящих спустя более полувека совместных союзнических контртеррористических операций.

В этом контексте обрел новое звучание тезис об "украденной Победе" - теперь уже в трактовке Александра Зиновьева: победители в холодной войне развернули тотальную фальсификацию истории с тем, чтобы отнять у победителей в Отечественной войне величайшую победу в истории "горячих войн".

Не явились ли в каком-то смысле горькой платой за подобный смысловой размен духа 1945-го унизительные знаковые пощечины, наносимые России ее нынешним врагом именно 9 мая - в 2002-м в Каспийске, а в 2004-м - в Грозном? Сегодня уже объявлено о беспрецедентных мерах безопасности в столице в предстоящий День Победы. Шокирующее впечатление произвело заявление командующего войсками специального назначения о готовности уничтожать пассажирские самолеты, захваченные террористами. Возникают

стр. 42

аллюзии вовсе не с победным маем 45-го, а скорее с тревожной осенью 41-го. Особенно если учесть обсуждаемое практически в открытую очередное "отступление" РФ на недавнем саммите в Братиславе.

В отличие от четкой и последовательно проговариваемой установки на преемственность между фашизмом и нынешним терроризмом и, следовательно, между антигитлеровской коалицией и сегодняшним международным партнерством России, иные смысловые акценты кремлевского восприятия Великой Победы поражают минимализмом и аморфностью. Власть избегает сильных знаковых акций. Например, обратное переименование Волгограда в Сталинград не отрицается в принципе, но считается преждевременным. Акцент с идеологии все чаще переносится на проблемы социального обеспечения ветеранов. Очевидна несуразность официальных заявлений на этот счет на фоне прокатившейся в начале текущего года по России "седой революции", направленной против монетизации льгот. Более того, в последнее время в повышенном внимании к участникам войны прочитывается и еще один крайне тревожный подтекст, проявившийся, в частности, в декабре минувшего года во время посещения президентом посвященного Московской битве военно-театрализованного представления на Алабинском полигоне Таманской дивизии. Зрелищность действа намного превосходила его смысловое наполнение. Но насторожил даже не этот, многократно усиленный электронными СМИ эффект действа. Обратила на себя внимание высказанная после представления одним из ветеранов мысль о том, что для большинства фронтовиков 60-летие станет последним в их жизни юбилеем и поэтому предстоящие торжества должны быть адресованы прежде всего им. Эти слова могли бы выглядеть частным мнением, не будь они высказаны в присутствии президента и, следовательно, обозначены как определенная установка.

Бесспорно, ветераны - главные герои праздника, но вовсе не единственные его адресаты и потребители. В последнем случае подобная локализация пространства памяти уничтожит День Победы как главный и консолидирующий общество праздник.

В 2003-м, на праздновании 9 мая в Туле, президент сказал: "В День Победы мы прикасаемся к обжигающей правде войны". Эта "обжигающая правда" сполна проявилась в полемике, развернувшейся на недавнем заседании в Орле Российского организационного комитета "Победа". Обращает на себя внимание отнюдь не растиражированное СМИ заявление генерала Валентина Варенникова о новых фильмах - "Штрафбат", "Московская сага", "Дети Арбата" - как о лживых. В конце концов даже "обжигающая правда войны" - у каждого своя. И генерал, не только прошедший Великую Отечественную, но и оказавшийся в преклонном возрасте политзаключенным, а затем в открытую, на правовом поле доказавший свою невиновность, имеет полное право на собственную правду. "Обожгло" на орловском заседании другое. Например, сорвавшая аплодисменты и произнесенная с явным подтекстом просьба того же Варенникова к главе Минсоцразвития хотя бы до праздника наложить мораторий на очередные реформистские инициативы его ведомства, а также Минобразования. Или пикирование с Михаилом Зурабовым московского мэра. И все это на глазах первого лица в государстве.

На совещании в Орле, пожалуй, впервые за последние годы столь явственно совпали два пространства - власти и памяти. Руководство страны формулирует концепцию юбилейных торжеств не просто как очередную пиар-акцию, но, скорее, как способ проведения на их волне конкретных управленческих решений. Память становится последним рубежом, за который нельзя отступать. Рубежом или страницей каталога? К примеру, каталога виртуальных игр по сюжетам Великой Отечественной, которых в последнее время появилось огромное количество. Безусловно, тревожное предчувствие каталогизации Победы сегодня висит в воздухе. Если это предчувствие оправдается, то 2005 год и правда станет последним юбилеем Победы.

* * *

Рассмотренный на материале предыдущих юбилеев опыт манипулирования памятью прошел полный круг возможного развития. Сначала - целенаправленная локализация пространства памяти, затем - его развертывание в пространство жизни и повседневности; далее - перенесение в сферу образов и отражений. Наконец, сейчас пространство памяти как бы вновь возвращается в пространство власти, однако уже на правах не объекта, но субъекта, причем чуть ли не определяющего и обеспечивающего легитимацию статусной политики. 60 лет власть манипулировала памятью в своих сугубо эгоистичных интересах, причем делала это, как правило, топорно и неэффективно. Нынешний режим - не исключение. Находясь в крайне затруднительном положении - как внутри страны, так и на международной арене, - он стремится прагматизировать то, что в принципе не поддается рациональному постижению.

Но память - не только бронза и гранит, нередко подавляющие грандиозными формами, но простое, негромкое человеческое слово, сказанное о тех, кто сражался и умирал. Память о Победе не может быть приватизирована режимом, как, впрочем, и такими новообразованиями "гражданского общества", как военно-исторические клубы, играющие в "войнушку" и коллекционирующие вперемешку советские ордена Славы и немецкие Железные Кресты.

Можно ли вообще создать идеальное пространство памяти? Наверное, нет, так же как и нельзя сконструировать идеальное пространство власти. Однако пространство власти доступно лишь немногим - большинство взирает на него со стороны. К пространству же памяти причастны все без исключения. И от того, как через каждую личность пройдет ныне линия фронта, напрямую зависит, станет ли 60-летний юбилей Победы последним или нет.

Постоянный адрес данной публикации: